# Дети набережной

Лазарь Осипович Кармен

(Из жизни Одесского порта).

Лазарь Кармен


## Дети набережной


(Из жизни Одесского порта)


- Вот так мороз!

- Хуже огня печет!

- Аж дух захватывает!

- А у тебя, бабушка, кто тут лежит?!

- Родной сын. Руку ему на фабрике отхватило...

Так восклицала и такими фразами обменивалась большая толпа, облепившая широкие ворота N-ской больницы.

Неприветливо было на улице. На мостовой и панелях белыми застывшими волнами лежал снег, и он сеял без конца, острый, колючий.

Каждую минуту при этом с затянутого льдом моря срывался норд-ост. Он напоминал бешеного пса, перегрызшего цепь; выл, рычал, поднимал до крыш облака снежной пыли и винтил их, терзал телеграфные провода, вывески, нагие, сморщенные акации, гнался за пешеходами, валил их с ног и обжигал ледяным дыханием.

- Господи! Когда же наконец откроют ворота!! - заскулила женщина с ребенком на руках.

- Не раньше чем через полчаса, - ответил простуженный голос.

- Я замерзну!

Какой-то нервный субъект взялся за массивную чугунную ручку калитки и стал энергично трясти ее.

- Так их, иродов, молодчина! - загудела толпа.

Калитка с треском распахнулась, и вырос больничный сторож. Он был похож на медведя в своей толстой овчине с мохнатым отложным воротником, в высокой смушковой шапке и черных валенках.

- Ну, чего?! - прикрикнул он на субъекта, дергавшего ручку.

- Легче!.. Я, брат, не из пугливых! - ответил тот задорно.

- Сказано: в полпервого пущать будут, - несколько уже мягче проговорил сторож.

- Можно сейчас! Мы не собаки!

- Тебе хорошо! - вмешались другие. - Наворотил на себя целого барана, а мы тут мерзнуть!

Но вот внимание толпы было отвлечено в сторону. К больнице со звоном подкатили аристократические сани.

Толстый румяный кучер с трудом осадил вороных. Рядом с ним восседал, подбоченясь орлом, лакей в цилиндре.

Лакей ловко спрыгнул с козел и высадил даму. Он подбежал после к воротам и густым басом и властно, точно барыня его была королевой, крикнул:

- Пропустите!

Толпа машинально раздалась, поглядывая на нее не то с робостью, не то с любопытством.

- Скоро прием?! - спросила певуче на ходу барыня.

- Скоро, скоро, ваше сия-сь! Пожалуйте! - засуетился сторож.

Она, не слушая его, величественно прошла меж двух живых стен и скрылась в открытой калитке.

Когда дама скрылась, толпа снова, и на этот раз с остервенением, набросилась на сторожа:

- А ей можно?!

- Она в шляпе?!

- Вот какие у вас порядки!

- Бедный погибать должон!..

- Не ваше дело! Кого хочу, того пускаю! А ты не лазь! - огрызался сторож.

Он оттолкнул слишком напиравшего субъекта и с грохотом захлопнул калитку.

Толпа приуныла и притихла.

Прошло несколько минут тягостного молчания. Вдруг в тишину врезался чей-то тоненький голос. Казалось, что пискнула крыса. Голос послышался снизу, с земли.

- Нет правды на свете!

Все нагнули головы и увидали затертого среди них малыша лет двенадцати - тринадцати, ростом в полтора аршина.

Как тоненькая сосулька, выглядывал он из легкой синей блузки и таких же штанишек.

На голове его чудом держалась величиной в блюдце шапочка, такая, какие носят английские моряки.

Пропищав великую истину, он смело окинул толпу быстрыми карими глазами.

Малыш этот был не кто иной, как Сенька Горох - почетный гражданин одесского карантина и видный представитель малолетних портовых стрелков, или блотиков. Он вставил свою фразу в общий хор с апломбом человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы.

Некоторые при виде малыша с лисьей мордочкой улыбнулись, а приказчик бакалейного магазина Сидоров, стоявший с ним рядом, заметил:

- Ишь, искатель правды нашелся!

- Может быть, на том свете есть правда, - проскулила опять замерзавшая женщина.

- И на том свете нет! - отрезал, хмуря брови и шмыгая носом, Сенька.

Приказчик засмеялся. Сенька забавлял его.

- Хорошо, у кого деньги, - продолжал распространяться Сенька.

- Чем хорошо? - спросил приказчик, закуривая папиросу.

- Шмырника подмазать можно.

- Шмырника?... Это что же такое?

- Сторож.

- Ловко!

- Подмазать его, он и будет - а ни-мур-мур!

- А что такое - а ни-мур-мур?

- Ну... бархатный!..

- Вот так язык!..

- С деньгами даже к самому богу пролезешь!.. Приказчик нашел, очевидно, что достаточно уделил внимания сопляку, закурил и весь ушел в свою папиросу. Он совершенно забыл о нем, но Сенька напомнил ему о своем присутствии.

- Эх! - пропищал он громко, пильнув указательным пальцем, словно смычком, под носом. - Пропал одесский карантин!

- А что? - поинтересовался приказчик.

- Как же?! - ответил тот сокрушенно. - Декохт такой, что упаси господи!

- Декохт?!

- Ну да... голод!.. Страсть как терпит народ! Валяется по ночам в клепках и вагонах! На баржан четырех копеек нет!

- А баржан что такое?

- Да что вы, ей-богу, смеетесь? - обиделся Сенька. - Не знаете, что баржан - приют?

- Откуда же мне знать! - стал оправдываться со смехом приказчик.

Сенька пожал плечами.

- А у нас скоро опять забастовка.

- Где?

- В карантине.

- Почему же "у нас?"

- Я там живу... работаю...

- Вот как?! Кто бастовать будет?!

- Все как есть! Матросы, кочегары, угольщики, полежалыцики, сносчики...

- Чего так?

- Как чего?! - вспыхнул Сенька. - Что-о?! Только Русскому обществу да всяким подрядчикам наживаться?! Довольно!.. - Глаза у Сеньки сверкнули. - Вчера ночью в порту за эллингом собрание было! Барышня одна говорила!.. Вот здорово!..

- Ничего из этих забастовок не получится.

- Легче на повороте!.. Ничего, говорите, не получится?! Тогда порт спалят и город разнесут! - уверенно заявил Сенька. - Нас двадцать тысяч.

- Ишь социалист! - улыбнулся приказчик. - И откуда ты все это знаешь?!

- Эге! - Сенька гордо тряхнул головой и пильнул снова под носом. - Чтобы я не знал?... Я все знаю. Недаром в карантине родился.

- Скажите пожалуйста!.. Наступила пауза.

Сенька шмыгал, шмыгал носом, не спуская жадных глаз со вспыхивающей в усах приказчика папиросы, и тихо позвал его:

- Мунсью! А мунсью!

- Чего тебе?

- Потянуть бы разочек...

- Ах ты, абрикос! Я тебе дам потянуть! Тебе вредно!

- Ничего мне до самой смерти не будет.

- Ты давно куришь?

- Я курил еще, когда маленький был.

В толпе послышался смех.

- А теперь ты большой?

- Большой. Мне тринадцать лет... Я и водку пью.

- Ого!

- А вы что думаете?! Возьму сотку, пробку отскочь - и одним духом!

- Ой, пропадешь!

- Все равно: пить - помирать, и не пить - помирать; лучше пить - помирать, чем не пить - помирать! - отрапортовал он любимую поговорку матерых портовых босяков.

- Здорово!.. Ну, так и быть, потяни! - И приказчик отдал ему окурок.

Сенька с жадностью затянулся и с наслаждением пустил через нос две струйки дыма. Он затянулся потом еще раз и с заметным сожалением возвратил окурок приказчику. Но тот великодушно отстранил его руку:

- Не надо!

- Вот спасибо! - просиял Сенька.

- А это что у тебя? - И приказчик указал на сильно оттопыривающиеся карманы его штанишек.

Сенька хлопнул рукой сперва по одному, потом - по другому и ответил:

- Тут мандаринки, а тут кокосы!

- Кому несешь?

Сенька замялся и ответил нехотя:

- Одной женчине. Она лежит в больнице.

- Мать?

- Н-не!

- Сестра?

- Н-не!.. Бароха...[1]


[1] - Подруга. (Прим. автора.)


Приказчик пропустил мимо ушей ответ, так как в этот момент открылась калитка и начался впуск.

Толпа рванулась вперед.

- А, впускают?! Вира наша! Ай да одесский карантин! - воскликнул весело Сенька, выплюнул остаток папиросы - тусклый огонек, чудом державшийся в узеньком ободке папиросной бумаги, - и кинулся вслед за приказчиком.

- Куда?! - услышал он неожиданно над самым ухом грозный окрик сторожа.

Сенька вздрогнул, остановился, бросил на него тревожный взгляд и заявил:

- В больницу!

- Зачем? Пшол!..

- Как пшол?! Зачем пшол... У меня тут знакомая лежит! - горячо запротестовал Сенька.

- Ты рассказывать?!

Сторож грубо схватил его за плечо и стал выталкивать.

Сенька густо покраснел, упал на землю и уперся руками и ногами:

- Чего толкаешься?! Ты не имеешь права!..

- Я тебе покажу - не имею права! Байструк!

- Сам байструк!

Сенька потом загнул такой комплимент, заимствованный им из обширного портового лексикона, что сторож опешил и выпустил его из своей мощной лапы, а почтенная старушка, бывшая свидетельницей этой сцены, покачала головой и проговорила:

- Ай-ай-ай! Такой маленький и так ругается!

- Я получше еще могу, - ответил вызывающе Сенька, глотая слезы.

Сторож, очухавшись, хотел снова схватить его и вышвырнуть на улицу, но помешала дама в меховой шубе и золотых очках, одна из врачей больницы. Она только что вошла во двор с улицы.

- Что тут случилось? Чего плачешь? - спросила она Сеньку.

- О-о-он ме-ме-ня би-ил!..

- Кто?

- Сторож!

Дама повернулась и резко заметила:

- И вечно вы, Константин, скандалы устраиваете! Зачем обижаете мальчика?!

Сторож стал оправдываться:

- Да как же?! Послушали бы, как ругается!

- А по-по-чему ты не пу-пу-скал меня в больницу? - спросил его, не переставая давиться слезами, Сенька.

- Тебе зачем в больницу? - ласково спросила дама и округло провела рукой по его влажной щеке.

- Знакомая тут...

- Врешь! - вмешался сторож. - Воровать пришел.

- Прошу вас молчать! - топнула ногой дама. - Как звать твою знакомую?!

- Ли-и-за.

- А фамилия?

- Сверчкова!

- Идем. - И она пошла вперед к больничному корпусу.

Сеня последовал за нею вприпрыжку, утирая на ходу рукавом слезы и бросая косые сердитые взгляды на сторожа.

Тот погрозил ему пальцем.

Сенька не остался в долгу. Соорудил из промерзших пальцев кукиш и послал ему его вместо воздушного поцелуя.


## II


- Есть у нас больная Лиза Сверчкова? - спросила дама, входя вместе с Сенькой в приемную.

- Сейчас!

Дежурный фельдшер порылся в книге и ответил утвердительно.

- Какая палата?

- Палата для выздоравливающих.

- Мерси!.. Маша, - обратилась теперь дама к сиделке - толстой рябой бабе. - Проведи туда этого малыша!

- Можно, барышня!

- Ну-с, буян! Ступай! Тебя проведут к твоей Лизе!

"Эх! - хотел сказать ей Сеня. - Хорошая вы барышня, за вас я бы с полной душой в огонь и в воду!" - да слова не шли из горла. Он ограничился тем, что поблагодарил ее взглядом.

Маша кивнула ему головой, и они пошли.

Она долго водила его по разным коридорам и широким каменным лестницам и наконец привела в большую, светлую комнату с громадными окнами, чистыми койками и блестящим, как зеркало, полом.

Не успел Сеня оглянуть палату, как услышал знакомый, радостный голос:

- Сенечка!.. Горох!.. Сенюра!.. Марья Ивановна, сестрица!.. Он!.. Муж!

Он бросил быстрый взгляд в ту сторону, откуда донесся близкий ему голос, и увидал свою Лизу. Она полулежала на койке под одеялом, вся в белом и сама белая-белая, без кровинки на лице. Солнце пронизывало острыми лучами ее восковые ушки, похожие на лепестки розы.

Лиза вертелась на постели, как на иголках, и страстно протягивала ему свои тоненькие, высохшие руки. На вид ей было десять лет, но на самом деле двенадцать.

- Скорее! Сюда!.. Иди сюда!.. - молила она.

Около, на стуле, сидела сестрица и улыбалась Сеньке.

Сенька, весь красный, подошел к ней и сунул ей руку, высовывающуюся из короткого отрепанного рукава наподобие мерзлой рыбы. Лиза стремительно схватила ее, поцеловала и прижалась к ней бледной щечкой.

- Здорово! - процедил он, косясь на сестрицу.

- Здорово, здорово! - весело ответила счастливая Лиза.

- Так это он самый? - проговорила сестрица, с любопытством оглядывая его фигуру, которую с успехом можно было уложить в дамский несессер.

Лиза все время, что находилась в больнице, только и говорила о нем, хвалила его, бредила им.

Сенька чувствовал себя неловко в присутствии незнакомой женщины и рад был бы провалиться сквозь землю. Он уставился, как теленок, в землю и засопел и зашмыгал носом.

- Чего не садишься? - спросила, лаская его глазами и не выпуская его руки, Лиза.

- Да куда мне сесть? - проворчал он.

- На постель. Вот сюда, возле меня.

Он сел осторожно, как бы боясь испачкать белоснежную простыню, и снова покосился на сестрицу.

"Скоро, дескать, уйдешь?"

А та и не думала уходить. Ее интересовала встреча детей, и ей хотелось послушать их беседу. Но вдруг, к великому удовольствию обоих, ее позвали, и она ушла.

- Кто она? - спросил недовольно Сенька.

- Сестрица, - ответила Лиза.

- Чья?

- Всех! Она со всеми как сестрица... Ухаживает...

- Дрянь она!

- Что ты, Сенечка?! Как можно?! Она такая добрая, славная!

Сенька ничего на это не ответил, повернулся к ней всем лицом, посмотрел на нее внимательно и усмехнулся.

- Что ты?

- Совсем на ежика похожей стала... И куда коса твоя делась?

- Остригли, - ответила она плаксиво.

- А ты чего далась, дура?!

- Насильно остригли. На испуг взяли, сказали, что, если не дамся, в погреб запрут. Я плакала, ругалась. Ничего не помогло.

Сенька покраснел, сжал кулаки и проговорил с озлоблением:

- Ну и народ здесь! Шмырник у вас, телеграфный столб ему с паклей и гаком в зубы, не хотел пустить. Бить стал... Эх, попадется когда-нибудь мне в карантине! Полжизни отниму у него!.. Чаю дают тебе? - спросил он, немного успокоившись.

- Дают.

- А кардиф (хлеб)?

- Тоже. Все дают. И бульон, и молоко, и компот.

- Ври!

- Ей-богу! Вот крест! - И она перекрестила свою плоскую, как дощечка, грудь.

Но Сеня и теперь не поверил ей. Как истый сын порта, он ненавидел больницу, смотрел на нее как на застенок и был уверен, что здесь морят голодом.

- А здорово ты поддалась, - проговорил он немного погодя не то с сожалением, не то с желанием кольнуть ее. - Бароха была первый сорт, девяносто шестой пробы, хоть в цирке показывай, а теперь смотри - ни тебе мяса, ни тебе фасона. Нос как у тебя вытянулся! Как у петрушки! На кого ты похожа?! Холера!..

- А я виноватая?

В правом глазу у нее показалась слезинка.

- Скучно тебе, должно быть, с этими жлобами. - И он указал на соседей-больных.

Часть больных лежала на койках, часть расхаживала по палате.

- Очень даже, Сенечка. Все кряхтят, охают.

- Дармоеды!.. Послать бы их в трюм или в котлы поработать! А хорошо бы теперь, Лизка, посидеть в "Испании" под машиной и "Устю" послушать? - проговорил он мечтательно. - Ты как думаешь?

- Хорошо!

Глаза ее заблестели, и на алебастровых впалых щечках выступили розовые пятна.

- А когда ты выхильчаешься отсюда?

- Я хотела давно уже выхильчаться, да не пускают.

- Ах, они с! - выругался Сенька и плюнул в угол. - И как это ты, Лизка, засыпалась?!

- Я не виноватая, - стала оправдываться она. - Помнишь, как у меня голова болела? Я думала, что она лопнет. Я зашла в амбуланц. Доктор тот, хохлатый, с корявым носом, чтобы ему отца и мать не видать, сунул мне под мышку стеклянную такую палочку с цифрами и говорит: "У тебя, голубушка, тиф. Надо в больницу отправить". Я расплакалась: "Не хочу в больницу!" - "Почему? Что такое?" - "Там людей голодом морят и убивают". - "Дурочка ты, дурочка, - стал он мне наливать масло. - Там тебе хорошо будет". - "Не хочу, пустите!" А он взял и позвал дворника. Дворник посадил меня в дрожки и повез в больницу. Так я и засыпалась.

- Надо было с дрожек плейтовать, как все делают.

- Пробовала, да не выгорело...

- Табак дело твое! - решил серьезно Сеня. - Отчего не скажешь, чтобы тебя отпустили?

- Сто раз просила, плакала, да что им! Доктор говорил, что если отпустит сейчас, у меня опять тиф будет... Возвратный...

- Грош цена всем докторам в базарный день. - Он презрительно пожал плечами. - И чего они только, телеграфный столб им, не выдумают?!

Наступило молчание.

Сеня сердитым взглядом окидывал палату, а Лиза смотрела на него с тоской.

- А я тебе, - сказал он небрежно, - всякой дряни принес. Знал, что голодом морят...

Он достал из карманов и положил перед нею на одеяло три мандаринки и две горсти кокосов.

Глаза у Лизы засветились радостью.

- Какой ты славный! - воскликнула она и живо сгребла все обеими руками. - Можно одну мандаринку съесть?

- Мне какое дело? - ответил он равнодушно. - Ешь! Твои ведь!

Она быстро очистила тоненькими, бескровными пальцами мандаринку и с живостью стала есть ее.

- Ах, какая хорошая, скусная! - восклицала она, глотая сладкий сок.

Покончив с мандаринкой, она робко спросила:

- Можно поцеловать тебя, Сенечка? - и прежде чем он ответил, она крепко обхватила его шею и стала целовать.

Больные с удивлением смотрели на них.

- Стой! Да ну тебя к свиньям! - отбивался он. - Не видишь, что смотрят?

- Ты где достал мандаринки? - спросила она потом, обгрызая мягкие, душистые и брызгающие корки.

- Как где? Известное дело! Шли биндюги с ящиками по Таможенной площади, а я как ни подскочу, как ни двину камнем в один ящик - бах, ба-бах! Мандаринки так и посыпались. Я подобрал штук десять и плейта! Биндюжники за мной. Держи, лови!.. А я как же! Дамся им!.. Окорока медвежьего!..

- Ах ты, муженек мой! - проговорила она с замиранием в голосе и тихо и радостно засмеялась. - А что у нас дома слышно?

Домом она называла карантин.

Он безнадежно махнул рукой.

- Саук и декохт[2] такой, что беги!


[2] - Холод и голод. (Прим. автора.)


Она заерзала под одеялом:

- Закурить есть?

Он отрицательно покачал головой.

- Смерть как курить хочется, - протянула она тоскливо. - Две недели табаку не нюхала.

- Купил бы "Ласточку", да последние пять копеек на конку истратил.

Наступило опять молчание.

- Косоглазая Манька как поживает? - спросила она погодя.

- Что ей! Чумы не достает. Поссорилась вчера с Настей Пожарным Краном.

- Что ты?! - поразилась Лиза. - Дружили, дружили - и вдруг... на!..

- Так поссорились, что та камнем голову провалила ей!

- Из-за чего?

- Да из-за Ваньки Монаха!.. А Нюня Коротконогая с чемоданом ходит.

- Уже?? - Лиза широко открыла глаза.

- В родильный приют собирается.

- А Маруся?

- Сошлась с каким-то фрайером. Он себя штурманом дальнего плавания называет. Плавает по Николаевскому бульвару и вахту у Джереме в трактире держит, а хвастает, что лазил по Средиземному морю, ковырялся в Ледовитом океане и мотался в Дарданеллах.

Лиза звонко расхохоталась.

- А вчера, - продолжал Сеня, - было еще такое дело. У нас теперь на Таможенной костры горят. А Мишка Кавалер возьми и сбацай из костра одно полено. Хотел выменять его на шкал, да мент (городовой) накрыл его и резиной по башке. Потеха!.. А ты слышала, что бонбу возле театра бросили?!

- Опять?

- Опять, и ногу одному менту оторвало.

- Только?! - И в глазах ее блеснул злой огонек.

- Здорово взялись за них. Каждый день то одного, то другого кладут. А много крови нашей блатной они выпили! Вот бы еще Федорчука!..

Федорчук был также ментом и дежурил на таможне. Он был злейшим врагом блотиков.

- Настанет и его очередь!

- И кто кладет их?

- Социалисты!

- Фартовый народ!

- Фартовый.

Лиза, слушая его, грызла кокосы. Она давно не ела их, и они показались ей такими вкусными.

- Слушай! - сказал он ей вдруг серьезно. - Вылезай-ка ты из этой гнусной ховиры. Я без тебя, как без правой руки. Сама знаешь. Некому на цинке мне постоять, арапу к ховире отнести. Попроси опять, чтобы отпустили тебя...

- А если не отпустят?

- Тогда мы тут такой хай наделаем, что сами попросят уйти.

Вошла сестрица.

- Наговорились? - спросила она мягко.

Сенька посмотрел на нее с усмешкой.

- Это что? - И она ткнула пальцем в мандаринки и кокосы.

Голос ее звучал теперь строго.

- Это!.. Это!.. Мне принес Сеня! - пролепетала Лиза с испугом и накрыла их руками.

В глазах ее сверкнула решимость.

- Милая моя, - в голосе сестрицы зазвучала прежняя мягкость, - мандаринки, так и быть, разрешаю, а эту гадость давай! - И она потянулась руками к кокосам. - Я выброшу их!

- Нет, нет! - крикнула истерически Лиза. Сенька посмотрел на сестрицу исподлобья и спросил:

- Почему это гадость?

- Да потому!.. Если она будет их есть, то обязательно заболеет возвратным тифом. Тиф опять вернется к ней. Ты ведь не хочешь умереть, милая? Не так ли?!

- Я не умру! Все это выдумки! Лиза заплакала.

- Надо ведь человеку что-нибудь есть, - заметил угрюмо Сеня, отвернув лицо.

- Да она ест! Все, что можно, ей дают, - ответила сестрица.

- Пой, ласточка! - буркнул Сенька.

- Что? - спросила сестрица.

- Я говорю, погода хорошая...

- А мне показалось другое... Ну, вот! Заболеет от этих кокосов, и снова возись с нею. Я и так измучилась в первый раз. Она бредила какой-то Настей Пожарным Краном, Нинкой Коротконогой, каким-то ментом... Отдай, говорят, - обратилась она к Лизе.

- Не отдам! Не хочу!

Сеня сжал кулаки и косо посмотрел на выпуклый живот сестрицы, накрытый белым передником. Если бы он не дрейфил, он пустил бы в ход свой любимый прием - разбежался бы и заехал головой ей под ложечку.

Видя отчаяние Лизы, сестрица смягчилась.

- Бог с тобой! Не трону твоих кокосов. Только обещай, что не будешь есть их.

- Обещаю!

- Спрячь их сейчас же под подушкой. Лиза спрятала.

Сеня стремительно встал и бросил Лизе:

- Прощай!

- Так скоро?! Сенечка!.. Погоди!.. - залепетала она.

- Не желаю! - И он быстро направился к дверям.

- Будешь еще раз?! Сеня!.. Сенюра! Он не ответил.

- Однако твой приятель злой, - заметила сестрица.

Лиза посмотрела на нее с ненавистью и крикнула:

- Это вы, вы все злые! Мучаете! Кровь пьете! А он славный, хороший!

Она зарылась, как крот, в подушку и горько заплакала.


## III


Злым и возмущенным оставил Сенька палату.

Он благополучно проскочил мимо свирепого сторожа, которому на прощанье послал еще один кукиш, и помчался в порт, в Приморский приют, где оставил с утра своих товарищей, таких же, как и он, блотиков - Мишку Неелда, Ваню Сатану и Гришу Мельницу.

Товарищи по-прежнему сидели на матрацах в углу и с прежним азартом резались в штос на щелчки в нос.

- Как бароха твоя? - спросил Сеньку Неелд, не отрывая быстрых глаз от карт.

Лицо у Неелда было постное, комичное. Ему не везло. За короткое время он получил сто сорок щелчков, и нос его раздуло, как бакан.

- Амба! - мрачно ответил Сенька, не улыбнувшись даже на его нос. - Ну и шмырник же там! - Он сжал кулаки и скрипнул зубами. - Драться полез!.. Сестрица у них тоже... с понтом барыня!.. Кокосы принес Лизе, а она давай отбирать!

- Стерва! - процедил Мельница.

- Голодом, стало быть, морят? - вставил Сатана.

- Да, товарищ!.. Ну и засыпалась же девчонка! Прямо чахотка берет!

- И какой арестант больницу выдумал? - спросил Неелд и прибавил, с треском ударяя валетом о матрац: - Пас!

Сенька постоял немного возле них и подошел к печке; погревшись, он растянулся во весь рост на ближайшем матраце, закрыл глаза и предался приятным воспоминаниям о Лизе.

А было о ком вспоминать!

Хорошая бароха! На удивление всем портовым блотикам! Хоть весь порт с фонарем исходи, другую такую не сыщешь...

Он жил с нею два года мирно, тихо, хотя частенько поколачивал и таскал ее за косу. Но без этого ведь никак нельзя. Избаловаться может женчина.

"А что, если ее заморят голодом и она умрет?" - подумал он, и ему сделалось жутко.

Сенька вспомнил, как они сошлись.

То было два года назад. Он был тогда совсем еще сопляком.

Прошлое его было почти такое же, какое у всех портовых блотиков. Он рано осиротел и как мячик переходил из рук в руки. Вначале он жил у какого-то сапожника, который без зазрения совести дубасил его колодкой по голове, потом - у кузнеца, у прачки и под конец, по милости одной сердобольной дамы-патронессы, попал в приют для малолетних.

Но здесь он удержался недолго. Приют пришелся ему не по вкусу. Кормили здесь прескверно, помоями, драли, заставляли исполнять самые грубые работы, притом к ним частенько наведывался какой-то важный господин с цацкой на красной ленте на шее и плотоядной физиономией, задабривал их грошовыми конфек-тами и проделывал с ними некрасивые вещи.

Последнее обстоятельство главным образом и заставило его бежать из этой обители вместе с Пузырем и Жеребчиком. Бежали они, конечно, в порт, о котором наслышались в приюте много хорошего и заманчивого.

Порт в их воображении рисовался чем-то вроде Запорожской Сечи.

Сенька по неопытности с первых шагов попал к шарикам - чистильщикам пароходных котлов и стал наравне с ними чистить котлы, работать на подрядчика.

Но жизнь этих вечно замурзанных детишек показалась ему скучной и тошной.

Не о такой жизни мечтал он. И какая это жизнь?! С восходом солнца, а то и с ночи залезай в потный котел, сиди весь день в нем, свернувшись как уж, и тук-тук молоточком по дымогарным трубам и заогненному ящику, отбивай накипь.

В ушах звон, точно звонят в тысячи колоколов; ноги, руки, грудь и спина ноют, соленая накипь лезет в глаза, в рот. И в результате - усталость такая, что еле добираешься до казармы, валишься на нару и сразу засыпаешь. К тому же большой уж скромностью и добродетельностью отличались шарики. Всю неделю работают, а придет воскресенье - они расползаются по родным, в церковь ходят, книжки читают.

Сенька жаждал другой жизни - вольной, размашистой, независимой.

Ему бы пошуметь, напроказить, нахулиганить, и чтобы всегда сытно было и в карманах звенели фисташки - деньги. Он поэтому на шестой же день бросил шариков и примкнул к блотикам. Эти как нельзя более соответствовали его темпераменту и желаниям.

В массе, да и в отдельности, они напоминали маленьких коршунов, которые били с налету и хватали все, что плохо лежит. Всех их было сто - сто пятьдесят. В год они причиняли порту убытков свыше чем на четверть миллиона, и с ними напрасно боролась туча ментов, капалыциков, шмырников и скорпионов.[3]


[3] - Городовые, шпионы, сторожа и таможенные надсмотрщики. (Прим. автора.)


Это был смелый, отчаянный и веселый народ, из среды которого в будущем выходили крупные и даровитые блатные - воры. Он не признавал ни власти, ни закона, ни собственности.

Впрочем, большая часть блотиков погибала, не достигая двадцати-двадцатидвухлетнего возраста от алкоголя и от пороков или зверских побоев шмырников и ментов.

И стал Сенька, подобно им, стрелять хлопок, уголь, клепки, изюм, сахар, галеты и прочие товары - все, чем богат порт, эта грандиозная житница.

Нечего говорить, что на первых порах стрельба не особенно давалась ему. Будучи новичком в блатном деле, он часто засыпался, попадался в лапы к ментам и шмырникам то с углем, то с хлопком.

Впрочем, тогда он не особенно платился за свои художества. Шмырники и менты щадили его как ребенка и ограничивались тем, что легонько потреплют его шершавыми пальцами за ухо или дадут незначительного леща и отпустят, отобрав у него настрелянное.

Неудачи эти очень печалили его, и он часто плакал... Товарищи смеялись над ним, и нередко Спиро Косой, самый великовозрастный блотик, считавший себя форменным блатным, когда выпивал лишние два-три шкала, ломался перед ним:

- И куда тебе со мной равняться, Горох! (Товарищи прозвали Сеньку Горохом.) Ты несчастный блотик, а я блатной. Ты фельдфебель, я штабс-капитан, генерал от инфантерии. У тебя духу не хватит сбацать то, что я. Нужно, брат, иметь опыт, талант в жизни, коробочку спичек в кармане и магнезию!.. Вот что я тебе скажу! Чего ты равняешь индюка до свиньи?

Сенька слушал его, и ему до слез больно становилось за свое ничтожество и неуменье бацать - стрелять.

Блотик Куцый, видя его бессилие, сжалился над ним и преподал ему мудрый совет:

- Отчего не заведешь себе барохи? Она помогать будет тебе в работе, и ты пойдешь в ход. Без барохи стрелку жить нельзя. Хорошо работать можно только вкоренную - вдвоем. Бароха и на цинке постоит тебе, и зубы заговорит шмырнику... У всех ведь барохи. И у меня. Сам знаешь...

Сенька согласился с ним, поблагодарил его и спросил:

- Но где достать эту самую бароху?

- Где? Вот еще!.. Их как собак!

- Это, положим, так!.. Но захочет ли кто-нибудь из них?...

- Захочет! - уверенно заявил Куцый. - Ты, слава богу, не калека. Мужчина первый сорт. Посмотри-ка на себя в зеркало. Рост какой, глаза, нос!.. Куропат-кин!..

Слова Куцего ободрили его, и он занялся поисками барохи.

Сенька искал долго, но ни одна подходящая не наклевывалась, и он снова повесил голову.

- Не быть мне никогда блатным, - жаловался он Куцему.

Но вот портовый бог сжалился над ним.

Идет он однажды по Практической гавани и видит: сидит на шпалах девочка в белом ситцевом платьице с мелкими голубенькими цветочками, в порванных туфельках, закрывшись концами вязаного платочка, и, как речка, разливается. Сенька подошел к ней.

- Чего, девочка, плачешь? - спросил он ее ласково. Задав этот вопрос, он подумал: "А хорошая из нее бароха вышла бы... Одни буфера чего стоят!"

Девочка открыла лицо, показала зеленые заплаканные глазки, розовые ушки, тоненький носик и прядь золотых волос и протянула плаксиво:

- Я го-о-лодная!

Сенька достал из кармана горсть кишмиша, только что добытого им из мешка за таможней, и сунул ей. Она схватила кишмиш с жадностью и стала грызть.

Девочка до того увлеклась кишмишом, что забыла про Сеньку.

Он же, подсев к ней, с восхищением наблюдал, как она ловко этак прокусывает своими острыми, белыми зубками кишмиш, как белка.

- Мама у тебя есть? - спросил он ее вдруг.

Она отрицательно покачала головой.

- А папа?

- Тоже нет.

- Где же они?

- Померли! - И она скороговоркой и кратко рассказала, как после отца-стереотипера, умершего от отравления кишок свинцом, и матери-прачки она осталась с маленьким Гришей круглыми сиротами. Их взяла к себе тетка Александра, но она так скверно обращалась с ними, морила голодом и била, что они вчера бежали...

- А Гришка-то твой где?

- Не знаю! - Она снова закрылась платочком и заплакала.

- Ну, чего раскудахталась? - спросил он презрительно.

- Боюсь, что пропадет. Он такой маленький. Ему пять лет.

- Не пропадет. Его доставят в участок, - с уверенностью заметил Сенька, - а оттуда - в какой-нибудь приют, и там ему хорошо будет. Бифштекс с набалдашником будет есть. - И он звонко расхохотался. Она перестала плакать.

- Может быть, хлеба хочешь?

- У-у! - мотнула она головой.

Он повел ее в бакалейную лавочку и купил ей хлеба и маслин. Девочка с прежней жадностью набросилась на съедобное.

По мере того как она ела, она становилась все веселее и веселее. На порозовевших щечках ее зайчиками заиграли ямочки, и глаза забегали, как мышенята.

- Как тебя звать? - спросил он.

- Лизой! - ответила она бойко.

- А по фамилии?

- Сверчкова!

Он сделался смелым и ущипнул ее сзади.

- Ой! - воскликнула она и посмотрела на него с удивлением. - Как же так можно?!

- А что? - спросил он лукаво.

- Больно.

- Скажите пожалуйста, какие мы нежные!

Оба захохотали.

- Ты видела когда-нибудь, как грузят баранов? - спросил он.

- Нет.

- Идем. Покажу.

И, не дожидаясь ответа, он схватил ее за руку и помчался вместе с нею по набережной.

- Ой, упаду! - смеялась она громко, поправляя на бегу сползшую косынку и растрепавшиеся волосы.

Сенька ловко лавировал меж биндюгов, вагонов, гор угля и клепок, шмыгал то в один двор агентства, то в другой, перепрыгивал то через балку, то через кучу брезентов, попутно здороваясь со встречными мальчишками, не упустил случая стянуть брошенный кем-то, должно быть, сносчиком, в кучу верхнего платья алый бумазейный пояс и наконец остановился возле небольшого черного судна, на корме которого сверкала золотая надпись: "Gumbert".

Судно было сильно нагружено и сидело глубоко в воде. Через полчаса оно должно было сняться, и капитан, маленький и круглый, как мяч, генуэзец, в кепи и куртке с галунами, торопил команду и Schippshаnd1еr'ов - поставщиков товара.

Оставалось только принять на палубу баранов. Бараны в количестве пятьсот - шестьсот штук, серые, курчавые, толпились внизу у сходни и не двигались с места.

Вот уже второй час, что с ними бились-бились и никак не могли загнать их наверх. На них со всех сторон градом сыпались удары кнутовищ, палок, и чем больше их били, тем теснее они смыкались в одно неразрывное целое. Они напоминали собой кусок серого гранита. Зрелище это собрало массу праздного люда.

Капитан потерял наконец терпение и распорядился привести козла.

Привели козла и поставили его впереди упрямого четвероногого воинства, но бараны и теперь не тронулись. Не потому ли, что козел имел жалкий вид? Ну точь-в-точь мелкий чиновник, плюгавый, поджарый.

Пришлось послать за другим. Этот оказался на вид внушительнее, чем-то вроде директора департамента. Взгляд у него был пронзительный, рога в пол-аршина и кренделем, борода до земли, и весь он был черен, как сажа.

Не успел он вскарабкаться на сходню и мотнуть бородою, как серая масса заколыхалась и, подобно фонтану, с грохотом и шумом взмыла кверху, посыпалась, как из мешка, и в несколько минут затушевала всю палубу. Сходня под ними заскрипела. Несколько баранов попадали в воду.

- Ура! - раздалось в публике.

Сенька выразил свой восторг тем, что вложил в рот два пальца и свистнул соловьем-разбойником, а Лиза, вся сияющая, захлопала в ладоши.

- Теперь я покажу тебе, как бычков ловят, - сказал Сенька и повел ее в конец мола.

Над водой, на набережной, сидели рядышком тесно человек двадцать, серьезные и озабоченные, с длинными прутами и самоловами, и удили.

Сеня и Лиза присоединились к пожилому господину в чесучовом пиджаке, в наезднической шапочке и с громадным фиолетовым носом, усеянным сплошь горошинами н похожим на кисть винограда. Сидевший рядом заморыш гимназист называл его дядей.

Дяде удивительно везло. Не проходило и минуты, чтобы он не выхватывал ловко из воды бычка, и тот извивался и сверкал на солнце, как серебряный.

Лиза, когда взвивался колечком бычок, всплескивала руками и заливалась тихим, протяжным смехом.

Сеня таким образом показал ей почти все достопримечательности порта - царский павильон, судовую, общую кухню на Арбузной гавани, где на ярко и весело пылающих очажках - их там сорок - матросы с отстаивающихся в бухте судов готовят себе горячую пищу; новостроящуюся гавань, укладку массивов.

Настал вечер.

Порт сразу, точно по сигналу, осветился сотнями электрических огней, заключенных в матовые, стеклянные шары на высоких, как мачты, железных штангах; осветились пароходы в бухтах и на рейде, баржи, катера, дубки, землечерпалки; они разбросали вокруг себя по темной, зыбящейся воде слитки золота, букеты цветов, ожерелья красных, извивающихся змей, исчертили ее и исписали огненными письменами, которые под ее дыханием мешались, как в калейдоскопе, образуя фантастические чарующие узоры; затрепетал, наподобие бабочки, красный огонь маяка у входа в бухту.

Зажглись огни и наверху, в городе. Осветилось и небо. Высыпала масса звезд.

В порту сделалось таинственно тихо. Повсюду легли странные громоздкие тени от эстакады, пустых, остановившихся и как бы уснувших товарных вагонов, железных приземистых пакгаузов и массивных и тупых пароходных корм; резкая черта, отделяющая воду от набережной, стерлась, и они, казалось, слились.

На Приморской улице, в угольном складе, звонко лаяла дворняжка, и мерещилось, что лают не здесь, в порту, а там, далеко, за брекватером, что там - город, улицы, дома.

Вдоль эстакады, как вор, медленно крался одинокий локомотив, пуская вверх облака серебристого, пушистого пара...

- Постой! - хлопнул себя с размаху по лбу Сенька. - А я совсем забыл про Сименс-институт! Самое главное!.. Идем!

Он взял Лизу снова за руку и повел по хорошо вымощенной улице за таможней.

Возле одного домика он остановился и сказал:

- Вот!

Домик этот был двухэтажный, деревянный, с острой треугольной крышей и по бокам опушен зеленью. Из четырех окон и стеклянных дверей струилась на террасу масса свету.

Над домиком белела вывеска с надписью по-английски: "Seamen's britisch institute" - Британский морской институт.

Назначение его было отвлекать английских seilоr'ов - матросов, прибывающих в порт, от всяких "Old main top" и "Old Cardiff castle" - таверн, где они пропивали в обществе всяких мисс Фанни и мисс Лилли все свои деньги, даже фуфайки, и устроители его, местные английские крезы - экспортеры и пароходовладельцы, сделали все для привлечения к себе матросов. Они превратили его в настоящую тихую пристань, где душа матросов, мотавшихся несколько месяцев по всем морям и океанам, обретала покой и отдых.

Матросы находили здесь приветливый камелек, письма, адресованные на их имя, от родных или невесты, газеты, бильярд, их угощали музыкой на фисгармонии, пением, туманными картинами и душеспасительной проповедью на тему о вреде пьянства и курения табаку.

Сенька помог Лизе взобраться на террасу, и они прильнули к окну.

Сегодня, по случаю праздника, было много народу. Перед небольшой эстрадой, в зале, в нескольких рядах и в разных позах на стульях сидели матросы, кочегары, повара и офицеры и слушали проповедь. На кафедре стоял заезжий миссионер.

Большинство публики состояло из негров, креолов, мулатов и индусов, и черные и коричневые лица их резко выделялись среди остальных.

- Ух, какой черный! - проговорила Лиза, указывая на сидевшего близко у окна негра.

Он дремал. Круглая шляпа его сползла ему на нос; левая рука соскользнула вдоль плетеного стула, и весь он осунулся, точно собираясь съехать на пол.

Прежде чем послушать проповедь, он, очевидно, хватил изрядную дозу джину или абсенту за таможней.

Сосед его, толстый норвежец, в круглом вязаном синем берете, с кирпичным лицом, широким разрезом рта, как у акулы, и бородой, висящей клочьями вокруг воловьей шеи, - типичный морской волк, напрасно дергал его за рукав.

- Я боюсь, - прошептала Лиза, прижимаясь к Сеньке.

- Дурочка! - засмеялся он.

Миссионер окончил свою проповедь, и его сменил юнга. Он подсел к роялю и заиграл английский вальс "Deisy".

Он потом заиграл британский гимн "God save the Queen", и весь институт подхватил его.

Лиза зевнула.

- Хочешь спать? - спросил Сеня.

- Да!

- Идем!

Он повел ее теперь на середину набережной к кучке клепок, разбросал их, накрыл соломой и старой, валявшейся под ногами рогожей и сказал:

- Ложись!

Она покорно легла. Он лег рядом.

- Не жестко?

Она отрицательно мотнула головой.

Он потянулся и сказал:

- Мы всегда спим на набережной, как на даче. Хорошо. Правда? Прохладно и клопов нет! В приюте спать летом нельзя - заедят, анафемы!..

- Хорошо! - согласилась она, жадно вдыхая морской воздух. - Всю жизнь спала бы здесь. - Она сделала вдруг брезгливое лицо и прибавила: - У тети всегда было душно, грязно... Мы в подвале жили.

- А ты хочешь назад?

- Куда?! К кому?!

- К тете!

- Подохну лучше, а не вернусь! - ответила она решительно.

- Молодчина! - похвалил Сеня. - Оставайся тут лучше! Тут не жизнь, а рахат-лукум! Хочешь остаться?

- Хочу!

- Вот и хорошо!

- Тсс! - она приложила вдруг палец к губам и прислушалась. - Играют. Где?

До ее слуха донеслись смутные звуки вальса. Играл военный оркестр.

- На бульваре.

Она повернула голову.

Там, наверху, высоко над черным и мрачным обрывом, параллельно порту, белели наподобие бус электрические фонари, разбросанные в равном расстоянии друг от друга в длинную и прямую линию. Часть их пряталась в зелени стройных и упругих кленов и сквозила, как сквозь зеленые кружева, а часть горела свободно, разливая вокруг молочный свет, в котором плотной и разноцветной стеной двигалась публика.

- Весело там, - протянула она задумчиво.

- А ну их, - презрительно махнул рукой Сенька.

Он не любил города.

Невдалеке потом на набережной послышалось пение и звонкое притопывание ног. Пение все приближалось, и вдруг из-за ближайшего пакгауза вынырнуло странное трио - трое маленьких, поджарых, обезьяноподобных человечков с шоколадными лицами. Они были одеты в белые штанчики, желтые курточки и плоские малиновые шапочки, расшитые серебром и шелком, и на ходу дружно и бойко напевали и отплясывали кекуок, высоко поднимая короткие ноги и широко загребая вечерний воздух кистями рук, как таксы.

Лиза видела таких человечков в Сименс-институте.

- Индусы! - улыбнулся всем лицом Сенька. - Должно быть, из "Олд кардиф кастл"[4] идут и здорово там наштивались пивом и висками. Постой, я на минуточку.


[4] - Таверна. (Прим. автора.)


Он поднялся с клепок и направился к веселой компании.

- Гуд ивининг! - сказал он громко по-английски и развязно протянул им руку, как хороший знакомый.

Те оборвали на минуту пение, пожали протянутую руку и ответили весело, сверкая зубами и белками глаз:

- Evening!

- Гив ми смок, - обратился он к одному.

Индус кивнул головой, порылся в кармане и вручил ему плитку прессованного табаку.

- Дзеньк ю! - поблагодарил Сенька.

Он после обменялся с ними еще несколькими фразами и попрощался:

- Гуд найт!

- Good night! - И они продолжали свою дорогу, по-прежнему напевая и приплясывая.

Сенька возвратился к Лизе.

- Фартовый народ, - сказал он, укладываясь, - хотя и Магометы. Никогда ни в чем не откажут. Иной раз пенс дадут. А ты слышала, - похвалился он, - как я здорово с ними по-джонски лупил? Я, брат, образованный... Хочешь? - Он протянул ей кусочек табаку.

- А что с ним делать?

- Положи в рот и жевай. Как я!

Лиза положила в рот. Вначале табак показался ей сладким как мед, но затем таким горьким, что она быстро выплюнула его.

- Фи!

- Дура!..

Веки у Лизы стали смыкаться.

- Как красиво, - сказала она сонно и мечтательно, погружая свои усталые глаза в небо.

На темно-синем бархате низко, почти над головой, горели, неровно вспыхивая голубыми огоньками, роняя алмазные искры, как пылающие головни, и трепеща, как живые, крупные, южные звезды. Одна из них отдельно от всех повисла продолговатой слезой над брекватером, готовясь ежесекундно скатиться в воду. Золотой ободок полумесяца, точно острым ногтем, врезался между ними.

- Давай считать звезды, - предложила она.

- Ол раит! - согласился он, сплюнув на сажень прожеванный табак, как истый джон.

Они стали считать:

- Раз, два, три!..

На десятой звезде, ласково кивавшей ей и подмигивавшей, она заснула, инстинктивно прижавшись к Сеньке, как к родному брату и защитнику. Сенька обнял ее и также уснул.

Первым проснулся Сенька. Было пять часов. Порт уже кипел, жил широкой жизнью.

Гремели подъемные паровые краны, гудели пароходные гудки, тысячи портовых рабочих копались в трюмах и на палубах, по всем направлениям набережной тянулись вереницы биндюгов, эстакада скрипела и трещала под тяжестью вагонов с зерном...

Лиза спала еще. Она лежала на боку, свернувшись в комочек. Косынка ее сползла на плечи и открыла лицо, на котором играла улыбка.

- Вставай! - И Сенька дернул ее за рукав. Она открыла глаза.

- Хочешь умыться?

- Хочу.

- Так пошевеливайся! Нечего барыню играть! Лиза, зевая во весь рот, встала, оправила платьице, натянула на голову платочек, спрятала за ухо непокорную прядь волос, и они пошли к трапу, у которого, на воде, под сенью гигантского английского судна, на привязи болталась шаланда с носатым греком-перевозчиком.

Сенька спустился вниз, зачерпнул несколько раз рукой воду, размазал ее по лицу и вытерся уголком курточки. То же проделала и Лиза. Только она вытерлась подолом юбки.

- Теперь вот что! - сказал деловито Сенька. - Надо чаю напиться. А фисташек нет! Придется поработать! Сейчас самое лучшее время! Идем!

Он пошел вперед быстрыми шагами. Она за ним.

- Видишь? - сказал он, остановившись в двадцати шагах от приземистой белой стены, в широких воротах которой виднелся длинный двор, загроможденный тюками, бочками и ящиками. - Это агентство! Стань вот здесь, на цинке, настороже, значит, и гляди в обе глюзы. Я буду набирать хлопок, а ты, как увидишь шмырника (сторож), крикни: зеке! Не забудешь? Зеке! Зеке! Зеке! И сама плейтуй, тоись, - пояснил он, заметив ез большие глаза, - драло! Пониме?

- Поняла.

- Так становись!.. Господи, благослови! - И он, мелко крестясь, направился к куче громадных тюков, сложенных под стеной агентства.

Лиза пошла на указанное Сенькою место. Наивная девочка не понимала, что с этого момента она становилась соучастницей его в краже.

Она стояла на цинке больше десяти минут. Сеня в это время спешно засовывал за сорочку хлопок, выхватываемый им привычной рукой из надрезанного перочинным ножиком тюка.

В воротах вдруг показался сторож с толстой суконной палкой.

- Зеке! Зеке! - взвизгнула Лиза и метнулась в сторону.

Сенька отклеился от тюка и метнулся также. Грудь его и правый бок сильно выгорбились от настрелянного хлопка.

Сторож заметил его и крикнул:

- Держи!

Но он опоздал. Сенька нырнул под пустые вагоны и сгинул.

Сенька и Лиза встретились возле эстакады.

- Молодец! - похвалил он ее искренне. - Фартовая ты девчонка. А теперь вот что!.. Только раньше я покажу тебе что-то...

Он повел ее к какой-то развалине, остаткам сторожки, одиноко стоявшей посреди набережной. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не подсматривает, он отшвырнул ногой грязную рогожу и открыл довольно глубокую яму.

- Это моя ховира, - сказал он. - Склад, пакгауз.

На дне ямы лежали кучки рельсовых гаек и еще какой-то предмет.

Сенька стал извлекать из-за пазухи белый как пух хлопок и бросать в ховиру.

Разгрузившись, он снова старательно заделал яму рогожей и сказал:

- Гайда под арап!

Он повел теперь Лизу на Приморскую улицу, по правой стороне которой развернулись угольные склады. По мостовой медленно тянулись караваны телег с углем, и меж ними и вокруг юлили стаями блотики.

Пользуясь каждым удобным моментом, они вскакивали на задки телег, срывали куски арапа, или угля, и передавали своим барохам - девочкам, которые стояли поодаль, и те быстро спроваживали уголь по ховирам своих сожителей.

- Видишь? - спросил Лизу Сенька, указывая на работу блотиков и барох.

- Вижу!

- Учись. Учение - свет, неучение - тьма!

Сбоку неожиданно вырос Скелет, тоже блот. Руки и лицо его были выпачканы угольной пылью. Он окинул Лизу быстрым взглядом и спросил:

- Бароха твоя?!

- Бароха! - с гордостью ответил Сенька.

- Гм!.. Ничего! Жить можно!.. Ну, помогай бог, товарищ! А нынче клюет! Я три пуда настрелял!

И Скелет исчез.

Сенька кивнул головой Лизе, надвинул студенческую фуражку на нос, сунул руки в карманы и пристроился к одной телеге.

Лиза, следившая за ним издали, увидела, как вдруг он выпрямился, прыгнул кошкой на задок телеги и сгреб кусок угля фунтов в двенадцать - пятнадцать.

- Неси! - сказал он, передавая ей уголь.

Она взяла и пошла к ховире.

Лиза три раза дорогой присаживалась, так как ноша была ей не под силу, и возвратилась спустя десять минут.

Сенька давно поджидал ее. У ног его лежали три куска угля.

- Годдем! Чего тащишься, как плашкоут?! - проворчал он, посмотрев на нее злыми глазами. - Тут работа кипит, а она себе гуляить!

Он утер подолом куртки вспотевшие и выпачканные углем нос и шею и скомандовал:

- Живее поворачивайся!

Лиза с испугом посмотрела на своего повелителя и живо исполнила его приказание. Она начинала побаиваться его.

- Ну, - сказал он полчаса спустя, - на сегодня довольно! Надо только загнать (спустить) товар, и пойдем чай пить!

Сенька набил мешок углем, хлопком и гайками и вместе с Лизой поволок его по земле по направлению к Таможенной площади.

- Стоп! - крикнул он, когда они поравнялись с грязной бакалейной лавчонкой.

Сенька сунул голову в раскрытые двери и позвал:

- Шмилик!

На зов его вышел длинный и надломанный на середине, как шест, еврей в жилете поверх ситцевой рубахи с отложным воротником, в рыжеватой бородке и круглой замусоленной шапочке.

- А! Горох! - расплылся в веселую улыбку Шмилик.

- Здравствуйте, Шмилик, - проговорил скороговоркой и деловито Сенька. - Я принес вам товару.

- Товару?! Опять товар?! И куда я дену все?! У мене - агентство?! - спросил он, пожимая плечами.

Сеня нахмурил брови.

- Что у тебя? - спросил потом Шмилик так, точно вопрос этот совсем не занимал его. Он даже зевнул.

- Арап и пух (уголь и хлопок).

- Я так и знал. Может быть, хочешь, я продам тебе два телеги с арапом? Ша, качкие! - крикнул он на жену, которая бранилась с его матерью, подслеповатой старухой. - Если бы ты принес рису, - обратился он снова к Сеньке, - или кофе, вот это я понимаю, мы бы сделали дело.

Сенька закусил от злости нижнюю губу и проговорил:

- Оставьте ваши французские фокусы, Шмилик! Слава богу, не первый год знакомы! Давайте деньги, а то отнесу Фильке и задаром отдам!

- Какой ты, Горох, ей-богу! Такой маленький и такой гарачий. Ну, сколько тебе дать за все?!

Они сторговались на полтиннике. Получив деньги, Сенька повеселел и сказал Лизе:

- Теперь в "Испанию"!

"Испания" была излюбленным трактиром блотиков. Придя туда, Сенька выбрал столик возле машины и крикнул на весь зал:

- Каштан!

- Сейчас! - послышался у буфета звонкий голос, и к столу подлетел мальчишка-половой, лет двенадцати, с грязной салфеткой под мышкой.

- Полторы порции чаю и семитатних бубликов! - распорядился Сенька.

- Слушаю-с! Каштан испарился.

Лиза с любопытством оглядывала трактир. Глаза ее останавливались то на толстом буфетчике, ловко рассыпающем чай по чайникам, то на публике, на белых занавесках, на клетке с кенарем, люстре, статуе Венеры с отбитым носом и левой пяткой...

Чай и бублики стояли на столе. Над пузатым, ярко раскрашенным фарфоровым чайником клубился ароматный пар.

Лиза с жадностью протянула руку к семитатнему бублику и спросила:

- Можно?

Он утвердительно мотнул головой.

Пока она грызла бублик, жадно подбирая осыпающуюся семитать липким пальцем, Сенька налил ей и себе два стакана чаю. Отпив полстакана, он вдруг сорвался со стула и подошел к чахлому человеку с японским лицом, в белой рубахе, сидевшему за деревянной балюстрадой, у машины. Сенька сказал что-то ему, сунул в руку мелочь и возвратился к Лизе.

- Что ты говорил с ним? - спросила она.

- Сейчас узнаешь, - ответил он многозначительно.

Не прошло и пяти минут, как машина заиграла. Весь трактир наполнился звуками жалобного мотива.

Лиза встрепенулась, и глаза у нее загорелись от удовольствия.

- Знаешь, что это играют? "Устю"! - И он стал подпевать, покачивая в такт головой:

Вечер вечереет,

Пробочницы идут!

А мою Устю в больницу везут!..

Сеня велел потом машинисту завести "Сухою корочкой питалась", "Марусю", "По диким степям Забайкалья", "Дрейфуса" и "Исса".

Машина играла без устали к полному удовольствию Лизы.

- Видишь, какое у нас веселое житье?! - сказал Сенька. - Со мною никогда не пропадешь. Я фартовый! Хочешь халвы?!

Она мотнула головой.

- Каштан! На две копейки халвы и еще один семитатний! А ты любишь меня? - спросил он ее неожиданно.

- Люблю.

- Побожись!

- Чтоб я не дождала до завтра!

- Поцелуй!

Она перегнулась через стол, крепко обхватила его шею руками и стала целовать.

- Будет, - сказал он. Она оставила его.

- Чего же это наших еще нет? - спросил самого себя с удивлением Сенька и посмотрел на дверь. - А вот они!..

В дверях один за другим стали появляться блотики со своими барохами - Петька Скелет с Манькой Беззубой, Пимка Апельсин с Нюней Коротконогой и Гришка Арбуз с Лелей Тронбоном.

Завидя Гороха, блотики направились к нему.

Послышались восклицания.

- А! Здорово! Носит тебя еще земля?!

- Менты легких не отбили еще?!

- Бароха моя! - отрекомендовал Лизу Сенька.

- Очень приютно! - комично расшаркался перед нею Арбуз.

Товарищи познакомились с Лизой. Арбуз распорядился придвинуть к столу Сеньки еще один, и все уселись тесной компанией.

- По шкалу, что ли? - спросил Скелет весело.

- Обязательно! - ответила за всех Беззубая.

- Каштан!..

Не успели приятели перекинуться несколькими фразами, как на столе уже стояла бутылка с водкой, рюмки и закуска - соленые огурцы и вобла. Скелет наполнил рюмки и провозгласил тост:

- За здоровье карантинных шмырников! Дай, боже, им черную болесть!

- Аминь! - поддержала компания хором.

Шкалы были опрокинуты.

- А ты чего не пьешь? - спросила Беззубая Лизу.

- Я никогда не пила.

- Так нельзя! Нечего ломоты строить!

- Пей! - приказал Сеня.

Лиза опростала рюмку и сильно поморщилась. Сенька подсунул ей под самый нос соленый огурец и кусок хлеба.

- Фу!.. Печет! - проговорила она, с трудом переводя дыхание.

- И какая ты бароха, коли не умеешь пить?! - воскликнула Беззубая. - Смотри!

Она наполнила чайный стакан водкой и легко опростала его в один прием.

Компания сидела за столом больше двух часов. И мужчины и женщины изрядно выпили. Не отстала от них поневоле и Лиза.

Голова у нее сильно трещала, но ей было весело. Она стучала ложечкой по тарелке и все требовала "Устю".

Беззубая завела ссору с Тронбон. Скелет показывал фокусы с серебряным пятачком, а двенадцатилетний Арбуз ломался: стучал с размаху кулаком по груди и говорил заплетающимся языком, подражая великовозрастным блатным:

- Я двадцать пять лет кровь в карантине проливаю, и чтобы какой-нибудь ментяра (городовой) позволил себе слово сказать мне! Да я его, как селедку, надвое разорву!

- Да будет тебе, товарищ, тень наводить! - остановил его Сенька. - Слава богу, видели, как ты вчера плейтовал от мента!..

С этого дня Сенька и Лиза сошлись как нельзя лучше. Она сделалась ему верной помощницей. А с течением времени у нее открылся настоящий талант, приводивший в умиление Сеньку и вызывавший зависть во всех его товарищах и озлобление в их барохах.

Так наливать масло шмырнику, как она, не могла ни одна бароха.

Сенька бацает хлопок в агентстве, а она отвлекает от него внимание шмырника всякими разговорами, прикидываясь дурочкой.

- Дяденька! Скажите, пожалуйста, какой час?

- Сколько тебе, стрекоза, надо? - заигрывает с нею суровый цербер.

- Полтретьего.

- На что тебе полтретьего?

- Тятеньку проведать надо. Вы, быть может, знаете его?

- А он кто?

- Элеваторщик. На элеваторе работает. Дяденька, миленький, - продолжает она наливать масло, - вы, быть может, часом, платочек тут нашли? Обронила...

- Очень нужен мне твой платочек!

А Сенька в это время знай пощипывает из тюка хлопок и накладывает в карманы и за пазуху. Накладывает и сияет.

- Ну и бароху же послал мне господь. Дай бог ей здоровья, а не двести тысяч на мелкие расходы!..

Ловкая она была шельма! В какой-нибудь месяц перещеголяла всех барох.

Она не только хорошо на цинке стояла, но и хай (шум) делала, как никто.

Случилось так, что Сенька засыпался. Лиза в этот момент выходила из мелочной лавочки на Таможенной и видит: ведут ее ясного сокола, муженька, с двух сторон под руки мент и дворник, а сзади важно шествует сам квертель, жирный, как бекас, с аршинными усищами, портфелем под мышкой, и командует:

- В участок его, мерзавца!.. Я тебе покажу, как табак воровать!

- Выручай! - крикнул ей Сенька.

Лиза шариком подкатилась к нему, повисла у него на шее и как завизжит:

- За что вы ведете его в часть?!. Он ничего не сделал!.. Карраул! Православные!.. Ой, ой!..

Сопровождавшие его мент и дворник растерялись. Растерялся и квертель.

А Лиза не перестает хаять:

- Православные!.. Режут!..

В какие-нибудь две-три минуты Лиза собрала тысячную толпу.

- Люди добрые! - обратилась она к публике. - Я вот с братцем моим вышли на площадь, мама послала за керосином, вдруг городовой хватает его и тащит в участок. Ой, боже мой!..

Находившийся в толпе экстерн в прыщах, помятой шляпе и пенсне петухом наскочил на городового и крикнул:

- Как ты смеешь?!. Немедленно отпусти его!.. Господа, надо вырвать его из когтей этих опричников, а то они убьют его!

В толпе прошел гул. Она подалась вперед и оттерла полицейских от Сеньки.

Заварилась каша. Явился полицмейстер, казаки. А Сенька и Лиза в это время сидели в Практической гавани на клепках и как ни в чем не бывало уплетали за обе щеки воблу...

Дела Сеньки удивительно пошли в гору и даже заметно отразились на его внешности. Он округлился, стал носить "колеса" на высоких подборах и курить вместо "Ласточки" "Дюшес" и "Сенаторские".

Округлилась и Лиза.

Сенька не оставался в долгу перед своей барохой. Нередко в благодарность за любовь и помощь он делал ей обновки: покупал то новые туфли, то гамаши, брошку, колечко и водил в город в театр при чайной попечительства о народной трезвости. Их часто можно было видеть там, на галерке, рядышком, внимательно следящими за пьесой.

Когда "работы" было мало, она, сидя на дубах, вышивала ему болгарскими крестиками лелю - рубаху, чинила штаны, куртку, набивала табаком гильзы или варила на массивах в котелке уху.

Часто по вечерам все блотики вместе с барохами собирались где-нибудь на набережной под звездным небом в большой кружок и устраивали литературно-музыкальные вечера. Известные всему порту - Монах рассказывал занимательные сказки, а Хандри-Мандри - пел.

Он пел "Стогнет, стогнет голубочек", "Падший ангел беспокойный", "Трубочка-заветочка".

"Трубочка-заветочка" была любимой песней блоти-ков, и они заставляли Хандри-Мандри петь ее по нескольку раз.


Трубочка-заветочка

С резьбою по бокам!

Какая ты красивая;

Продай, брат, ее нам!

Ах, трубочка-заветочка

Отбита на войне!

И в память генерала

Досталась она мне!

Я трубочку-заветочку

Как око берегу,

И хороню я трубочку,

Я в правом сапогу.

Вот было сражение

Под городом Дубном,

И сохранялась трубочка

В сапоге моем!


Все бы хорошо, если бы только в Сеньке не сидел бес ревности. Стоило Лизе бросить даже равнодушный взгляд на мимо проходящего гимназиста с рыболовным прутом или на кого-нибудь из товарищей Сеньки, как он уже хмурился, подступал к ней с кулаками:

- Ты чего до них ливеруешь?

- Что ты?! Ей-богу, Сенечка, ты запонапрасно!..

- Я тебе дам запонапрасно! - И он влеплял ей затрещину.

Он следил в оба за ее нравственностью и всегда мстил за свою попранную честь.

Когда однажды блатной Рашпиль ущипнул ее за ногу, Сенька выхватил нож и сказал ему со злобой:

- Если еще раз тронешь, зарежу! Я, брат, теперь такой же фартовый, как и ты. Мне что тюрьма, что дом - все единственно.

И если бы его не удержали товарищи, он обязательно пырнул бы Рашпиля.

Досталось также от него и шарикам. Они позволили себе такую выходку: заманили в пароходный котел Лизу под предлогом познакомить ее с устройством его. Сперва они вели себя честь честью, по-джентльменски, но потом вдруг потушили свечи и давай щупать ее.

Лиза со слезами на глазах прибежала к Сеньке. Тот обозлился, созвал всех блотиков и вечером, когда шарики сходили со сходни, они набросились на них и жестоко избили...

- Удивляюсь тебе, - сказал как-то Сеньке большой практик Арбуз. - У тебя такая хорошая бароха, а ты из кожи лезешь. Возьми с меня пример. Я весь день ничего не делаю, а придет вечер, Маня принесет мне рубль, два, а то и три. Запряги Лизу, пусть одна работает.

Мысль эта очень понравилась Сеньке, и с этого же дня он предался полному dolce far niente,[5] a Лиза работала за двоих. Сама стреляла хлопок, арап и приносила выручку. Сенька от безделья пристрастился к картам. Он весь день пропадал на обрыве, над портом, в кустах и играл с чистильщиками сапог в "три листика".


[5] - Сладостному безделью (итал.).


Сеньке не везло. Он проигрывал всю выручку Лизы и, не довольствуясь этим, постепенно забрал у нее все свои подарки - шелковую косынку, колечко, туфли, брошку - все... А она и не думала роптать.

Но вот она исчезла. День, два... Ее нет...

Сенька не на шутку всполошился.

- Не сманил ли ее Косой? Тот давно уже зарился на нее.

Сенька бросился к нему, но тот поклялся, что и не думал сманивать ее.

- Куда же она делась?!

Он строил тысячи предположений. Думал, что ее увезли в Константинополь, что попала под поезд...

Он затосковал, опустился и только теперь понял, как она была ему дорога и близка. Он припоминал каждую мелочь из их совместной жизни, и эти мелочи умиляли его.

Сенька вспомнил, как однажды шмырники безбожно избили его воловиками,[6] и она ухаживала за ним, растирала горячим уксусом его спину, бока. Вспомнил также следующее: он стащил у одного угольщика шапку. Тот настиг его и стал бить. Случилась тут Лиза. Она сгребла тяжелую марсельскую черепицу и как треснет ею угольщика. Тот так и растянулся.


[6] - Воловьи жилы, залитые свинцом. (Прим. автора.)


Вспомнил Сенька и зимние вечера, когда, будучи на декохте, они прятались в промерзлых вагонах, и она грела его своим телом.

Попутно Сенька припомнил, как часто он обижал ее. Однажды он застал ее за каким-то шитьем.

- Что шьешь? - спросил он.

Она вспыхнула и ответила, заикаясь:

- Ничего.

- Скажи!

- Платьице для... Зины...

- Какой Зины?

Она достала из клепок самодельную куклу, которой играла всегда в его отсутствие, и показала.

- Вот еще... вздумала!..

Он грубо вырвал из ее рук куклу, разорвал ее надвое и бросил. Она расплакалась, как трехлетняя девочка...

А как он обирал ее?!

Он был так виноват перед нею, и ему хотелось загладить свою вину.

- Господи! Если бы только она отыскалась! - молил он.

И вот он узнал от фельдшера при амбулансе Приморского приюта, что она в больнице.

Сенька пошел к ней с раскаянием. Он хотел сказать ей многое, многое. Но этот проклятый шмырник и злая сестрица испортили всю музыку.

Сенька долго ворочался на матраце, думая все о Лизе.

- Скорее бы отпустили! - проговорил он вполголоса. - Вот заживем! На все медные! - И он улыбнулся...


## IV


Прошла неделя с того дня, что он навестил Лизу.

Она не являлась в порт.

Сенька прождал ее напрасно еще два дня и, как ему не хотелось, отправился снова в больницу.

По дороге его перехватила подруга Лизы - Нюша, продавщица цветов. Узнав, что он идет к Лизе, она достала из своей корзиночки два лучших белых хризантема, сунула ему в руку и велела передать ей.

Мимо Сеньки по мостовой, покрытой снегом, весело мчались сани.

"Как только она выпишется, - думал Сенька, - обязательно возьмем сани и покатаемся".

"Зиму, - решил он потом мысленно, - как-нибудь проживем в Одессе, а летом махнем во Владивосток".

Владивосток был постоянной мечтой его.

Сенька строил тысячи соблазнительных планов.

Но вот и больница!

В воротах знакомый шмырник. Тот или не узнал его, или не хотел узнать. Он молча пропустил его во двор.

Вот и знакомая палата!

Но почему не видать Лизы?! Где она?! Она лежала, кажись, вот на той койке, против дверей, а теперь на ней лежит отвратительная старуха.

Или он ошибся палатой, или она выписалась?! У кого спросить?

А вон та самая сестрица! Она входила в палату с какой-то склянкой в руке.

- Ах, это ты?!

Она вздрогнула и остановилась перед ним в сильном смущении.

- Можно Лизу... Сверчкову повидать?! - спросил он ее торопливо и с беспокойством.

- Сверчкову?

- Ну да!.. Сверчкову! - повторил он, нервно и безотчетно общипывая лепестки хризантема.

- Она... умерла, - с усилием выговорила сестрица.

Сенька побелел, внутри у него что-то порвалось, и он посмотрел на нее испуганными глазами.

- Это было позавчера, - проговорила, стараясь не глядеть на него, сестрица. - Она даже похоронена уже. А все это, - прибавила она строго, - из-за ваших глупых кокосов. Она заболела возвратным тифом. Я ведь говорила.

Голос ее из строгого сделался вдруг мягким и нежным, и она прибавила:

- Бедный мальчик.

Во время беседы к ним подковыляли несколько человек больных и оглядывали его с любопытством. Сенька стоял среди них как истукан, по-прежнему нервно общипывая хризантемы и не замечая никого. Он сделал потом невероятное усилие, круто повернулся и пошел к дверям. Какая-то женщина крикнула ему вдогонку:

- Постой!.. Мальчик! Она велела серьги свои передать тебе.

Но он был уже на улице...

Сенька долго стоял перед приземистым и мрачным зданием больницы со сжатыми кулаками и стиснутыми зубами и думал:

"С какой стороны удобнее было бы подпалить эту гнусную ховиру?"

Постояв немного, он поплелся в порт, в трактир, потребовал водки и велел машинисту завести "Устю".

Он пил и лепетал:

- Лиза!.. Лиза!..

Прошла еще неделя, и Сенька успокоился. Он обзавелся новой барохой. Новую звали Маней Толстогубой.

Так же, как и Лиза, она стояла ему на цинке, ходила с ним под арап и набивала ему табаком гильзы.


Источник текста: Л. Кармен "Рассказы", М: Художественная литература, 1977.

OCR Busya, 22.05.2008.