Кауфман Абрам Евгеньевич
Два поэта-самородка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Два поэта-самородка.

(Из воспоминаний).

   В наше время оскудения художественной и иной литературы поэтами хоть пруд пруди. В одной Москве их насчитывается целая армия -- около 600 человек. И в Петрограде -- их хоть отбавляй. Существуют целых три союза поэтов. Один из них носит название "цеха".
   Есть поэты, отмеченные печатью дарования. Но не мало и таких, произведения коих не только не блещут талантом, а даже совсем напротив, вызывают часто у вас чувство отвращения своею бесталанностью, своим гаерством, хулиганским тоном и нарочитою циничностью. И теперь более уместно, чем когда бы то ни было, вспомнить о двух забытых поэтах-самородках -- К. М. Фофанове, скончавшемся ровно 10 лет назад, и С. Г. Фруге, пережившем Фофанова на 5 лет.
   Фофанов родился у хладного финского залила на гнилой почве большого города в дыму фабричных труб. Фруг родился и вырос на юге, на лоне деревенской природы. Но многое соединяло обоих поэтов, особенно в их личной жизни, с которой я имел возможность ознакомиться, сталкиваясь с ними в стенах редакций и вне оных.
   И Фруг, и Фофанов учились "чему-нибудь да как нибудь". Оба были наделены природою незаурядными поэтическими талантами, даром пленительных звуков. Оба дебютировали в русско-еврейских изданиях, хотя один из них, Фофанов, был чистокровный русский и верующий православный человек: Фруг выступил с первым стихотворением в газете "Рассвет" за 1879 год, Фофанов -- в "Русском Еврее" за 1801 г.
   Обоих поэтов приветствовал в свое время критик Б. П. Буренин, открывший столбцы "Нового Времени" для Фофанова и редактировавший первый сборник фруговских стихотворений. Но Буренин переложил скоро на гнев свою милость к Фругу, когда, как утверждали в литературных кружках, облыжно заподозрил молодого поэта в авторстве полемической против него заметки в "Новостях": так ли это -- сказать не берусь.
   Оба поэта вечно нуждались, хлопотали постоянно об авансах, о безотлагательном печатании их произведений, в виду гонорарных соображений. В моем архиве немало документальных доказательств, свидетельствующих о материальных невзгодах, испытанных талантливыми поэтами.
   И Фофанов, и Фруг сочетали в своей поэзии и небо, и землю. Фруг чаще всего черпает темы для своих песен из библии, пророков, талмудических сказаний и легенд, а Фофанов -- из книги Бытия, из мира духа и грез; он уносится в чудный светлый мир любви, правды и приближения к Богу и окружающей его стихии людской злобы и из серой прозы жизни. Он воспевает чарующую родную природу
   
   В зеленеющем уборе
   Млеют темные леса.
   Небо блещет, точно море,
   Море -- точно небеса.
   Сосны в бархате великом.
   И душистая смола
   По чешуйчатым колоннам
   Янтарями потекла...
   
   Фруг, по причинам, от него не зависевшим, мог воспевать только Днепр, на берегах которого он увидел свет --
   
   Вновь ясной красоты и неги тихой полны.
   Родные небеса приветствуют меня,
   И снова Днепр свои живые гонит волны,
   У ног моих сверкая и звеня...
   ..Здесь у волн твоих...
   Любовью грудь моя и верой наполнялась,
   И песня русская не раз со струн срывалась.
   
   Дело в том, что для поэта-еврея с ограниченным правом жительства, которого не раз спасали от высылки по этапу из столицы на родину председатели Литературного фонда П. И. Вейнберг, Н. С. Таганцев и писатель-тюрьмовед В. Н. Никитин, не были доступны все красоты отечественной природы.
   
   Россия -- родина моя.
   Но мне чужда страна родная,
   Как чужеземные края!
   Как враг лихой, как прокаженный;
   От них запретом огражденный --
   Я не видал дубрав и гор.
   Ее морей, ее озер...
   Как сказке о чужой и чудной
   Стране, рассказам я внимал
   Про гордый строй кавказских скал
   И Крыма берег изумрудный...
   
   Основной элемент фруговской поэзии -- жажда свободы и доля раба.
   
   Два достоянья дала мне судьба:
   Жажду свободы и долю раба.
   
   Фофанов далек от этих переживаний его товарища по перу. Его манят к себе красоты и грезы
   
   Нет не зови меня! Нет друг мой, не зови
   Из мира светлых чар и царственной любви.
   
   Фруг принимает, прежде всего, близко к сердцу горе и страдания своего гонимою народа. Уже на заре своей литературной деятельности он был свидетелем печальных событий 1881 года -- погромов или так наз., "еврейских беспорядков". Отсюда унылое настроение его музы, сменяющееся в немногие светлые промежутки верой, что должны же угаснуть пыл вражды и гул борьбы
   
   Придет пора -- исчезнет злоба:
   Одной ликующей семьей
   Под знамя света и свободы
   Стекутся мирные народы,
   И над воскресшею землей
   Утихнет гул борьбы кровавой,
   Угаснет пыл вражды на век.
   Иною доблестью и славой
   Гордиться будет человек:
   То будет доблесть дум высоких,
   То будет слава добрых дел...
   
   До этой вожделенной поры не дожил поэт, скончавшийся, выражаясь его словами, "среди мрака смут жестоких, под звон сверкающей стали и щитов, заснув сном роковым, непробудным во мраке в одной из могил сотен замученных жизней, сотен загубленных сил"...
   И личная жизнь Фруга складывалась крайне неблагоприятно для него. С его лиры срываются иной раз фальшивые ноты. Фруг сочиняет стишки на злобу дня для органов малой прессы -- "Петербургской Газеты" и "Листка", где он печатается под псевдонимом Иеронима Доброго. Он пишет стихотворения для вольфовской "Нови" по клише иллюстраций Старого и Нового Заветов. Помню, как обрушился на него за это критик "Новостей" А. М. Скабичевский.
   На критику Фругу не везло. Мне припоминается недоразумение с другим критиком из-за Фруга -- с В. В. Чуйко. Последний помещал в "Новостях" в 80 годах критические очерки, посвященные разбору молодых тогда поэтов: Минского, Мережковского, Андреевского и др. По просьбе Чуйко, я доставал тогда для него разбросанные в разных изданиях стихотворения Фруга, не имевшего еще сборника. Каково же было мое удивление, когда Чуйко прислал фельетон о Фруге, где характеризовал его, как поэта, копирующего Байрона, дескать, по подлиннику. Утверждение его иллюстрировалось параллельными цитатами, английскими и русскими. Как ни лестно было для Фруга знакомство с великим английским поэтом в подлиннике, но это была напраслина, ибо Фруг, как мне доподлинно было известно, ни одного иностранного языка тогда не знал. Фельетон Чуйко мог вызвать недоумение и насмешки со стороны знавших лично поэта. О. К. Нотович, редактор "Новостей", которому я указал на грубую ошибку критика, упрекнул меня в излишнем увлечении талантом поэта, но все же счел нужным задержать фельетон. Результатом об'яснения с автором была размолвка с ним и приглашение на амплуа критика А. М. Скабичевского.
   Фруг впоследствии стал принимать участие в "Новостях", где помещал свои стихотворения, и относившийся к нему раньше отрицательно Нотович сам начал увлекаться молодым поэтом.
   -- Послушайте, Фруг,-- сказал ему однажды редактор "Новостей" -- изложите вашими звучными стихами всю библию целиком и умрите! И вы создадите себе памятник нерукотворный...
   Начавший почти одновременно о Фругом свою литературную деятельность Фофанов также потерпел обиду от критика "Новостей" Скабичевского. Последний так основательно развенчал молодого поэта, что обиженный Фофанов вырывал на улицах у газетчиков номера с разносительной статьею и рвал их, говоря: "Не торгуйте этой мерзкой газетою".
   Скабичевский, действительно, был не совсем справедлив к Фофанову. В своей "Истории новейшей русской литературы" он посвятил талантливому поэту ровно одну строчку, назвав его "несамостоятельным" и "безличным". Между тем, Фофанов был отмечен природою незаурядным поэтическим дарованием. Он был слеплен из того материала, из которого делаются истые поэты, поэты Божьею милостью. Все его произведения, начиная от робких юношеских проб пера, были обвеяны большим вдохновенном. Недостатком образования, а иногда простой грамоты следует об'яснять иные погрешности против формы, но в искре Божьей нельзя было отказать талантливому поэту.
   С покойным Фофановым я познакомился, когда он был безусым юношей. Он жил тогда в Коломне или на Под'яческой в убогой комнатушке. Познакомил меня с ним на улице Фруг, с которым он был дружен. Это не помешало потом Фофанову посвятить своему другу язвительное четверостишие, где он срифмовал "Фруг -- ты" со словом "фрукты".
   Как я уже говорил, Фофанов дебютировал в русско-еврейской печати, откуда перекочевал в антиеврейское "Новое Время", издатель которого принимал в нем большое участие.- А. С. Суворин назначил поэту месячный оклад и выручал его неоднократно из затруднительных обстоятельств. Впоследствии я не раз встречал Фофанова, когда его стали охотно печатать всюду, кроме "Вестника Европы", где долго не признавали многих талантливых писателей (Чехова, Горького, Л. Андреева и др.) Стасюлевичу не нравилась почему-то фамилия Фофанова, и он поставил условием помещения его стихотворений, замену ее псевдонимом, на что поэт не согласился.
   Доставляя в редакцию свои стихотворения, Фофанов хлопотал, прежде всего, об авансах, ссылаясь на недочеты в своем бюджете. Он особенно стал нуждаться, когда обзавелся большой семьей. У него было девять душ детей. Сыну и дочери он дал имена Пушкина и его жены -- Наталии.
   Фофанов вел не совсем правильный образ жизни и страдал известным пороком, которому подвержены были многое русские писатели. Одевался он крайне неряшливо и производил тяжелое впечатление. Его сиплый голос выдавал состояние, в котором поэт часто находился. Но сквозь непривлекательную наружность просвечивала добрая и отзывчивая душа. В поэте, уже немолодом, было что-то детское и беззлобное. Сам вечно нуждаясь, Фофанов готов был хлопотать за других, особенно за маленьких людей.
   Когда в 1891 году я, редактируя сборник в пользу голодающих, вышедший в Одессе под заглавием "Отклик", обратился к Фофанову о просьбою доставать небольшой автограф, он поспешил откликнуться длинным письмом на семи страницах, рисующим отношение поэта к народу иеого собственную личность.
   Письмо это воспроизведено нами полностью в No 8 (32) "Цветника Литературы", в статье "Писатели и Ученые о голоде".
   С годами, под влиянием несчастно сложившихся обстоятельств личной жизни, оптимизм и вера Фофанова сменились унылым настроением. Вспоминая "дни веселых весенних дум, дни беспечального рассвета", он с грустью констатирует, что --
   
   Увяли вешние цветы.
   Померкли розовые зори.
   Умчалась юность и мечты
   Сменило будничное горе
   Печаль свила гнездо в груди.
   И песнь звучит моя тоскою.
   И счастье, счастье позади
   Мерцает бледною звездою.
   
   Не старцами ушли в могилу оба охарактеризованных мною поэта нашего безвременья. Тяжела была их личная жизнь. Фофанов умер в клинике нищим и похоронен был на средства А. С. Суворина, оставив семью без средств, Фруг также оставил жену без средств к существованию, потеряв незадолго до кончины любимую дочь. Оба поэта не дали всего, что могли бы дать русской поэзии. Они не успели изжить себя и их имена не должны быть забыты...

А. Кауфман.

"Вестник Литературы", No 9, 1921

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru