# Картон

Василий Васильевич Капнист

В. В. Капнист Картон ПОЭМА, ТВОРЕНИЕ ДРЕВНЕГО КАЛЕДОНСКОГО БАРДА ОССИЯНА, СЫНА ЦАРЯ ФИНГАЛА ---------------------------------------------------------------------------- Джеймс Макферсон. Поэмы Оссиана James Macpherson The Poems Of Ossian Издание подготовил Ю. Д. Левин Л., "Наука", 1983 Серия "Литературные памятники" ---------------------------------------------------------------------------- События веков протекших! Деяния минувших лет! Воскресните в моих вы песнях. Журчание твоих, о Лора! чистых струй Прошедша времени мне память возвращает. Приятен слуху моему, О Гермалат! твоей дубравы шум унылый. Не видишь ли, Малвина! ты Скалы, вереском осененной? Три ели от ее низвесились чела; У ног излучиста долина зеленеет. Там, нежну вознося главу, Красуется цветок душистый. Уединенно там растет седый волчец И белыми на ветр летящими власами Зеленый устилает луг. Два камня, вросшие до половины в землю, Подъемлют мшистые главы. Пужливая оттоль в ночи уходит серна: Она там призрак бледный зрит, Священное сие всегда стрегущий место. - Два славны воины, Малвина! Лежат в ущельи сей скалы. События веков протекших, Деяния минувших лет! Воскресните в моих вы песнях. Кто сей, грядущий к нам из дальних чуждых стран Среди своей несметной рати? Морвенски знамена предшествуют ему; В густых его кудрях играет легкий ветр; Спокойный вид его войной не угрожает: Он тих, как луч вечерний, Сквозь тонки западны светящий облака На злачную долину Коны. Но кто, как не Фингал, Комгалов храбрый сын, Владыка подвигами славный? Он радостно холмы отечественны зрит И тысяще велит воскликнуть голосам: "Народы дальныя страны! На ратном вы кровавом поле Фингалом в бег обращены. Седящий на златом престоле Владыка мира слышит весть О гибели несметных в о ев: В очах его пылает месть. Ко сонму избранных героев Стремя укорну, грозну речь, Хватает он отцовский меч, Лежащий на златом престоле. Народы дальныя страны! На ратном вы кровавом поле Фингалом в бег обращены". Так бардов сонм воспел, входя в чертоги Селмы; Несметно множество светильников драгих, Отъятых у врага, средь сонма возжигают. Готовится огромный пир, И ночь в весельи протекает. "Но где же Клесамор? - спросил Фингал державный, Где Морны верный брат, в день радости моей? Уныл, уединен, Он дни свои влачит в долине шумной Лоры. - Но се я зрю его: он с холма к нам нисходит, Подобен быстрому коню, Гордящемусь своей и силой и красой, Когда по шуму легка ветра Товарищей своих он слышит издалече, И бурно на скаку Блестящу возметает гриву. - Да здравствует наш друг, могущий Клесамор! Почто так долго ты отсутствовал из Селмы?" - "Итак, - вождь Лоры отвечал, - Морвена царь течет со славой! Так в юности своей Комгал Торжествовал в войне кровавой. Чрез ток Карунский наводнен, В страну противных нам племен, Со мной он часто проносился: В войне наш острый меч стократ Багрился кровью супостат, И мира царь не веселился. - Но почто воспоминаю Времена сражений наших? Уж глава моя дрожаща Сединою серебрилась; Дряхлая рука отвыкла Напрягать мой лук упругий, И уж легкое насилу Я копье подъемлю ныне. О когда бы возвратилась Радость, дух мой ожививша, При любезном первом взгляде На прекрасную Моину, Белогруду, светлооку, Нежну чужеземну дщерь!" - "Повеждь нам, - царь вещал Морвена, - Печали юности твоей. - Уныние, как тьма сгущенна, Сокрывша дневных блеск лучей, Мрачит днесь душу Клесамора, На бреге, где шумяща Лора Течет извившись средь полей И предки где твои витали, Повеждь нам скорби юных дней И жизни твоея печали". - "В мирно время, - отвечает Клесамор ему, - Ко балклутским плыл стенам я белокаменным. Ветр попутный, раздувая паруса мои, Внес корабль мой во спокойну пристань Клутскую. Три дни тамо Рейтамир нас угощал в пирах; Там царя сего я видел дочь прекрасную. Медочерпна чаша пиршеств обходила вкруг, И Моину черноброву мне вручил отец. Грудь сей девы пене шумных волн подобилась; Взоры пламенны ровнялись с блеском ясных звезд, Мягки кудри с чернотою перьев ворона. Страстью мне она платила за любовь мою, И в восторгах мое сердце изливалося. Но внезапно к нам приходит иностранный вождь, Восхищенный уж издавна ее прелестьми. Ежечасно речь строптиву обращал он к нам. Часто в полы извлекая свой булатный меч, "Где, - гласил он, - где Комгал днесь пресмыкается? Сей могущий, храбрый витязь, - вождь ночных бродяг. Знать, стремится он к Балклуте с своим воинством, Что так гордо поднимает Клесамор чело". - "Знай, о воин! - вопреки я отвечал ему, - Что мой дух своим лишь жаром вспламеняется: Хоть от храбрыя дружины удален теперь, Но без страха и средь тмы врагов беседую. Велеречишь ты, заставши одного меня; Но мой острый при бедре меч сотрясается: Он стремится возблистать теперь в руке моей. Замолчи же о Комгале, мрачный Клуты сын!" - Воскипела буйна гордость - мы сразилися; Но он пал моей десницей. Брани громкий звук Лишь раздался на вершинах тока клутского, Копей тысячи блеснули супротив меня. Я сражался - сопостаты одолели нас. Я пустился на шумящи волны клутские; Над зыбями забелелись паруса мои, И корабль мой рассекал уж море синее. К брегу притекает скорбная Моина; Взор ее прелестный слезы орошали; Ветры раздували косы распущенны. Вопль ее унылый издали я слышал; В горести старался возвратиться к брегу; Но восточны ветры, паруса раздравши, Унесли корабль мой в бездну океана. С той поры злосчастной я не видел боле Ни потока клутска, ни драгой Моины. Во стенах Балклуты жизнь она скончала. Тень ее воздушну я несчастный видел, Как она во мраке тишины полнощной Вдоль шумящей Лоры близ меня неслася. Вид ее печальный был луне подобен, Сквозь несомы бурей облака смотрящей; В ночь, когда нам небо сыплет снег пушистый И земля безмолвна, в мраке почивает". - "Пойте, барды! - рек Фингал. - Пойте, в песнях возносите Блеск Моининых красот; Чрез пространство шумных вод Легку тень ее зовите. Пусть она на сих брегах С сонмами красавиц нежных, Живших средь героев прежних В славных древности веках, Пусть на светлых, безмятежных, Здесь почиет облаках. Пойте, барды! возносите Блеск Моининых красот; Чрез пространство шумных вод Легку тень ее зовите. Я видел сам огромные балклутские башни; Но пусты уж, оставлены их теремы были. Пожрал огонь с оградою высокие кровы. Народа глас не слышался, и стремленье Клуты С стези своей свратилося твердых стен паденьем. Седый волчец сребристую там главу возносит, И мох густый колеблется дыханием ветра, Из окон лишь пустынные выглядывают звери, Сквозь мрачный лист в развалинах разросшегось терна. Уж пусты днесь прекрасные чертоги Моины, Вселилося безмолвие в дому ее предков. - Возвысим песнь уныния, воздохнув, оплачем Страну иноплеменную, опустевшу ныне: Единым лишь мгновением она пала прежде; И нам, уже стареющим, скоро пасть приходит. Почто ж, о сын крылатых дней, почто зиздешь башни? Сегодня ты любуешься с теремов высоких, А завтра, вдруг налетевши, пустынные ветры В разваленных сенях твоих засвистят, завоют Вокруг полуистлевшего щита славных предков. Но бурный ветр пускай ревет; Дней наших славы не убудет: В полях сражений ввек пребудет Десниц победоносных след, А в песнях бардов слава наша. Возвысьте громкой арфы глас; Да вкруг обходит празднеств чаша, И радость да живет средь нас. Когда, о царь златых лучей! И твой свет некогда увянет; Коль некогда тебя не станет, Гордящеесь светило дней! Коль временно твое блистанье, Как жизни преходящей цвет: То славы нашея сиянье Лучи твои переживет". Так пел Фингал в своем восторге; И бардов тысяча вокруг, Склонившись на своих престолах, Внимали голосу его. Он сладок был, как звуки арфы, Весенним ветром приносимы. Любезны были, о Фингал! И пение твое и мысли. Почто я не возмог наследить Приятств и сил твоей души? Но ты в героях беспримерен; Сравниться кто возмог с тобой? Всю ночь пропели мы, и утро В веселии застало нас. Уж гор седых главы взносилися верх туч; Уже приятно открывалось Лазурное лице морей; И се, поднявшись, белы волны Вращаются вокруг скалы сей отдаленной. Из моря медленно подъемлется туман, Приемлет старца вид И вдоль безмолвный долины сей несется. Не движутся огромны члены Призрака страшного сего, Но нека тень его несет поверх холмов; Остановясь над кровом Селмы, Разлился он дождем кровавым. Один Фингал лишь зрел ужасный призрак сей; Тогда ж он предузнал своих героев смерть. Безмолвен, возвратясь он в свой чертог огромный, Снимает со стены тяжелое копье, И уж звучит броня на раменах его. Вокруг его встают все витязи Морвена, Друг на друга они в безмолвии глядят, И на Фингала все свой обращают взор. Они в чертах его зрят яростны угрозы И гибель сопостат в движении копья. Вдруг тысяча щитов покрыли перси их, И тысяча мечей булатных обнаженны, Чертоги осветя, сверкают уж в руках. Раздался в воздухе оружий бранных гром, Недвижны ловчих псы ужасный вой подъемлют. Безмолвно все вожди теснятся вкруг царя: Всяк, взоры устремя на грозный взор Фингала, Наносит на копье нетрепетную длань. "Морвенские сыны! - так царь вещал к дружине, - Не время пиршеством нам прохлаждаться ныне, Се туча брани к нам, как бурный вихрь летит, И с нею алчна смерть над сей страной парит, Я видел некую тень дружнюю; Фингала О битве предварить она сей день предстала. К нам вражья сильна рать несется на судах. Из волн вознесшихся я зрел неложный знак, Морвенским берегам опасностью грозящий. Да препояшет всяк меч, смерть врагам носящий, Десницы копьями, друзья, вооружив И предков шлемами чела приосенив, Да все покроются железными бронями И ополчатся в бой пред нашими холмами. Се буря брани к нам летит; и с сей зарей Глас смерти лютыя услышим над главой". Фингал перед челом неустрашимой рати Течет как некий страшный вихрь, Летящий пред грядой молниеносных туч, Когда они, на мрачном небе Простершися, пловцам предвозвещают бурю. На злачный Коны холм восшедши, стала рать. Морвена дщери зрят ее из низких долов, Подобную густой дубраве. Они предвидели младых героев смерть; Взирали с ужасом на море; Белеющимися волнами Тревожились они, Приемля их за отдаленны Ветрила чуждых кораблей, И токи слезные лились по их ланитам. - Восшедшу солнцу над волнами, Вдали узрели мы суда. Как моря синего туман, Приближились они и бранноносных воев На берег извергают. Меж ими виден был их вождь, Подобно как елень в средине стада серн. Весь щит насечен златом. Бесстрашно шествовал он к Селме; За ним его могуща рать. "Улин! - так рек Фингал, - навстречу чужеземцу Теки и предложи во мирных словесах, Что страшны мы на ратном поле; Что многочисленны врагов здесь наших тени; Что чужды витязи на пиршествах моих Осыпаны честьми и в отдаленных царствах Оружие моих великих кажут предков: Иноплеменники дивясь благословят Морвеновых друзей: зане слух нашей славы Наполнил целый мир, и даже в их чертогах Мы потрясли владык земли". Улин отшел. Фингал, склонившись на копье, Броней покрыт, взирал на грозна супостата, И тако размышлял о нем: "О как ты сановит и красен, О сын лазуревых морей! Твой меч - как огненосный луч; Копье твое - высока сосна, Пренебрегающая бурю; Твой щит - как полная луна; Румяно юное лице, И мягки вьющиеся кудри. Но может быть герой падет; И память с ним его увянет. Млада вдова на волны взглянет, И токи теплых слез прольет. Ей дети скажут: "Лодка мчится; Конечно, к нам несут моря Корабль балклутского царя". Она вздохнет, и сокрушится О юном витязе драгом, Что спит в Морвене вечным сном". Так Селмы царь вещал, когда певец морвенский Улин приближился к могущему Картону. Он перед ним поверг копье, И мирну возглашает песнь: "О чадо моря отдаленна! Прийди на пиршестве воссесть Царя холмистого Морвена Или спеши копье вознесть. В весельи дружелюбна пира Вкушающи с ним чашу мира Приемлют знамениту честь: На славу в их домах хранятся Оружия сих стран царей; Народы дальны им дивятся И чтят Фингаловых друзей. Зане мы с предков славны были; Все облаки, весь воздух сей Теньми противных населили И гордого царя земли В его чертогах потрясли. Взгляни ты на поля зелены, Могилы камни зри на них, Из недр возникшие земных, Травой и мохом покровенны: Все гробы наших то врагов, Чад моря и чужих брегов". "Велеречивый мирный бард! - ему возразил Картон, - Иль мечтаешь ты разглагольствовать с слабым воином? Ты приметил ли на лице моем бледный страха знак? Иль надеешься, вспоминая мне гибель ратников, Смерти ужасом возмутить мою душу робкую? Но в сражениях многочисленных отличился я; И в далекие царства слух о мне простирается. Не грози ты мне; и не здесь ищи робких, слабых душ, Чтоб совет им дать пред царем твоим покоритися. Я падение зрел балклутских стен; так могу ль воссесть В мирном пиршестве сына лютого того воина, Чьей десницею устлан пепелом дом отцов моих? Я младенцем был и не знал, о чем девы плакали; С удовольствием клубы дыма зрел, восстающие Из твердынь моих, и с веселием озираяся, Зрел друзей моих, убегающих по вершинам гор. Но младенчеству протекающу, как увидел я. Мох, густеющий на развалинах наших гордых стен, При всхождении утра слышался мой унылый вздох, И в тени нощной токи слез моих проливалися. Не сражуся ли, я вещал друзьям, с вражьим племенем? Так, о мирный бард! и сражуся с ним; отомщу ему. Пламень мужества днесь в душе моей возгорается". Вокруг Картона рать стеснилась; Все извлекают вдруг сверкающи мечи. Как огнен столп, средь их стоит их сильный вождь, В очах его блестит слеза; На память он привел падение Балклуты; Но вдруг скопившеесь в душе негодованье Воспламенило гнев его. Он яростны кидает взоры На холм, где наша сильна рать Во всеоружии блистала, И наклонившися вперед, Казалось, угрожал Фингалу. "Итти ли мне, - так царь Морвена размышлял, - Итти ли мне против героя? Препнуть ли шаг его, пока еще средь боя Себя он славой не венчал? Но бард веков текущих, Зря гроб его, речет: "Фингал Тму витязей могущих Был должен ополчить, Дабы победой бой решить". Никак, о бард веков грядущих! Ты славы не затмишь моей: Пусть юный витязь сей С моими витязьми сразится. Я буду зреть их бой; когда же судит рок. Что враг победой отличится, Тогда, как быстрый Коны ток, Фингал на битву устремится. - Кто хощет из вождей против Картона стать? - Воскликнул царь Морвена. - Героя копие, как сосна вознесенна, А на брегах несчетна рать". Стремится в бой Катул, могущий сын Лормара, И триста воев соплеменных Последуют его стопам. Но длань его слаба в сражении с Картоном: Он пал; рать в бег обращена. - Коннал возобновляет битву; Но преломил копье и в узы заключен, Картон преследует его бегущих воев. "О Клесамор! - вещает царь, - Где сильныя руки копье? Без гнева можешь ли во узах зреть Коннала, На Лорском берегу с тобой живуща друга? Восстани во броне блестящей, Сподвижник моего отца! Да ощутит балклутский витязь Морвенских мужество сынов". Сотрясая грозно кудри, Клесамор в броне восстал И, щитом своим покрывшись, гордо на врага идет. Юный воин, на скале сей, терном покровенной, став, Созерцает величаву поступь витязя сего. Он любуется весельем грозным старцева лица "Устремить ли мне противу старца, - рек он сам себе, Необыкшее двукратно наносить удар копье Или старость пощадити, мирны предложа слова? Сановит и вид и поступь, стан его еще не дряхл. Естьли то супруг Моины, естьли то родитель мой?.. И той силой, что сберег он под мастистой сединой. Часто слышал я, что шумный брег он Лоры обитал". Так он рек. - И Клесамор уж сильное копье стремит. На щите своем недвижном сей удар сдержал Картон. "Умащенный сединами витязь! - он вещал ему, - Иль ты сына не имеешь, кой бы твердым мог щитом Своего отца покрывши, ратовать против меня? Нежная твоя супруга света дневного не зрит, Иль рыдает над гробницей чад возлюбленных своих? Средь царей ли восседаешь? Много ль славы будет мне, Естьли ты моей рукою в ратном подвиге падешь?" - "Будет слава знаменита, - отвещает Клесамор, - Отличился я в сраженьях, но о имени моем Ввек в бою я не поведал. - Сдайся, сдайся, и тогда Ты узнаешь, что на многих, битвах след прославлен мой". - "Не сдавался никому я, - гордый возразил Картон, - Сам я также на множайших бранях поразил врагов, И впреди еще, я чаю, больша слава ждет меня. Юных лет моих и силы, старец! ты не презирай; Верь, крепка моя десница, твердо и копье мое. Уклонися с поля брани к сонму ты друзей своих И оставь сраженье младшим витязям Морвенских стран". - "Ты презрел меня напрасно, - отвещает Клесамор, Уроня слезу едину, - старость не трясет руки. Я могу еще взносити острый славных предков меч. Мне ль бежать в глазах Фингала, друга столь любезна мне? Нет, о воин! с поля брани в жизни я не утекал. Возноси копье дебело, стой и защищай себя". Оба витязя сразились, как две бури на волнах, Спорящи о царстве моря. Юный воин воспрещал Сильному копью разити старца, ратующа с ним; Все в враге своем Моины зреть супруга он мечтал. Он копье его ломает, острый исторгает меч И, схватя, уже стремится узами отяготить; Но тут предков нож извлекши, зря открытый бок врага, Клесамор внезапно раной смертною разит его. Фингал, зря падша Клесамора, Стремится, возгремев броней. В присутствии его безмолвна стала рать. Все взоры на царя вперились. Звук шествия его подобен шуму был, Предшествующу грозной буре: Смутившийся ловец внимает и спешит В ущелий скалы сокрыться. Картон нетрепетным лицом Фингала ждет. Из ребр его стремится кровь. Он зрит идущего героя, И лестная надежда славы Бодрит великий дух его. Но побледнели уж румяные ланиты; Густые кудри распустились; На голове трепещет шлем; Телесные его изнемогают силы; Но не теряла сил душа. Фингал зрит кровь сего героя, И занесенное останови копье, "Смирися, царь мечей! - вещает он ему. - Я вижу кровь твою. Ты силен был в сраженья, И славы блеск твоей не истребится ввек". - "Не ты ль владыка тот могущий, - В ответ ему вещал Картон, - Тот огнь, перун тот, смерть несущий, Царя земли потрясший трон? - Но кто, но кто в том усумнится? Подобен гор потоку он, Что с ревом в низкий дол катится, И роет твердую скалу; Подобен быстрому орлу, Что дерзко к облакам стремится. - Увы! почто ж не дал мне рок Вознесть копье против Фингала? Как быстрый сей горы поток, Моя бы слава протекала; И в песнях бардов незабвен Я б был средь будущих племен; Ловец бы, зря мою могилу, Сказал: "Сражен Фингалом он". Но, ах! безвестен пал Картон: Над слабым истощил он силу". "Нет, нет, - Фингал герою рек, - Ты славой не умрешь вовек. Деянья витязей поющи Несчетны барды стран моих, Прейдет чрез них в века грядущи Молва о подвигах твоих, Когда близ дуба воспаленна Всю ночь они, сидя в кругу, Вождя петь будут незабвенна. - Ловец, лежащий на лугу, У холма, мохом покровенна, Свистанье слыша ветерка, Прострет свой взор и сдалека Увидит камнями покрыты Места сражений знамениты, Места, где ратовал Картон. Тут к сыну обратится он, Кровавых поле битв укажет; "Смотри, мой сын! - ему он скажет, - Там, аки ток с горы крутой, На брань балклутский шел герой"". - Радость процвела на лице Картона. Томные глаза он к Фингалу взводит; И вручает меч бранноносной длани: Хочет, да висит в царском <он> чертоге; Да хранится ввек на брегах Морвена Память храбрых дел витязя балклутска. Брань перестает; барды мир воспели; Рать стеснилась вся около Картона. На копья вожди в горести склонились, Воле и словам внять его последним: "Я исчез, о царь Морвена! Средь цветущих дней и славы. Чуждыя страны гробница Восприемлет днесь остаток Древня рода Рейтамира, Горесть царствует в Балклуте; Скорби осеняют Ратмо. Воскреси ж мою ты память На брегах шумящей Лоры, Где мои витали предки. Может быть, супруг Моины Там оплачет гроб Картона". Речь сия пронзила сердце Клесамора: Слова не промолвив, он упал на сына. Мрачно и безмолвно войско вкруг стояло. Ночь пришла; багрова вверх луна восшедши, Лишь лучом кровавым поле освещала. Рать не шевелилась, как густа дубрава, Коей верх спокойный дремлет над Гормалом; В ночь, когда умолкнут ветры и долину Темным покрывалом омрачает осень. Три дни по Картоне мы струили слезы; На четвертый вечер Клесамор скончался. Оба почивают, милая Малвина! В злачной сей долине близ скалы кремнистой Бледно привиденье гроб их охраняет. Там, когда луч солнца на скалу ударит, Часто ловчий видит нежную Моину. Там ее мы видим; но она, Малвина! Не подобна нашим девам красотою; И ее одежды сохраняют странность. Все она уныла и уединенна. Сам Фингал слезами гроб почтил Картона. Повелел он бардам праздновать всегодно В первы дни осенни день его кончины. Барды не забыли повеленья царска, И хвалу Картона часто воспевали: "Кто тако грозен восстает Из океана разъяренна; И на утесист брег Морвена, Как буря осени, течет? В его деснице смерть зияет; Сверкает пламень из очей; Как скимн, {1} он берег протекает. Картон то, сильный царь мечей. Враги пред ним падут рядами; Гоня их, быстрыми шагами На ратном поле он летит, По трупам низложенных воев, Как нека грозна тень героев. Но там он на скале лежит, Сей дуб, до облак вознесенный, Стремленьем бури низложенный. Когда восстанешь ты, Картон! Когда сквозь мрак твоей гробницы Проникнет светлый луч денницы И крепкий твой разгонит сон? Из океана разъяренна Кто тако грозен восстает И на утесист брег Морвена Как буря осени течет?" Так пели барды в дни печали; С их сладким пением я глас мой съединял, Душевно сетовал о смерти я Картона: В цвету он юности и сил своих погиб. А ты, о Клесамор! где ныне Над сей витаешь стороной? Снискал ли ты днесь друга в сыне? Забыл он рану, смертный бой? На голубой небес равнине Летает ли теперь с тобой? Но солнечны лучи я ощутил, Малвина! Оставь меня; да опочию. Во сновиденьи, может быть, Предстанут мне сии герои. Уже мне кажется, я слышу некий глас. Картонову гробницу солнце Привыкло освещать; Я теплотой его согреюсь. О ты, катящеесь над нами, Как круглый щит отцов моих! Отколе вечными струями, О Солнце! блеск лучей твоих Чрез праг востока истекает? Где дремлешь ты во тме нощной И утро где воспламеняет Светильник несгорающ твой? Ты шествуешь в твоей прелестной И величавой красоте: Усеявшие свод небесной Сокрылись звезды в высоте. Холодная луна бледнеет И тонет в западных волнах; Ты шествуешь одно: кто смеет С тобою течь на небесах? Дубы вихрь бурный низвергает, И гор слякается {2} хребет; Поднявшись, море упадает; Луна теряет срочный свет; Красот твоих не изменяешь, Светильник дня! лишь ты един; Ликуя, путь свой протекаешь, Небес могущий исполин! Когда полдневный свет мрачится И тучи молния сечет, Когда за громом гром катится И тверду ось земли трясет, Из грозных облак возникаешь Ты, мир даруя небесам; Дыханье ветров запрещаешь; Смеешься буре и громам. Но, ах! вотще для Оссияна Сияют днесь твои красы: Всходя из синя океана, Златые стелешь ли власы По светлым облакам летящим, Коснешься ль западных зыбей, Ложася в понт, лучом дрожащим; Не зрит он красоты твоей. Но, может быть, времен влеченью Как нас тебя подвергнув рок, На небе быстрому теченью Лучей твоих назначил срок; И может статься, в тучах бурных Почивши сном в последний раз, Забудешь путь небес лазурных И утра не услышишь глас. Ликуй же, пламенно светило! Ликуй днесь в красоте твоей. Дни старости текут уныло: Луне они подобны сей, Смотрящей сквозь раздранны тучи, Когда над холмом мгла лежит, И странник, вшедши в лес дремучий, От стужи на пути дрожит. 1790-е гг. ПРИМЕЧАНИЯ Капнист В. В. Избр. соч. Л., 1941, с. 249-265. Отрывки: Гимн к солнцу слепого старца Оссиана ("О ты, катящеесь над нами...") - Аониды, 1796, кн. I, с. 127-130; "Я видел сам огромные Балклутские башни..." - Чтение в Беседе любителей рус. слова, 1815, чт. XVIII, с. 40-41 (включено в "Краткое изыскание о гипербореанах и о коренном российском стихосложении. Соч. Вас. Капниста"). Печатается по автографу (Центр. науч. б-ка АН УССР, Киев). - Carthon. Василий Васильевич Капнист (1758-1823), поэт и драматург, обратился к переложению Оссиана в 1790-е годы. Впоследствии, готовя "Картона" к изданию, он написал предисловие, которое начинал так: "Весьма давно, вникая в коренное народное русское стихосложение, поражен был я красотою его и, сожалея, что отечественное богатство сие коснеет в презрении, сочинил "Изыскание о гипербореанах"; в переводе поэмы Оссиановой "Картона", который должен был сопровождать оное, поместил для образца несколько родов русского стихоразмерения" (Капнист В. В. Собр. соч. в 2-х т., т. II. М.-Л., 1960, с. 7). Своему переложению Капнист предпослал выписку из вступительной статьи Летурнера к французскому переводу Оссиана: "Les poemes d'Ossian et des anciens bardes sont en prose mesuree. Us gardoient la rime pour les morceaux lyriques dont ils semoient leurs ouvrages, et qu'ils chantoient en s'accompagnant de la harpe, pour couper leurs recits et reveiller leurs auditeurs. Page XVIII. Tome ler. Поэмы Оссияна и древних бардов сочинены мерною прозою. Они употребляли рифмы в лирических стихах, кои мешали в творения свои и пели, сопровождая арфою, чтоб рассекать повести их и возбуждать внимание слушателей". Создавая свое переложение, Капнист, помимо перевода Летурнера, пользовался также английским текстом или другим более близким переводом, возможно немецким. В нервом письме С. С. Уварову "о эксаметрах" он сообщал, что показывал "Картона" М. М. Хераскову и Н. М. Карамзину. "Они благосклонно приняли попытку мою, но я все не отваживался передать плод оной книгопечатному тиснению, опасаясь, дабы лютые критики не взяли и самого меня в их мучительные тиски" (Капнист В. В. Собр. соч., т. II, с. 192). Опасения были связаны с включенной в переложение имитацией "простонародных" размеров. В 1796 г. Капнист решился опубликовать лишь заключительный отрывок "Гимн к солнцу", написанный каноническим четырехстопным ямбом. Только спустя двадцатилетие появился второй отрывок в составе статьи, которою Капнист, как он писал в цитированном предисловии, стремился "доказать, что русский размер стихов имеет существенные преимущественные красоты пред стихосложением древних и новейших народов, и тем надеялся возбудить ревность искуснейших соотечественных пиитов к обогащению словесности нашей драгоценною собственностию" (там же, с. 7). Приведенный здесь монолог Фингала о Балклуте, состоящий из двух частей, написанных различными размерами, должен был наглядно продемонстрировать, "каким образом русского коренного состава стихи могут по произволу сливаться с ямбическими, ныне с общеупотребляемыми стихами" (там же, с. 180). Над своим переложением "Картона" Капнист работал до середины 1810-х годов, внося изменения в текст и. в частности, перелагая рифмованными стихами некоторые отрывки, написанные белым стихом. Эта заключительная правка, содержащаяся в киевской рукописи, до сих пор в печати не учитывалась и воспроизводится здесь впервые (характеристику киевской рукописи см.: Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1980, т. XXXIX, No 5, с. 410-411). В конце 1813 г. Капнист переслал "Картона" Г. Р. Державину для прочтения в Беседе любителей русского слова. 30 декабря Державин отвечал ему: "Картона вашего... при будущем домовом собрании членов Беседы предложу для прочтения. Не знаю, что скажут о Картоне, поелику многие подражания Оссиану нам представлены" (Державин. Соч., т. VI, СПб., 1871, с. 279). По-видимому, чтение не состоялось, и поэма при жизни Капниста полностью не была издана. 1 Скимн - молодой лев. 2 Слякаться - сгибаться.