# H. М. Коншин 1793-1859 г

Александр Иванович Кирпичников

(Эпизод из истории русского романтизма, по неизданным документам).

## H. М. Коншинъ 1793--1859 г.


(Эпизодъ изъ исторіи русскаго романтизма, по неизданнымъ документамъ).


Герой настоящаго очерка, "скромный" поэтъ пушкинской эпохи и кружка,-- очень не крупная величина въ исторіи русской литературы: онъ заурядный стихотворецъ и романистъ, главныя произведенія котораго встрѣчались похвалами друзей, болѣе или менѣе колкими порицаніями литературныхъ враговъ и холоднымъ равнодушіемъ немногихъ безпристрастныхъ критиковъ; всѣ они читались или просматривались публикой, но ни одно не потребовало второго изданія. Но онъ задушевный другъ Баратынскаго, близкій пріятель Дельвига и хорошій знакомый Пушкина, имѣвшій печальное счастіе видѣть великаго поэта за нѣсколько часовъ до дуэли и испытать на себѣ его рѣдкую доброту. Онъ, стало быть, одинъ изъ тѣхъ любителей отечественной словесности, въ кружкѣ которыхъ росъ и крѣпъ геній Пушкина; уже одного этого было бы достаточно, чтобы возбудить интересъ къ его личности и къ его произведеніямъ, въ которыхъ эта личность отражается. Но этого мало: Коншинъ хотя не выдающійся, но характерный представитель русскаго романтизма, школы вліятельной, но еще плохо обслѣдованной, исторія которой пока не богата даже и матеріалами; а такъ какъ онъ жилъ и работалъ долго, то на его примѣрѣ мы можемъ видѣть, какъ романтизмъ перерождается у насъ въ школу историческую, въ данномъ случаѣ съ славянофильской окраской. Наконецъ, самыя перипетіи его жизни -- влюбчивый, легкомысленный офицеръ-игрокъ превращается въ страстнаго любителя словесности и усерднаго ея работника, потомъ въ чиновника, наконецъ, въ серьезнаго педагога, которому поручено руководить сперва низшими, а потомъ и высшимъ учебнымъ заведеніемъ, при участіи III отдѣленія лишается мѣста, а потомъ снова получаетъ почти попечительскій постъ -- представляютъ любопытную картинку изъ жизни русской интеллигенціи первой половины нашего столѣтія {За сообщеніе библіографическихъ указаніе для этой моей работы приношу глубокую благодарность С. А. Венгерову и В. И. Саитову.}.

Николай Михайловичъ Коншинъ {Главнымъ матеріаломъ для составленія настоящаго біографическаго очерка, въ особенности его начала, послужила мнѣ собственноручная рукопись Коншина, хранящаяся въ Имп. Публ. библ.; она озаглавлена: "Для немногихъ" и написана между 18 мая и 8 іюня 1824 г., когда авторъ проживалъ въ Костромѣ и готовился къ свадьбѣ; при ней 2 эпиграфа (изъ Юнга и Вольтера), краткое предисловіе и рядъ небольшихъ приписокъ до 7 окт. 1837 г. Цитаты, которыя я буду приводить ниже безъ обозначенія источника, взяты всѣ изъ нея. Автобіографическая записка Коншина о войнѣ 1812 г. напечатана (съ сильными сокращеніями) А. Корсаковымъ въ Ист. Вѣстн. 1884 г., No 8. Канву для послѣдующей дѣятельности Коншина дали мнѣ его формулярные списки и др. "дѣла", касающіяся его службы, любезно предоставленныя въ мое пользованіе въ архивѣ министерства народнаго просвѣщенія: остальное взято изъ его сочиненій и переписки, къ сожалѣнію, пока очень мало мнѣ извѣстной.} производилъ себя отъ стариннаго дворянскаго рода, одинъ изъ представителей котораго Гаврило Коншинъ, состоя въ чинѣ полковника и лейбъ-гвардіи капитана, подписалъ вмѣстѣ съ другими смертный приговоръ царевичу Алексѣю. Предки его матери, урожденной Изъѣдиновой, по семейному преданію, произошли отъ татарина, изъѣденного змѣей, которая и осталась въ ихъ гербѣ {Эти свѣдѣнія взяты мною изъ предисловія и приписки Коншина къ рукописному оригиналу его Компаніи 1812". (Рукоп. Имп. публ. библ.).}. Онъ родился въ 1793 г., былъ воспитанъ "въ строгости" (вѣроятно, безъ матери), но, очевидно, не въ бѣдности; на 12 году отданъ "въ В... гимназію" {Такъ какъ это было послѣ 1803 г., то съ точностью опредѣлить, какая именно была это гимназія, невозможно; но, вѣроятно, воронежская, судя по его курскимъ родственникамъ (см. ниже).}, но затѣмъ отправленъ въ Петербургъ для опредѣленія въ корпусъ. Отвергнутый богатымъ дядей, мальчикъ оказался на попеченіи своей бабушки Владыкиной и посторонней ему барыни Воейковой (урожденной кн. Касаткиной-Ростовской), которая сочинила ему письмо къ великому князю Константину Павловичу. Письмо возъимѣло дѣйствіе, и мальчикъ поступилъ въ корпусъ; но такъ какъ у него не оказалось бумагъ, доказывающихъ его дворянское происхожденіе, то его записали въ роту для разночинцевъ, откуда онъ и былъ выпущенъ черезъ 3 года кондукторомъ въ инженерный корпусъ {Свое воспитаніе среди разночинцевъ онъ называлъ "унизительнымъ" и, вѣроятно, не всѣмъ охотно говорилъ о немъ; вотъ почему и въ формулярѣ и во всѣхъ словаряхъ онъ и показанъ ошибочно "воспитанія домашняго".}. Благодаря хлопотамъ той же Воейковой, 1 ноября 1811 г. онъ былъ переведенъ юнкеромъ въ гвардейскую конную артиллерію; черезъ 2 мѣсяца онъ держалъ офицерскій экзаменъ и 25 декабря 1811 г. произведенъ въ прапорщики. По прекрасно выдержанному экзамену онъ долженъ бы былъ поступить въ гвардію, но такъ какъ его бумаги все еще были не въ порядкѣ, то, несмотря на обѣщанія великаго князя, онъ былъ назначенъ въ армію.

Итакъ, отрокомъ и юношей Коншинъ былъ предоставленъ самому себѣ, успѣлъ кое-что выстрадать и пользовался помощью только случайныхъ благодѣтелей. Но теперь офицерскій мундиръ открывалъ для него не узкую дорогу.

Судя по удачному экзамену и поступленію въ артиллерію, Коншинъ вынесъ изъ корпуса достаточныя свѣдѣнія въ тѣхъ наукахъ, которыя преподавались тогда будущимъ офицерамъ, а изъ послѣдующаго видно, что съ дѣтства онъ хорошо владѣлъ французскимъ языкомъ и уже въ юности развилъ въ себѣ нѣкоторый вкусъ къ литературѣ.

Мы не знаемъ, подъ чьимъ непосредственнымъ вліяніемъ воспитался въ этомъ отношеніи Коншинъ; но считаемъ нужнымъ напомнить, что въ то время любовь къ литературнымъ занятіямъ, такъ сказать, носилась въ воздухѣ среди русскаго общества, т.-е. среди лучшей части дворянства. Это было время перечитыванія повѣстей Карамзина и его подражателей и увлеченія первыми произведеніями Жуковскаго. Всему давалъ тонъ молодой просвѣщенный царь, окруженный самыми интеллигентными людьми. Это было время широкаго и свободнаго общенія Россіи съ Западомъ, который уже пересталъ страшить насъ гидрою революціи. Въ это именно время кн. Борисъ Владиміровичъ Голицынъ учредилъ въ Москвѣ литературныя частныя собранія, на которыхъ дѣйствовали Карамзинъ и Мерзляковъ, на которыхъ промелькнула и всесвѣтная знаменитость m-me де-Сталь. Мудрено ли, что способный и энергичный молодой офицеръ постарался въ этомъ отношеніи не отстать отъ другихъ и подчинился господствовавшему въ то время тону?

Въ январѣ 1812 г. Коншинъ отправляется къ мѣсту служенія въ Смоленскъ, а въ февралѣ ѣдетъ въ отпускъ въ Курскъ для свиданія съ "богатыми дядями". Здѣсь онъ въ первый разъ вступаетъ въ "общество" на правахъ полноправнаго и даже интереснаго члена; а такъ какъ голова его переполнена сентиментальными романами и романсами, то онъ, конечно, и начинаетъ влюбляться ("гдѣ я не любилъ, тамъ я не жилъ", говоритъ онъ ниже), причемъ старается пріобрѣсти благосклонность предметовъ своего поклоненія сочиненіемъ "пѣсенокъ и куплетовъ".

Мы не будемъ слѣдить за исторіей его увлеченій, такъ какъ въ нихъ нѣтъ ничего особенно характернаго {Кромѣ развѣ его откровеннаго призванія, что у дамъ (въ противоположность дѣвицамъ), даже любившихъ поэзію, онъ имѣлъ успѣхъ только въ началѣ знакомства, а потомъ часто заслуживалъ презрѣніе: "не даромъ вы (друзья) звали меня красной дѣвушкой".} и не будемъ также излагать его неудачное (вслѣдствіе болѣзни) участіе въ отечественной войнѣ 1812 г., такъ какъ оно пересказано въ другомъ мѣстѣ {Ист. Вѣстн., 1884 г., No 8, въ вышеуказанной статьѣ.}. Коншину не посчастливилось и въ 1813 г.: въ то время, какъ другіе пожинали лавры за границей, онъ вмѣстѣ съ своей батареей "формируется" въ Брянскѣ (гдѣ, по его словамъ, на весь городъ было 3 дамы), потомъ въ концѣ августа выступаетъ въ Гродно, гдѣ выучивается играть въ банкъ и едва избѣгаетъ глупой дуэли изъ-за другого. Весной 1814 г. его батарею ведутъ за Варшаву, потомъ къ Кракову {Въ формулярѣ его отмѣчено, что съ 20 іюня по 16 сентября онъ участвовалъ въ заграничномъ походѣ "въ сильномъ авангардѣ подъ командою А. П. Ермолова".}, гдѣ онъ дѣлается членомъ общества стражей св. Гроба, получаетъ на это званіе дипломъ и "съ восторгомъ" надѣваетъ на себя соотвѣтствующій крестъ. Оттуда имъ объявленъ походъ въ Шиловъ, гдѣ Коншинъ познакомился и подружился съ 60-тилѣтнимъ протоіереемъ Александромъ Старинкевичемъ, учителемъ французскаго языка въ Шкловскомъ корпусѣ. Это былъ человѣкъ замѣчательнаго образованія, ума и скромности, "какого душа моя давно искала". На дверяхъ его кабинета, заключавшаго отборную библіотеку "на всѣхъ языкахъ", была характерная надпись: "Pour vivre heureux, vivons cachés". Подъ вліяніемъ Старинкевича и его кружка, состоявшаго главнымъ образомъ изъ молодыхъ дамъ, Коншинъ сильно увлекается чтеніемъ и развиваетъ въ себѣ любовь къ людямъ. Но перерожденіе его было, очевидно, не полное: отправившись въ Вильно за рекрутами, онъ сѣлъ играть съ шулерами и былъ обыгранъ навѣрняка.

Глубокой осенью 1815 г. онъ былъ принужденъ совершить походъ въ Лифляндію, откуда проѣхалъ въ Петербургъ, чтобы повидаться съ сестрами и устроить свои дѣла. Такъ какъ ему не удалось перейти въ гвардію, то онъ весной 1816 г. перевелся въ Молдавскую армію, но, не найдя тамъ такого товарищества, какъ въ прежней службѣ, онъ, пробывъ тамъ всего полтора года съ небольшимъ, подалъ въ отставку и уѣхалъ въ Петербургъ {Произведенъ въ подпоручики 12 янв. 1817 г., уволенъ поручикомъ 10 февр. 1818 года.}, гдѣ служилъ его отецъ въ департаментѣ мануфактуръ. Здѣсь Николай Коншинъ причислился къ тому же департаменту и, "скрѣпя сердце", сталъ ходитъ на службу. Но скоро онъ сообразилъ, что ему гораздо выгоднѣе вновь поступить въ военную службу, дослужиться до майора и тогда уже опредѣлиться къ "гражданскимъ дѣламъ" (очевидно, перспектива экзамена на колежскаго ассесора, тогда для всѣхъ, кромѣ питомцевъ высшихъ учебныхъ заведеній, обязательнаго, нисколько ему не улыбалась), и съ марта 1819 г. мы видимъ его снова въ офицерскомъ мундирѣ въ Нейшлотскомъ полку въ Финляндіи. Въ это время, по словамъ автобіографіи, съ Коншинымъ произошла перемѣна къ лучшему: разочаровавшись почему-то въ карьерѣ (т.-е., въ спеціально въ гвардейской карьерѣ?), онъ сталъ скроменъ и началъ посвящать несравненно больше времени на чтеніе и серьезныя занятія, что, конечно, не мѣшало ему попрежнему увлекаться и любовью {Къ какой-то Амаліи Н. Когда по обстоятельствамъ (подчеркнуто въ оригиналѣ) любовь къ Амаліи охладѣла, онъ влюбился въ нѣкую Т., ради которой въ 1822 г. ѣздилъ въ Петербургъ.}, и женскою дружбой. Въ это-то время онъ познакомился и близко сошелся съ Баратынскимъ, о чемъ говоритъ такъ {Печатаемъ съ соблюденіемъ орѳографіи подлинника.}:

"Тутъ небо послало мнѣ товарища, добраго Баратынскаго. Первый разъ въ жизни я встрѣтился еще съ человѣкомъ, который характеромъ и сердцемъ столько походилъ на меня. Я не хочу говорить много о его несчастій, потомство разсудило Овидія и Августа {Послѣ обнародованія письма Баратынскаго къ Жуковскому (Русск. Архивъ 1868 г., стр. 147 и слѣд.), писаннаго въ 1824 г., мы знаемъ, что въ дѣлѣ Баратынскаго не было ни Овидія, ни Августа, а была только скверная шалость (воровство денегъ на лакомства) дурно направленнаго и неправильно развитого полумальчика, къ которой начальство отнеслось съ неразумной строгостью, а послѣ статьи Е. А. Баратынскій по бумагамъ пажескаго корпуса (Русск. Стар. 1870 г., стр. 638 и сл.) и убѣдительныхъ разъясненій О. А. Венгерова (Критико-біограф. словарь. Спб., 1891 г., II, "тр. 130 и слѣд.), очевидно, что и въ этомъ будто бы откровенномъ письмѣ Баратынскій, напуганный ужасною карой, старался представить дѣло лучше, нежели оно было въ дѣйствительности. Изъ словъ Коншина ясно, что въ 1820 году Баратынскій, находясь подъ еще болѣе свѣжимъ впечатлѣніемъ своего позора, былъ еще менѣе откровененъ и сочинилъ своему новому другу какую-то совсѣмъ невѣроятную басню.

Исторія Баратынскаго, оказавшагося впослѣдствіи безусловно честнымъ и вполнѣ порядочнымъ во всѣхъ отношеніяхъ человѣкомъ, должна быть въ высшей степени поучительна для слишкомъ строгихъ педагоговъ.}, но не римлянѣ; скажу только, что я не видѣлъ человѣка менѣе убитаго своимъ положеніемъ; оно сдѣлало его опытнымъ, много выше его лѣтъ, а благородная свобода, примѣта души возвышенной и генія, само собою поставила его выше толпы, его окружающей. Онъ былъ всѣми любимъ, но казалось и не замѣчалъ этого, равно какъ и своего несчастія. Глаза его, кажется, говорили судьбѣ слова безсмертнаго безумца: "Ge täte {Чит. Gettate.} mi ove volete voi che m'importa!"

Какъ извѣстно, Баратынскій въ 1820 г. съ производствомъ изъ рядовыхъ въ унтеръ-офицеры былъ переведенъ именно въ тотъ же Нейшлотскій полкъ, гдѣ служилъ Коншинъ (съ 4 дек. 1819 г. штабсъ-капитаномъ, съ 11 февр. 1821 г.-- капитаномъ, какъ видно изъ его формуляра); извѣстно также, что званіе "нижняго чина" не мѣшало Баратынскому находиться постоянно въ обществѣ офицеровъ на правахъ равнаго. Очевидно, что Коншинъ, хоть и старшій лѣтами, подчинился своему болѣе даровитому и болѣе образованному пріятелю, который уже и тогда имѣлъ значительныя литературныя связи. До тѣхъ поръ Коншинъ имѣлъ только стремленіе къ поэзіи, а Баратынскій помогъ ему осуществить ихъ: въ томъ же журналѣ Благонамѣренный, гдѣ годъ назадъ явилось, благодаря Дельвигу, первое стихотвореніе Баратынскаго, въ 1820 г. въ No XVII (стр. 329), явилось и первое, сколько мы знаемъ, стихотвореніе Коншина за его полной подписью, озаглавленное Баратынскому {Оно помѣчено 1 авг. 1820 г.}. Выписываемъ его полностью:

Куда дѣвался, мой Поэтъ?

Гдѣ ты, любимецъ Грацій томный?

Умолкъ, умолкъ, и вѣсти нѣтъ!

А я букетъ цвѣточковъ скромный,

На мѣсто лавровыхъ вѣнковъ,

Творцу элегій посвящаю,

И вмѣстѣ съ ними приплетаю

Своихъ десятка два стиховъ.

Мой другъ! благодари боговъ

За даръ поэзіи прекрасный;

Но даръ сей будетъ даръ напрасный

Въ шуму невѣждъ и болтуновъ.

Уже тобой забыта лира;

Паукъ заткалъ ея струны;

Цѣвница и свистокъ сатира

Лежатъ въ пыли погребены

У ногъ бездушнаго кумира;

Забыты боги и Темира

И сладкіе о счастьѣ сны.

А я въ глуши уединенья,

Дыша свободою полей,

Въ смиренной хижинѣ моей

Вкушаю мирны наслажденья,

Пою и Вакха, и вино,

Пишу стихи, читаю, плачу.

Поэтъ! на время все дано;

Такъ время-ль тратить на-удачу?

Если мы сравнимъ эту пьеску съ стихотвореніемъ Баратынскаго Делѣвигу, напечатаннымъ въ томъ же 1820 г. въ Невскомъ Зрителѣ; {Въ Сочиненіяхъ Баратынскаго. М., 1869 г., No VIII, стр. 12--14.}, мы убѣдимся, что Коншинъ и въ отношеніи формы, и въ отношеніи идеи оказывается явнымъ подражателемъ и ученикомъ своего молодого друга, ученикомъ не бездарнымъ, но и ни капельки не опаснымъ для учителя. Къ таимъ ученикамъ-поклонникамъ относятся съ особой нѣжностью даже и высоко-даровитые люди, и 20-лѣтнему унтеръ-офицеру не могло не льстить его профессорское положеніе по отношенію къ заслуженному штабсъ-капитану; въ 1820--21 гг. Баратынскій адресуетъ Коншину три стихотворныхъ посланія, которыя счелъ достойными печати {См. ibid., NoNo XI (Повѣрь, мой милый другъ, страданье нужно намъ), XX (Живи смѣлѣй, товарищъ мой) и XXI (Пора покинуть, милый другъ, знамена вѣтренной Киприды).}. Довѣряя вполнѣ искренности поэзіи Баратынскаго, мы усматриваемъ изъ этихъ пьесъ, что предметами разговоровъ друзей были вопросы "житейской философія" и отношенія къ женщинамъ; въ послѣднемъ пунктѣ, вѣроятно, роли перемѣнялись, я учителемъ уже оказывался болѣе опытный Коншинъ; третье посланіе, гдѣ поэтъ говоритъ:

Оставимъ юнымъ шалунамъ.

Слѣпую жажду сладострастья;

Не упоенія, а счастья

Искать для сердца должно намъ!

повидимому, не столько выражаетъ настроеніе юнаго поэта, сколько его 28-лѣтняго друга.

Въ началѣ 1821 г. бригада, въ которой служили Баратынскій и Коншинъ, получила приказаніе выступить въ Петербургъ для занятія карауловъ {См. В. И. Гаевскаго: "Дельвигъ", статья 2-я, въ Совр. 1853 г., май, III, стр 25 слѣд.}. Дельвигъ отправился на выборгскую дорогу въ Парголово, чтобы встрѣтить Баратынскаго, и, по всей вѣроятности, тогда же познакомился съ Коншинымъ. Баратынскій поселился вмѣстѣ съ Дельвигомъ въ Смоленскомъ полку, а Коншинъ недалеко отъ нихъ. Пріятели часто видались и устраивали пирушки. Результатомъ одного или нѣсколькихъ такихъ сходбищъ явилось до сихъ поръ не напечатанное полностью стихотвореніе: Къ нашимъ, представляющее подражаніе лицейскому стихотворенію Пушкина: Пирующіе студенты (1814 г., изд. Фонда, I, стр. 31--4), которое въ свою очередь представляетъ подражаніе Пѣвцу въ станѣ русскихъ воиновъ Жуковскаго. Стихотвореніе это цѣликомъ приписывается Коншину {Ibid., стр. 45 и слѣд.}. Но нѣсколько ироническое отношеніе къ "плаксивой" музѣ Баратынскаго, мѣстами сильный и рѣзкій стихъ, какимъ въ то время не владѣлъ Коншинъ, восхваленіе свободы и явная неполнота нѣкоторыхъ стиховъ скорѣй приводятъ къ мысли, что мы имѣемъ дѣло съ произведеніемъ, написаннымъ въ складчину, въ которой, между прочимъ, участвовалъ и Коншинъ.

Стоянка продолжалась около полугода, послѣ чего бригада вернулась въ Финляндію, въ Роченсальмъ. Лѣтомъ 1822 г. Дельвигъ вмѣстѣ съ Эртелемъ и П. И. Павлищевымъ (будущимъ шуриномъ Пушкина) посѣтили Баратынскаго и Коншина въ Роченсальмѣ, памятникомъ чего остался прекрасный переводъ застольной пѣсни Коцебу: Es kann ja nlch immer so bleiben, тоже, повидимому, сдѣланный въ складчину {Ibid., стр. 60. Напечатавъ въ альманахѣ Коншина за подписью Б. Д., стр. 138--9. Свѣдѣнія о пребываніи Баратынскаго и Коншина въ Петербургѣ въ 1821 г. В. И. Гаевскій заимствовалъ изъ рукописнаго Воспоминанія о Баратынскомъ Коншина (вѣроятно, написано послѣ 1844 г.), которое, какъ и цитируемая имъ тетрадь стихотворенія Коншина, находится до сихъ поръ въ частномъ владѣніи -- въ бумагахъ покойнаго Плетнева, и мнѣ не были доступны.}.

Изъ автобіографіи Коншина узнаемъ мы, что около этого времени (весною 1822 г.) онъ познакомился съ своей будущей супругой (дочерью инженернаго генералъ-маіора Васильева -- Авдотьей Яковлевной), которую будто бы онъ полюбилъ еще заочно, какъ предназначенную ему самимъ Провидѣніемъ. Извѣстно, что у большинства молодыхъ людей такимъ "роковымъ встрѣчамъ" предшествуетъ болѣе или менѣе ясно сознаваемое стремленіе къ семейному очагу. Баратынскій, какъ узнаёмъ изъ тѣхъ же записокъ, служилъ наперсникомъ и "конфидентомъ" для Коншина при этой его послѣдней и счастливой любви, перипетіи которой, весьма подробно изложенныя, не представляютъ ничего особенно характернаго, за исключеніемъ развѣ такого пріема ухаживанія: юнкера устраиваютъ спектакль; Коншинъ берется завѣдывать имъ и вставляетъ въ пьесу свои стишки, долженствующіе открыть его чувства возлюбленной.

Но мы забѣжали впередъ; вернемся на минуту къ первому стихотворенію Коншина. Нѣкоторые его образы я выраженія: "любимецъ грацій", "букетъ цвѣточковъ скромный", "пишу стихи, читаю, плачу" указываютъ, что, ставъ ученикомъ своего младшаго друга, онъ не могъ, да въ то время и Не желалъ, вѣроятно, отрѣшиться отъ традицій предшествовавшей эпохи, отъ вліянія Карамзина и кн. Шаликова, слѣды которыхъ можно подмѣтить и въ послѣдующихъ его произведеніяхъ, но въ болѣе слабомъ видѣ.

Съ 1821 г. Коншинъ начинаетъ печататься въ журналѣ Соревнователь {Полное его заглавіе: Соревнователь просвѣщенія и благотворенія. Труды вольнаго общества любителей россійской словесности. Общество это составилось въ 1816 году, а было утверждено въ 1818 г. Съ 1823 г. это общество собирается въ домѣ Державина (на Фонтанкѣ) въ память великаго поэта. Въ это время предсѣдателемъ общества былъ Ѳедоръ Глинка; въ числѣ членовъ состояли и Ѳ. Булгаринъ, и Н. Гречъ, и Кондратій Рылѣевъ, и Александръ Бестужевъ, и гр. Хвостовъ; здѣсь кн. И. А. Цертелевъ предложилъ для чтенія свой Обзоръ русской словесности. Въ книжкахъ Соревнователя мы находимъ и стихотворенія Кюхельбекера ("Хоръ изъ Аргивянъ"), и К. Рылѣева (большой отрывокъ изъ его поэмы Гайдамаки), и самого А. Пушкина. Въ декабрѣ 1825 г. (очевидно, въ первыхъ числахъ) въ обществѣ "цензоровъ поэзіи" былъ избранъ К. Ѳ. Рылѣевъ, до тѣхъ поръ состоявшій тамъ только членомъ цензурнаго комитета!}; въ его VIII No за этотъ годъ онъ помѣстилъ очень недурное стихотвореніе Барону К*** (Клеркеру, какъ видно изъ записокъ, своему пріятелю и сослуживцу), гдѣ онъ противополагаетъ свою "разочарованность" юношеской свѣжести барона; въ 1824 г. (No VII) -- небольшое стихотвореніе Къ Лидѣ, заключающее въ себѣ описаніе мрачной Финляндіи; въ немъ есть неровности, неудачныя сочетанія, вродѣ "унылая грудь", но есть мѣстами небезталанно выраженное искреннее чувство {Черезъ два года Коншинъ довольно безцеремонно перепечаталъ это стихотвореніе въ Новостяхъ Литературы (ни. XVI, стр. 118--120), озаглавивъ его Къ Деліи и пропустивъ нѣсколько строкъ.}, а въ 1825 г. (No V, стр. 177--198) тамъ появилась поэма Н. Коншина Владѣтель волшебнаго хрусталька. Аллегорическая сказка, которою авторъ былъ настолько доволенъ, что сейчасъ же перепечаталъ ее отдѣльною книжкой (Спб., 1825 г.) съ присоединеніемъ стихотворнаго посвященія дядѣ Изъѣдинову. А между тѣмъ на всякій не подкупленный дружбой къ автору вкусъ это очень плохая поэма. Правда, риѳмы въ ней богаты и звучны; но эта звучность пріобрѣтается при посредствѣ насилій надъ русскимъ синтаксисомъ и даже надъ этимологіей (вродѣ: востоку риѳмуетъ "къ потолоку). Правда, кое-гдѣ авторъ выказываетъ изобрѣтательность воображенія; но въ общемъ содержаніе сказки донельзя запутанно и просто нелѣпо. Начать съ того, что сказку читаетъ гусарскій полковникъ Глѣбъ Угаровъ, читаетъ ее по рукописи, которая унаслѣдована имъ отъ какого-то Мавра. Герой сказки, по имени Силачъ, родился "въ полночныхъ льдахъ Америки"; неизвѣстно, какіе люди и неизвѣстно за что звѣрски убиваютъ его отца и мать, послѣ чего онъ попадаетъ въ Европу, живетъ сперва въ свѣтѣ, потомъ въ пустынѣ съ духами, въ обществѣ которыхъ находитъ и потомъ хоронить любимую женщину; потомъ въ продолженіе 20 лѣтъ онъ изучаетъ всѣ науки и разочаровывается въ нихъ. Тогда къ нему приходитъ страшный посѣтитель съ чашею и кинжаломъ, объявляетъ ему, что это онъ убилъ его родителей и вообще отравилъ всю его жизнь; но теперь, видя его душевную силу, онъ пришелъ вознаградить его за всѣ страданія; при этомъ онъ превращается въ свѣтлое существо и дарить ему хрусталекъ, открывающій истину и въ то же время переносящій въ міръ волшебной красоты. Въ концѣ присоединено такое характерное толкованіе къ этому архи-романтическому, но не богатому красками вздору:

Когда судьба твой міръ разочаруетъ,

Засядетъ грусть въ груди твоей нѣмой,

Когда любовь свѣтильникъ свой задуетъ,

Твоихъ надеждъ исчезнетъ пестрый рой:

Не плачь тогда, проснувшійся мечтатель!

Не порицай предвѣдущихъ небесъ,

И Опытъ, твой безжалостный каратель,

Введетъ тебя въ святилище чудесъ,

Наставитъ умъ премудростью высокой

И въ счастіе одѣнетъ уголъ твой;

Онъ дастъ тебѣ магическое око,

И правды день блеснетъ передъ тобой!

Но въ историко-литературномъ отношеніи эта поэма не лишена интереса, такъ какъ показываетъ вѣянія, господствовавшія въ то любопытное время среди любителей словесности. Гусарскій полковникъ (здѣсь совершенно неумѣстный) едва ли не вдохновленъ Денисомъ Давыдовымъ; "полночные льды Америки" ввелъ моду Шатобріанъ съ своею Аталой; рукопись Мавра -- общее мѣсто въ средне-вѣковыхъ позднихъ поэмахъ, унаслѣдованное нѣмецкими романтиками и перешедшее къ намъ въ переводахъ. 20-лѣтнее изученіе наукъ сильно напоминаетъ пушкинскаго финна изъ Руслана и Людмилы {Ужъ двадцать лѣтъ я здѣсь одинъ // Во мракѣ отарой жизни вяну и т. д.}, которая, повидимому, вмѣстѣ съ Пирами Баратынскаго обусловила и весь тонъ "сказки" Коншина -- смѣсь фантастики съ отступленіями, которыя очень часто претендуютъ на шутливость. Что же касается до замысловатой идеи "Волшебнаго хрусталика", выраженной въ приведенномъ нами заключеніи, то она явно заимствована Коншинымъ изъ прекраснаго стихотворенія его друга и учителя Баратынскаго Истина (въ изд. No XXXVII, напеч. 1824 г. въ Полярной Звѣздѣ).

Вотъ что тамъ говоритъ олицетворенная Истина, явившаяся поэту (послѣ разрушительнаго опыта):

Свѣтильникъ мой укажетъ путь ко счастью!

(Вѣщала) захочу

И страстнаго отрадному безстрастью

Тебя я научу.

Пускай со мной ты сердца жаръ погубишь;

Пускай, узнавъ людей,

Ты, можетъ быть, испуганный разлюбишь

И ближнихъ и друзей.

Я бытія всѣ прелести разрушу,

Но умъ направлю твой;

Я оболью суровымъ хладомъ душу,

Но дамъ душѣ покой и т. д.

Какъ ясна и въ то же время глубока мысль у Баратынскаго, и какъ она односторонне-прозаична въ холодной аллегоріи Коншина!

Несравненно лучше удавались ему мелкія стихотворенія, въ особенности не элегическаго, а добродушно-веселаго характера. Въ 1823 г. онъ помѣстилъ въ Новостяхъ Литературы, изд. А. Воейковымъ и В. Козловымъ {Здѣсь участвовали и Рылѣевъ, и баронъ Дельвигъ, и А. Пушкинъ, и Баратынскій, и друг.}, три стихотворенія: Походъ (кн. IV, стр. 207), Къ ручью (V, 15) к Воспоминаніе. Въ первомъ изъ нихъ есть довольно смѣлая строфа, хотя и съ бѣдною риѳмой:

Звучитъ призывный барабанъ;

Окончилось служенье Фебу;

Пѣвецъ взглянулъ прискорбно къ небу,

И спряталъ лиру въ чемоданъ *).

*) Это стихотвореніе перепечатано въ Московскомъ сборникѣ Эвтерпа въ 1831 году (стр. 136).

Воспоминаніе, судя по искренности тона, имѣетъ автобіографическое значеніе: вѣроятно, Коншинъ имѣетъ въ немъ въ виду нѣкую Амалію, за которой онъ ухаживалъ прежде встрѣчи съ своею будущею женой. Въ 1824 г. въ No 2 Мнемозины (стр. 155) {Изд. кн. В. Одоевскаго и К. Кюхельбекеръ въ Москвѣ.} Коншинъ помѣстилъ небольшое элегическое стихотвореніе какому-то Р...ву, своему товарищу по службѣ, которому поэтъ напоминаетъ

Первый нашъ бивакъ

И образъ маленькой пастушки *).

*) Перепечатано въ Московскомъ сборникѣ 1835 года Весенніе цвѣты (стр. 102--103).

Чтобы покончитъ со стихотвореніями Коншина за этотъ періодъ, заглянемъ въ 1826--7 гг. Въ журналѣ А. Воейкова Славянинъ за 1826 г. (стр. 152--3) онъ помѣстилъ стихотвореніе "къ Лилѣ", начинающееся такъ:

Юныя флоры май благодатный

Снова объемлеть милый кумиръ,

Алыя розы, листъ ароматный

Снова лобзаетъ нѣжный зефиръ и т. д.

Судя по изобилію классическихъ украшеній, надо думать, что оно относится къ первымъ опытамъ нашего поэта.

Въ изящномъ Невскомъ Альманахѣ за тотъ же годъ Коншинъ напечаталъ 3 стихотворенія: небольшое посланіе Б...ну {В. М. Бакунину?}, на тему даже имъ, Коншинымъ, уже нѣсколько затасканную {Поэтъ совѣтуетъ юному гусару: Ср. выше его стихотвореніе барону К.

Люби -- и смѣйся надъ молвою

И надъ шушуканьемъ глупцовъ

И всею почитай душою --

Веселье, славу и любовь.}, довольно объемистые (стр. 213--218) "Отрывки изъ посланія къ моему доктору о привычкѣ къ чаю" и свою единственную небольшую пьесу, пережившую автора: это "Пѣсня (на голосъ: Nargons la tristesse)." Вотъ ея текстъ (187--8):

Вѣкъ юный, прелестный,

Друзья, улетитъ;

Намъ все въ поднебесной

Измѣной грозитъ.

Летитъ стрѣлой

Нашъ вѣкъ младой;

Какъ сладкій сонъ

Минуетъ онъ.

Лови, лови

Часы любви --

Пока огонь горитъ въ крови.

Затмится тоскою

Нашъ младости пиръ;

Обманетъ мечтою

Украшенный міръ.

Бѣднѣетъ свѣтъ;

Что день -- то нѣтъ

Мечты златой,

Мечты живой!

;         Лови, лови и пр.

Какъ май ароматный --

Веселье весны,

Какъ гость благодатный

Съ родной стороны --

Такъ юность дней,

Вся радость въ ней

Друзья, скорѣй

Все въ жертву ей! Лови, лови и т. д.

Нельзя не видѣть здѣсь явнаго, хотя, вѣроятно, и безсознательнаго подражанія пушкинскому стихотворенію Адели {1822 г. по изд. Фонда I, 281. По размѣру ср. "Испанскій романсъ" (1824 г. I, 307).

Часъ упоенья

Лови, лови!

Младыя лѣта

Отдай любви.}, но нельзя отрицать и того, что немногія изъ русскихъ искусственныхъ пѣсенъ представляютъ такую гармонію между идеей (положимъ, не глубокой и не оригинальной) и звучною формой.

Эта "пѣсня" съ совершенно произвольнымъ эпитетомъ "Цыганская" была положена на музыку А. Л. Гурилевымъ (1802--1856 г.), издана въ первый разъ Бернардомъ, потомъ гг. Гутхейлемъ и Юргенсономъ и до сихъ поръ поется въ студенческихъ кружкахъ.

"Отрывки изъ посланія доктору" оригинальнѣй и искреннѣй по содержанію (авторъ перебираетъ моменты своего прошлаго, когда наслаждался чаемъ въ обществѣ друзей) и заключаются довольно удачной (за исключеніемъ одного полустиха) строфой:

И такъ, мой докторъ, вотъ начало

Моей привычки роковой!

Лѣчи меня, но твой больной

Все любитъ чай свой, какъ бывало.

Онъ и теперь предъ комелькомъ

Одинъ, никѣмъ не замѣчаемъ (?),

Съ больною музою и чаемъ

Справляетъ тризну по быломъ.

Въ Невскомъ Альманахѣ за 1827 г. Коншинъ помѣстилъ только одно стихотвореніе (стр. 189) Дверь, мрачно-романтическое, но лишенное смысла; оригинально оно только по красивому размѣру, да и тотъ -- явное подражаніе Смальгольмскому барону Жуковскаго (1822 г.).

Литературная дѣятельность Коншина не ограничивалась одними стихотвореніями: уже въ 1822 г. въ томъ же Соревнователѣ (No IV, стр. 1--32) онъ напечаталъ переводный съ французскаго отрывокъ изъ Робертсоновой Исторіи Карла V объ отреченіи его и смерти, а въ слѣдующемъ 1823 г. тамъ же (No II, 146--173) перевелъ оттуда же другой отрывокъ -- объ орденѣ іезуитовъ. Оба перевода не свободны отъ синтаксическихъ неправильностей, но точны и въ общемъ не дурны. {Въ 1824 г. въ томъ же Соревнователѣ (No IX, 266--290) Коншинъ перевелъ съ франц. перевода гр. Мирабо рѣчь Меріана: "Почему французскій языкъ сдѣлался всеобщимъ языкомъ въ Европѣ". Переводъ хорошъ, но рѣчь малосодержательна.}

Есть еще указаніе на его прозаическій трудъ несравненно большаго объема: во всѣхъ формулярахъ Коншина мы читаемъ, что 27 января 1822 года онъ пожалованъ брилліантовымъ перстнемъ "за переводъ исторій Карла Великаго". Такъ какъ такой книги или статьи его, сколько мы знаемъ, не существуетъ, то можно было бы предположить, что писарь смѣшалъ Карла V съ Карломъ Великимъ; но въ Соревнователѣ за 1823 годъ No III, стр. 363--4 напечатано объявленіе о вновь выходящей книгѣ Царствованіе Карла Великаго, короля французскаго, императора западнаго, 3 части. Перевелъ съ французскаго Н. Коншинъ, дѣйствительный членъ {Въ таковые онъ переименованъ изъ членовъ-сотрудниковъ одновременно съ К. Рылѣевымъ еще 30 декабря 1821 г.} С.-Петербургскаго Вольнаго Общества Любителей Россійской Словесности". Очевидно, этотъ переводъ Коншинъ представилъ еще въ началѣ 1822 г. на высочайшее благоусмотрѣніе, получилъ поощрительную награду и потомъ сталъ искать издателя. Дѣло было близко къ осуществленію (въ объявленіи говорится и о бумагѣ о цѣнѣ будущей книги); но такъ какъ подписка не привлекла многихъ желающихъ, книга на свѣтъ не появилась.

Возвращаюсь къ біографіи Коншина. Невѣста его, очевидно, была безъ средствъ, такъ какъ едва предложеніе его было принято, онъ начинаетъ усиленно хлопотать объ устройствѣ своихъ дѣлъ. Онъ подаетъ въ отставку я получаетъ ее "съ повышеніемъ", т.-е. съ правомъ на чинъ колл. ассесора при поступленіи въ гражданскую службу. Въ январѣ 1824 года онъ является въ Петербургъ и выхлопатываетъ себѣ "довольно выгодное мѣсто" чиновника особыхъ порученій при костромской казенной палатѣ. Остатокъ зимы, вся весна и лѣто 1824 г. уходятъ у него на устройство служебныхъ и домашнихъ дѣлъ {Его душевное настроеніе въ это время видно изъ предисловія къ его запискамъ, которое приводимъ цѣликомъ, съ орѳографіей подлинника:

"Теперь, когда я оставляю уже холостую жизнь, когда выступаю изъ царства мечтаній въ область существенности, я рѣшаюсь накидать на бумагу исторію своихъ похожденій; ее прочтутъ можетъ быть нѣкогда товарищи моей юности, и мы вмѣстѣ посмѣемся надъ прошедшимъ и сравнимъ -- стали ли въ настоящемъ благоразумнѣе. Ее пробѣжитъ мелькомъ подруга назначенная мнѣ промысломъ, снисходительно перевертывая листы или нескромные или щекотливые для нея; конечно я не выиграю въ ее мнѣніи ничего для меня выгоднаго, но по крайней мѣрѣ она узнаетъ, что я ничего не хотѣлъ скрывать отъ нее".}; въ августѣ онъ ѣдетъ на-встрѣчу невѣстѣ въ Тверь, и 3 сентября тамъ происходитъ вѣнчаніе. Коншинъ былъ счастливъ въ семейной жизни, какъ видно изъ позднѣйшихъ приписокъ къ рукописи для немногихъ: отъ 31 мая 1827 г. и отъ 7 окт. 1837 г. {Въ 1837 г. у него уже 4 сына и "счастливый и благородный мужъ молятъ Бога за своего утѣшителя".

Такъ какъ Баратынскій не будетъ играть роли въ дальнѣйшей судьбѣ Коншина, то приводимъ теперь же содержаніе его немногихъ послѣдующихъ писемъ къ женатому пріятелю, хранящихся въ Публичной библіотекѣ и представляющихъ не безъинтересный матеріалъ для біографіи Баратынскаго.

Получивъ отъ Коншина письмо о свадьбѣ, Баратынскій сердечно радуется его счастію; о себѣ же пишетъ: "я живу по маленьку ни веселъ, ни скученъ. Волочусь отъ бездѣлья за Анютой, обыкновенно по воскресеньямъ у Лутковскаго. Дома пишу стихи и лѣчусь отъ раны, которую нанесла мнѣ любовь; но эта рана не сердечная... Въ Петербургѣ на-чисто промотался" (безъ даты).

Отъ 26 февраля (вѣроятно 1825 г.) Баратынскій благодаритъ Коншина на присылку денегъ (Коншинъ былъ, очевидно, долженъ ему); обвиняетъ себя въ пессимизмѣ; на лѣто съ полкомъ идетъ въ Петербургъ.

Отъ 19 декабря 1826 г. "Такъ, мой милый, вашего полку прибыло: я женатъ и счастливъ. Ты знаешь, что сердце мое всегда рвалось къ тихой к нравственной жизни". Онъ сравниваетъ свою Настеньку съ врачомъ-цѣлителемъ. Коншина просятъ онъ кланяться его отцу, финляндское гостепріимство котораго онъ помнитъ. Онъ собирается прожить въ Москвѣ по крайней мѣрѣ годъ.

Въ сентябрѣ 1829 г. Баратынскій, отвѣчая на просьбу Коншина прислать ему стиховъ для альманаха, обѣщаетъ доставить желаемое къ 1 ноября; "но не прогнѣвайся, пришлю немного. Нынѣшній годъ на разными семейными заботами я писалъ очень мало, но чѣмъ богатъ, тѣмъ и радъ. Братски подѣлюсь между тобою и Дельвигомъ". Поздравляетъ Коншина "съ семейственною надеждой": "Знаю по себѣ, какъ велика радость быть отцомъ. У меня, братъ, уже порядочная семейка: сынъ и дочь, да еще потерялъ малютку". Съ барономъ Розеномъ онъ познакомился мелькомъ у Полевого. При слѣдующемъ письмѣ (безъ даты) онъ прилагаетъ стихи ("Фея" и друг.) и поздравляетъ Коншина съ дочерью. "Воображаю твою радость и очень, очень бы желалъ вмѣстѣ съ Дельвигомъ быть у тебя на крестинахъ. Когда-то сведетъ насъ Богъ! Моя жизнь, кажется, всегда будетъ дѣлиться между Москвою и Тамбовомъ".

Въ той же папкѣ Публичной библіотеки находится письмо Баратынскаго къ Н. Полевому (безъ даты, но съ почтовою отмѣткой 1827 г. 26 ноября), который печаталъ его стихотворенія. Бар. очень доволенъ изданіемъ, проситъ послать 600 эквемил. Дельвигу; считаетъ, что много долженъ Полевому; на разсылку поручаетъ взять 100 рублей у его тестя; просить доставить по экз. кн. Вяземскому, Дмитріеву, Погодину. Въ началѣ же этого письма Бар. выражаетъ свое восхищеніе Онѣгинымъ.}.

Менѣе удачно шли дѣла Коншина по службѣ, судя по тому, что ему приходилось перемѣнять мѣста: прослуживъ меньше году въ костромской казенной палатѣ, онъ 28 апрѣля 1825 года опредѣленъ въ департаментъ разныхъ податей и сборовъ (не сказано чѣмъ; вѣроятно, это было только причисленіе), и 30 сентября того же года назначенъ въ тверскую казенную палату. Танъ оставался онъ два года съ небольшимъ, до 30 ноября 1827 г., и вышелъ въ отставку. Только къ 1 парта 1829 г. онъ нашелъ, наконецъ, мѣсто по себѣ: былъ назначенъ правителемъ канцеляріи главноуправляющаго Царскимъ Селомъ и дворцовымъ правленіемъ. Въ этой должности оставался онъ болѣе 8 лѣтъ, получилъ нѣсколько наградъ (между прочимъ монаршее благоволеніе за участіе, въ качествѣ правителя дѣлъ, въ слѣдственной коммиссіи по безпорядкамъ въ Старой Русѣ, во время такъ называемаго холернаго бунта), и въ этотъ-то періодъ онъ сошелся съ Дельвигомъ и Пушкинымъ.

Пушкинъ замѣтилъ Коншина еще въ 1825 г.: въ письмѣ къ Жуковскому изъ Михайловскаго {Отъ 17 августа. изд. лит. фонда, т. VII, стр. 166.} онъ называетъ свою жизнь "элегіей вродѣ Коншина", очевидно, въ смыслѣ плохой элегіи. Въ 1831 г., проживая лѣтомъ въ Царскомъ Селѣ, Пушкинъ былъ съ нимъ въ личныхъ пріятельскихъ отношеніяхъ {См. письмо Пушкина безъ даты, т. VII, стр. 285.}, и Коншинъ, благодаря своему оффиціальному положенію, имѣлъ случай оказать поэту незначительную услугу. Но еще за полтора года до тѣхъ поръ Коншинъ вмѣстѣ съ бар. Розеномъ, безъ сомнѣнія, черезъ посредство Дельвига, съ которымъ Коншинъ уже давно на ты {Въ автографахъ Публ. библ. хранятся два письма Дельвига къ Коншину; одно безъ даты (судя по содержанію, отъ ноября или начала декабря 1829 г.), изъ котораго видно, что Дельвигъ подписывалъ вторыя корректуры альманаха и вообще имѣлъ надъ нимъ верховный надзоръ (хотя распредѣленіе статей уже сдѣлано бар. Розеномъ или Деларю); а второе отъ 8 мая 1830 г., въ которомъ Дельвигъ извѣщаетъ Коншина о радостномъ семейномъ событіи, рожденія у него дочери, будущей подружки дочери Коншина.}. Успѣли добыть отъ Пушкина три его стихотворенія для своего альманаха Царское Село.

Этотъ альманахъ -- первое крупное литературное предпріятіе H. М. Коншина; онъ изданъ очень красиво, съ виньеткой, прекраснымъ портретомъ барона Дельвига и нотами для послѣдней пѣсни. Въ немъ 48 пьесъ, изъ которыхъ только 6 прозаическихъ. Въ числѣ 42 стихотвореній 10 принадлежать одному, изъ редакторовъ барону Розену и 4 другому -- Коншину (одно изъ нихъ шутливое Процессъ, написанное размѣромъ басенъ, очень недурно) {Другое стихотвореніе Посланіе къ М... перепечатано въ московскомъ сборникѣ Роза грацій, 1831 г., стр. 37.}. Дельвигъ далъ только одно стихотвореніе (Пѣсня) {Если не считать вышеупомянутой застольной пѣсни Коцебу, въ которой, суда по подписи Б. Д., Дельвигу принадлежитъ льняная доля.}, очевидно, изъ старыхъ завалявшихся; но за то онъ далъ повѣсть подъ названіемъ Село Ивановское (стр. 244--261), которую подписалъ анаграммой: А. Влидьге. Положимъ, и повѣсть, очевидно, изъ очень юныхъ произведеній Дельвига, и въ ней, кромѣ красиваго языка, нѣтъ никакихъ достоинствъ. Но могла ли самая пылкая дружба ожидать, чтобы Дельвигъ, всецѣло занятый своей Литературной Газетой и Сѣверными Цвѣтами, отдавалъ лучшія свои вещи въ чужой альманахъ? Довольно и того, что онъ уступилъ ему рядъ стихотвореній Пушкина и Баратынскаго {Всего 4 стихотворенія, одно подписано только буквами Е. Б--ій.}. Изъ другихъ извѣстныхъ поэтовъ О. Глинка далъ 4 стихотворенія и отрывокъ изъ исторіи войны 1812 г., Деларю -- 4 стихотворенія, О. Сомовъ далъ двѣ повѣсти. Остальные поэты и прозаики выступали здѣсь чуть ли не въ первый разъ или скрывались подъ буквами и апонимами. Каждый изъ редакторовъ далъ по одной повѣсти: Коншинъ -- Островъ на садовомъ озерѣ (Преданіе), бар. Розенъ -- Розалію {Подписался должно быть для разнообразія: Б. Р--ъ.}. Повѣсть Коншина, выступившаго въ первый разъ на поприщѣ беллетриста, очень обширна (стр. 10--126) и, очевидно, друзьямъ его нравилась; языкъ ея -- гладкій и нѣсколько тягучій; описанія придворныхъ празднествъ при дворѣ Екатерины отдѣланы очень старательно; высокихъ чувствъ: преданной дружбы, благородства, героизма, а главное -- пылкой, но самой чистой любви -- количество неизмѣримое, не рельефности въ характерахъ нѣтъ и признаковъ, и сюжетъ баналенъ до крайности. Любопытно только сочувственное отношеніе въ польской аристократіи (представителемъ ея является графъ Огинскій) и благополучная развязка, устраиваемая Екатериной II. Повѣсть барона Розена несравненно оригинальнѣе по сюжету и красивѣй по отдѣлкѣ, хотя тоже очень сентиментальна и лишена характеровъ. Въ общемъ Царское Село не хуже и не лучше другихъ альманаховъ того времени, и критическіе отзывы объ немъ обусловливались, главнымъ образомъ, отношеніемъ кружка къ партіи Литературной Газеты и къ тому или другому изъ участниковъ альманаха. Такъ NN (Надеждинъ) въ Вѣстникѣ Европы {1830 г., No 3, стр. 243--8.} разбранилъ Царское Село въ пухъ и прахъ, нашелъ "ридикюльное" даже въ стихотвореніи Пушкина {Котораго, впрочемъ, онъ называетъ: "нашъ любимый поэтъ".} Зимнее Утро и похвалилъ только "искрящіяся жизнью истинною" стихотворенія Глинки. Въ Карманной книжкѣ для любителей русской старины и словесности, на 1830 изд. В. Н. Олинымъ {Стр. 272.}, Царское Село названо "прекраснымъ подаркомъ любителямъ русской литературы", и объ издателяхъ сказано, что ихъ имена давно уже съ выгодной стороны извѣстны въ отечественной словесности". Въ Сѣверномъ Меркуріи (1830 г., No 9) Царское Село тоже удостоилось большихъ похвалъ; даже о повѣсти Коншина сказано, что "слогъ часто живописенъ" и что она "имѣетъ достоинство статьи исторической", разруганъ только одинъ О. М. Сомовъ. Въ Московскомъ Телеграфѣ, повидимому, самъ Н. Полевой, по поводу Царскаго Села остроумно смѣется надъ альманашниками вообще и ихъ христорадничаньемъ передъ извѣстными поэтами {По вѣрному наблюденію критика, Пушкинъ "иногда броситъ что-нибудь", также снисходителенъ и кн. Вяземскій, Баратынскій даетъ рѣже, Дельвигъ -- почти никогда, Ѳ. Глинка -- всегда и много.} и хотя не подводитъ гг. Коншина и барона Розена "подъ категорію альманачниковъ" (sic), но все же ставитъ вопросъ: для чего изданъ ими альманахъ? Повѣсть Коншина онъ признаетъ довольно плохою, а Розалію написанной "съ чувствомъ и прекрасно".

Но Коншинъ, очевидно, болѣе вѣрилъ устнымъ и письменнымъ похваламъ друзей, нежели критикамъ враждебнаго лагеря: въ 1833 г. онъ издалъ книжку: Двѣ повѣсти (изъ записокъ о Финляндіи) съ посвященіемъ барону К. Г. Кмркеру, изъ исторіи предковъ котораго будто бы взяты эти разсказы. Первая повѣсть называется Густавъ Вертъ и представляетъ довольно замѣтное подражаніе Гану Исландцу Гюго. Герой ея -- аристократъ, племянникъ министра, погубившій массу женщинъ, но бѣшено полюбившій послѣднюю похищенную имъ дѣвушку, которая и спасаетъ его отъ смерти. Манера -- архиромантическая: каждая глава, вводящая новое лицо, начинается какъ новый романъ, переходы отъ одного положенія къ другому чрезвычайно быстры и рѣзки; есть потопленіе, двойное сумасшествіе, необыкновенный силачъ, переодѣванья и пр. Вторая повѣсть Тайна, герой которой полковникъ Ториньи принимаетъ на себя чужую вину и тѣмъ чуть не на вѣкъ лишаетъ себя свободы и счастья, написана въ другомъ тонѣ, болѣе спокойномъ и меланхолическомъ. Характеровъ нѣтъ и въ поминѣ ни въ той, ни въ другой; большинство лицъ (во второй повѣсти даже всѣ) необыкновенно добродѣтельны и благородны. Видно, что авторъ очень добрый и чувствительный человѣкъ (окончаніе въ обѣихъ повѣстяхъ счастливое), но плохой романистъ, лишенный наблюдательности и не богатый воображеніемъ. Книжка Коншина, сколько я знаю, удостоилась одной только рецензіи въ Московскомъ Телеграфѣ (1833 г. No 11, стр. 468--471), рецензіи полуругательной: авторъ названъ "человѣкомъ съ дарованіемъ", ко при этомъ о Густавѣ Вертѣ сказано, что онъ составленъ "изъ чужихъ впечатлѣній" и лишенъ естественности; рецензентъ болѣе доволенъ Тайной, "будь это повѣсть лучше развита, лучше обставлена, она была бы хороша", находить онъ. Почему-то Телеграфъ по доволенъ многочисленными эпиграфами Коншина изъ Баратынскаго, Дельвига и Пушкина.

Черезъ годъ Коншинъ печатаетъ цѣлый историческій романъ въ 3-хъ томикахъ: Графъ Обоянскій или Смоленскъ въ 1812 г. Разсказы инвалида {На сценѣ нѣтъ никакого инвалида. Сюжетъ въ двухъ словахъ такой: графъ Обоянскій, въ отчаяніи послѣ смерти дочери, предался дурной компаніи и, вмѣстѣ съ помѣщикомъ Богуславомъ, обыгралъ навѣрняка бригадира Мирославцева, который скоро умеръ, оставивъ въ благородной бѣдности вдову и дочь-ребенка. Черезъ много лѣтъ сынъ Богуслава, храбрый офицеръ, влюбляется въ дочь Мирославцева и любимъ ею взаимно. Но стремленіе Богуслава женить сына на богатой и его же участіе въ гибели Мирославцева ставятъ между ними неодолимыя препятствія. Между тѣмъ гр. Обоянскій подъ вліяніемъ видѣнія,-- ему явилась его дочь въ сопровожденіи 4-хъ человѣкъ въ красномъ и воззвала къ его совѣсти,-- раскаялся во всѣхъ своихъ поступкахъ к ищетъ случая загладить ихъ. Подъ видомъ старика купца онъ является къ Мирославцевымъ, охраняетъ ихъ во время нашествія французовъ и, возвративъ Софьѣ состояніе отца, устраиваетъ ея бракъ съ молодымъ Богуславомъ.}. Несмотря на интересъ исторической канвы, близко знакомой автору по собственному опыту (припомнимъ, что Коншинъ въ 1812 г. дѣйствовалъ именно подъ Смоленскомъ), гр. Обоянскій едва ли не слабѣйшее произведеніе Коншина. Правда, лѣсная жизнь помѣщиковъ и крестьянъ во время французовъ изображена красиво и эффектно; но этотъ эпизодъ сильно напоминаетъ съ одной стороны французскіе романы изъ временъ вандейской войны, а съ другой Монастырку Погорѣльскаго (1830--1833). О характерахъ и думать нечего: здѣсь нѣтъ ни женщинъ, ни мужчинъ, а "дѣвы", мудрые и великодушные "мужи", "юные герои" и "героини". Историческая часть блѣдна, а романтическая скучна до крайности; даже слогъ испещренъ курьезными неправильностями {Напрям., Огромное восклицаніе (т. I, стр. 63), Обогащенный анекдотами продолжительной службы (ibid. стр. 70), Съ холоднымъ разсудкомъ на лишь (ibid. стр. 72), Множество гостей отсвѣчивалось по безконечнымъ аллеямъ (стр. 85), Врядъ ли кому удалось испытать надъ собою подобнаго смѣху (стр. 138), Скоро въ передней раздалась походка (стр. 140) и т. д.}. По доброе сердце автора и оптимизмъ его выражаются и здѣсь ы, пожалуй, еще съ большею рельефностью, нежели гдѣ бы то ни было: дурными людьми у него оказываются только управляющій и камердинеръ Богуслава; остальные всѣ до одного хорошіе; французскіе офицеры -- образцы великодушія и благородства, поляки въ арміи Наполеона точно также. Одни евреи должны бы быть комичны своею трусостью; по комизмъ Коншина слабъ до крайности.

Любопытны совпаденія въ нѣкоторыхъ деталяхъ этого плохого романа съ Войною и Миромъ, и здѣсь выведенъ партизанъ Денисъ Давыдовъ подъ именемъ Дениса Свислоча; и здѣсь Мюратъ оказывается боевымъ офицеромъ, который чувствуетъ себя неловко въ иной, болѣе важной роли (II, 224).

Въ романѣ довольно много разсужденій автора: о законахъ, о купечествѣ, о поэзія и пр., но въ нихъ мало оригинальнаго {Любопытно развѣ то, что благодушной Коншинъ (т. III, стр. 124) допускаетъ въ поэзіи насмѣшку, даже "самую ѣдкую, но... чуждую личности (sic) и растворенную всею любезностью общежитія".}.

Романъ Коншина достался на рецензію 24 лѣтнему Бѣлинскому, только что выступавшему въ журналѣ Надеждина съ Литературными Мечтаніями, въ томъ же No 8 Молвы, гдѣ онъ заканчиваетъ свою знаменитую критическую статью, онъ огуломъ вмѣстѣ съ повѣстью Масальскаго и Шигонами казнить и Графа Обоянскаго.

Что сказать о Графѣ Обоянскомъ? Судя по эпиграфу {Изъ пѣвца въ станѣ русскихъ воиновъ.

"Хвала вамъ будетъ оживлять

И позднихъ лѣтъ бесѣды".}, вы подумаете, что здѣсь дѣло идетъ о знаменитой войнѣ 1812 г. и герояхъ, увѣковѣчившихъ въ ней имена свои? Ничуть не бывало: это Дюкредюменилевскій романъ съ Вальтеръ Скоттовскими приправами. Въ немъ нѣтъ ни слога, ни мыслей, ни созданія, ни характеровъ, ни занимательности; словно гора съ плеть сваливается у васъ, когда вы зачитываетесь до отраднаго слова: конецъ. Тутъ вамъ поневолѣ придутъ на память сіи остроумные стихи:

Всю проповѣдь отца Тарасія хоть кинь;

Одно понравилось мнѣ слово въ ней: аминь!

"Жаль, очень жаль; ибо, какъ ни плохо произведеніе г. Коншина, а все видно, что онъ могъ бы сдѣлать лучшее употребленіе изъ своихъ дарованій".

Немного ниже Бѣлинскій признаетъ, что Графъ Обоянскій въ художественномъ отношеніи ниже даже безграмотныхъ Шигоновъ.

Отзывъ Бѣлинскаго въ данномъ случаѣ, не въ примѣръ прочимъ, совпадаетъ съ отзывомъ Сѣв. Пчелы Булгарина (No 256, подписано P. И.). Рецензентъ Пчелы, изложивъ содержаніе романа, смѣется надъ капризомъ героини, которая оказывается "строже уголовной палаты", издѣвается надъ слогомъ и длиннотами и находить романъ слабымъ во всѣхъ отношеніяхъ; а между тѣмъ, по его словамъ, "въ газетахъ хвалили Графа, прославляли его умнымъ и дѣльнымъ!"

Эти отзывы надолго отбили у Коншина охоту къ литературѣ, и въ продолженіе цѣлыхъ 6 лѣтъ мы не находимъ ни одной печатной строки его; но дружескихъ сношеній съ литераторами онъ не прерывалъ и, черезъ Пушкина, выхлопатывалъ себѣ мѣсто.

Вотъ что разсказывалъ Коншинъ въ началѣ 50-хъ годовъ въ Ярославлѣ о своемъ свиданіи съ Пушкинымъ по этому дѣлу {Статья И. И. Рагозинникова въ Ярославск. Губ. вѣд. 1864 г., NoNo 17 и 18. Перепечатано въ Русс. Арх. Л. Трефолевымъ 1877 г., No 12, стр. 402--403.}:

"Это было въ 1837 году. Я желалъ тогда поступить на вакансію директора училищъ Тверской губ. Конечно,-- думалъ я,-- литературные труды мои даютъ мнѣ нѣкоторое право на то, чтобы не быть совершеннымъ профаномъ въ ареопагѣ педагоговъ; но, ради большаго успѣха, я счелъ не излишнимъ, сверхъ другихъ лицъ, попросить и Пушкина, чтобъ и онъ, съ своей стороны, объяснилъ бывшему тогда министру народнаго просвѣщенія С. С. Уварову, что я за личность.

"Вотъ пріѣзжаю къ нему 27 января, утромъ, часовъ въ 10, и нахожу въ передней два ящика съ пистолетами; при нихъ вижу посланнаго изъ магазина. Думаю: это -- дѣло обыкновенное для Пушкина; онъ охотникъ стрѣлять въ цѣль... Говорю камердинеру:

"-- Дома баринъ?

"Тотъ суетится и скороговоркой смутно отвѣчаетъ:

"-- Дома-съ. Пожалуйте въ кабинетъ.

"Иду туда. Нахожу Пушкина еще въ утреннемъ домашнемъ костюмѣ и какъ-то странно разстроеннаго и взволнованнаго. Говорю ему о своемъ дѣлѣ, а онъ въ это время безпрерывно перебѣгаетъ отъ дивана къ двери комнаты, почти смежной съ переднею комнатой.

"Ну, вижу, у него какая-то особенная забота, и поднимаюсь уже уйти; но онъ удерживаетъ меня и съ видимымъ волненіемъ говоритъ отрывисто:

"-- Хорошо... Хорошо, Николай Михайловичъ... Радъ тебѣ пособить... Сейчасъ, сейчасъ ѣду.

"Но вдругъ, какъ бы вспомнивъ что-то, прибавляетъ:

"-- Ахъ, братъ!... Теперь нельзя... Да постой! Онъ (С. С. Уваровъ), кажется, знаетъ тебя...

"Видя его тревожное состояніе, говорю ему:

"-- Ну, Александръ Сергѣичъ, не во-время я къ тебѣ заѣхалъ; лучше побываю на-дняхъ.

"-- Ничего... ничего, любезный мой!-- отвѣтилъ онъ.-- Какъ тамъ знать, что будетъ послѣ?... Сегодня я его не увижу... Такъ лучше напишу...

"И вотъ поспѣшно взялъ онъ изъ-подъ преспапье бумагу и началъ писать записку къ С. С. Уварову, по-французски.

"Замѣчаю, что за начальнымъ словомъ "Monsieur", выведеннымъ дрожащею рукой, слѣдуютъ еще двѣ фразы, которыя скоро зачеркиваются. Вдругъ онъ встаетъ и говоритъ мнѣ:

"Не дивись, что я киплю душой... Знаешь мою горячность... До сихъ поръ не умѣю владѣть собой. Экое дѣло! не пишется... Да лучше увижусь... Скажу, скажу ему...

"Я поторопился взять шляпу, а онъ, при прощаньѣ, какъ будто со слезами на глазахъ, поцѣловалъ меня.

"Каково же было мое изумленіе, когда я черезъ день узналъ, что для Пушкина настали уже послѣднія минуты жизни!"

Повидимому, этотъ разсказъ внушаетъ полное довѣріе отъ начала до конца. Коншинъ -- человѣкъ честнѣйшій, память Пушкина чтилъ высоко, и послѣднее съ нимъ свиданіе, происходившее при такихъ трагическихъ обстоятельствахъ, долженъ былъ помнить со всѣми деталями. Съ другой стороны, передающій этотъ разсказъ И. И. Рагозинниковъ, учитель русской словесности въ Ярославлѣ, слыхалъ его, безъ сомнѣнія, не одинъ разъ и могъ и желалъ возстановить его въ подробности; конечно, Пушкинъ или Коншинъ, можетъ быть, говорили не совсѣмъ тѣ слова, какія приведены здѣсь, но, вѣдь, это не важно. А факты: пріѣздъ Коншина къ Пушкину утромъ 27 января съ просьбой о протекціи передъ Уваровымъ, доброта Пушкина и его готовность помочь пріятелю, попытка писать французское письмо Уварову, наконецъ, его прощальный поцѣлуй,-- все это, повидимому, установлено незыблемо.

Но обратимся къ документамъ.

22 декабря 1836 г. Пушкинъ пишетъ Коншину въ Царское Село {Изд. фонда, т. VII, стр. 417.}:

"Письмо ваше очень обрадовало меня, любезный и почтенный Николай Михайловичъ, какъ знакъ, что вы не забыли еще меня. Докладную записку сегодня же пущу въ дѣло. Жуковскаго увижу и сдамъ ему васъ съ рукъ на руки. Съ Уваровымъ -- увы!-- я не въ такихъ дружескихъ отношеніяхъ; но Жуковскій, надѣюсь, все уладитъ. Занявъ мѣсто Лажечникова, не займетесь ли вы, по примѣру вашею предшественника, и романами? А куда бы хорошо! Все-таки, вы меня забыли, хоть наконецъ и вспомнили. И я позволю себѣ дружески вамъ за это попенять. Не будете ли вы въ Петербургѣ? Въ такомъ случаѣ надѣюсь, что я васъ увижу. Отвѣтъ постараюсь доставить вамъ какъ можно скорѣе. А. П.".

Изъ этого письма, во-первыхъ, ясно, что Коншинъ не былъ въ такихъ близкихъ отношеніяхъ съ Пушкинымъ, какъ можно думать по вышеприведенному разсказу: не только они не на ты, но Пушкинъ, повидимому, совсѣмъ не имѣетъ представленія о существованіи Графа Обоянскаго, хотя въ свое время, надо думать, и получилъ его отъ автора.

Во-вторыхъ, дѣло о назначеніи* Коншина директоромъ училищъ въ Тверь начато не 27 января, а за пять недѣль до тѣхъ поръ, начато не простой рекомендаціей, а несравненно практичнѣе -- докладной запиской, которую Пушкинъ передалъ Жуковскому для врученія министру, причемъ Жуковскій, очевидно, долженъ былъ присоединить и свое ходатайство.

Утромъ 27 января 1837 г. Коншинъ могъ быть у Пушкина не для того, чтобы просить его ходатайства передъ Уваровымъ, а развѣ для того, чтобы поблагодарить его за удачно направленныя хлопоты; еслибы Пушкинъ былъ ему нуженъ для какого-нибудь иного шага по тому же дѣлу, Коншинъ, вѣроятно, не забылъ бы этого.

Кто же такъ исказилъ правду и съ какою цѣлью? Сознательнаго искаженія, конечно, ни съ чьей стороны не было, а здѣсь дѣйствовалъ законъ безсознательнаго творчества, въ силу котораго мелкія и не характерныя событія исчезаютъ, а крупныя сближаются по времени и мѣсту.

Коншинъ просилъ Пушкина похлопотать за него передъ Уваровымъ; Пушкинъ съ обычною добротой взялся за это дѣло. Коншинъ приходилъ къ Пушкину незадолго до его дуэли и замѣтилъ его нервное возбужденіе. Сопоставленія этихъ двухъ группъ фактовъ совершенно достаточно для того, чтобы черезъ нѣкоторое время самъ Коншинъ убѣдился, что Пушкинъ изъявлялъ полную готовность помочь собрату именно въ это роковое утро.

Но у Коншина было письмо Пушкина отъ 22 декабря, которымъ онъ, безъ сомнѣнія, дорожилъ и о существованіи котораго г. Рагозинниковъ могъ и не знать. Поэтому вѣроятнѣе, что не Коншинъ такъ разсказывалъ дѣло, а г. Рагозинниковъ, знавшій, что Коншинъ получилъ свое мѣсто благодаря хлопотамъ Пушкина незадолго до его смерти, такъ понялъ Коншина или, что вѣрнѣе, такъ припомнилъ его разсказъ черезъ 8 лѣтъ (Коншинъ уѣхалъ изъ Ярославля въ 1856 г., а г. Рагозинниковъ писалъ въ 1864 г.).

Возстановленіе истины, конечно, нисколько не уменьшаетъ доброты и нѣжности сердца Пушкина (см. l. c. Л. Трефолева). Коншинъ, безъ сомнѣнія, съ умиленіемъ припоминалъ, какъ любезенъ и сердеченъ былъ съ нимъ Пушкинъ, несмотря на переживаемую имъ драму.

Что заставило Коншина покинуть свою видную службу, гдѣ начальство награждало его довольно усердно {12 авг. 1830 г. онъ произведенъ въ надв. совѣтники; 20 апр. 1832 г. подучилъ высочайшее благоволеніе на работу въ Старо-Русской коммиссіи (см. выше), 6 апр. 1835 г. получилъ Станислава 2-й ст., 20 апр. 1837 г.-- Анну.}, и искать мѣста въ провинціи по чуждой ему до тѣхъ поръ педагогіи? По всей вѣроятности, недостатокъ средствъ и увеличеніе семейства {Дочь, о которой была рѣчь выше, вѣроятно, умерла рано; но 21 дек. 1831 г. у него родился сынъ Николай, 17 іюля 1833 г.-- Михаилъ, 9 іюля 1835 г.-- Яковъ я 18 сент. 1836 г.-- Ѳедоръ. Имѣнія на нимъ никакого не числилось.}.

Съ 12 мая 1837 г. Коншинъ служитъ въ Твери директоромъ училищъ и служитъ очень удачно {23 окт. 1842 г. онъ награжденъ Анной съ короною, 1 ноября 1843 г.-- чиномъ статскаго совѣтника; 10 декабря 1846 г. ему прислано высочайшее благоволеніе; 24 іюля 1847 г. исходатайствована пенсія въ 643 р.}. Направленіе его кабинетныхъ трудовъ за это время измѣняется, и онъ начинаетъ довольно усердно заниматься исторіей. Первое, сколько мы знаемъ, его произведеніе, съ которымъ онъ выступилъ послѣ 6-лѣтняго перерыва, историческая статья: Взглядъ на древнюю Тверь, напечатанная въ Маякѣ П. Корсакова и С. Бурачка за 1840 г. (IV, стр. 144 и слѣд.). Статья указываетъ на старательное изученіе Карамзина (авторъ до нѣкоторой степени усвоилъ и слогъ его) и на умѣнье подобрать кое-какіе свои матеріалы. Въ этомъ году Маякъ еще не имѣлъ такого специфически-гасительнаго характера, какой получилъ онъ подъ редакціей одного Бурачка, съ 1841 г. Коншинъ отдаетъ и въ этомъ году туда свое стихотвореніе Четыре вѣка {XIX, стр. 23--24, Стихотвореніе написано красивымъ размѣромъ, не лишено мысли, но тяжело по слогу. Оно начинается:

Виномъ поэтическимъ ожилъ бокалъ;

Собранье пирующихъ встало;

Къ нимъ сердца любимецъ незапно престалъ

Потѣшиться жизнью бывалой.

Онъ знаетъ и небо, и сердце людей,

И дивныя пѣсни поетъ чародѣй.}; но скоро, повидимому, направленіе журнала оттолкнуло его, и въ 1842 г. онъ переходитъ въ Москвитятнинъ и печатаетъ тамъ свое стихотвореніе Октавы {Часть V, No 9, стр. 5--6 еще болѣе оригинальное по мысли (въ природѣ все пестро и не сходно; только люди стремятся ввести въ общество однообразіе и равенство; но старанія ихъ безплодны), но также неудачное по слогу.}. Это, сколько знаемъ, его послѣднее самостоятельное поэтическое произведеніе {Въ Совр. 1853 г., No 23, стр. 176, онъ напечаталъ довольно удачный переводъ стихотвореніи Шиллера.}: съ появленія Актовъ историческихъ (1-й томъ 1841 г.) Коншинъ всецѣло отдается работамъ цо исторіи, но почему-то свои для того времени далеко не безынтересные труды оставляетъ въ портфелѣ, кромѣ одного, самаго важнаго, который сдѣлалъ имя его вѣчно памятнымъ для всѣхъ, кто занимается исторіей до-петровской литературы: разумѣю коншинскій списокъ Домостроя.

Весною 1848 г. Коншинъ нашелъ въ Новгородѣ рукописный сборникъ, въ которомъ оказался "современный" списокъ Домостроя съ неизвѣстной до тѣхъ поръ послѣдней главой Посланіе и наказаніе отъ отца къ сыну, начинающейся указаніемъ на Сильвестра и сына его Анфима. Въ маѣ Коншинъ сообщаетъ объ открытіи своему непосредственному начальнику Д. П. Голохвастову, но не дѣлаетъ изъ этого тайны и для другихъ {См. Н. И. Барсуковъ: "Жизнь и труды Погодина", т. X, стр. 489 и слѣд. (Спб., 1896 г.). Въ бумагахъ Шевырева (Имп. Публ. библ.) имѣется письмо Коншина отъ 29 ноября 1848 г., гдѣ онъ извѣщаетъ Шевырева, что "готовится издать любопытную древность, случайно имъ открытую".}. Сильно заинтересованный Голохвастовъ добываетъ для сличенія 4 списка Домостроя, но самое изданіе съ подведеніемъ варіантовъ поручаетъ Коншину, какъ "опытному знатоку и любителю отечественной исторіи, словесности и древностей" {См. предисловіе къ изданію Домостроя во Временникѣ за 1849 г., стр. V. Другую работу Коншина, которою Голохвастовъ не успѣлъ воспользоваться, см. въ Чтеніяхъ за 1874 г., I, стр. 64--110.}.

Письмо Коншина къ Погодину отъ 19 авг. 1849 г. {См. Барсуковъ, 1. с.} показываетъ, какъ онъ увлекался своими открытіями, и какъ высоко чтилъ онъ изслѣдователей русской старины {Вотъ списокъ его собственныхъ историческихъ работъ, хранящихся въ его рукописяхъ въ Публ. библіотекѣ:

1. Слѣдственное дѣло о убіеніи царевича Димитрія.

Здѣсь довольно обстоятельно разобранъ матеріалъ, на основаніи котораго Коншинъ приходитъ къ заключенію, что Годуновъ положительно невиненъ въ убійствѣ Димитрія.

2. Сцена временъ в. кн. Вас. Ивановича 1525 г. (выписка изъ Актовъ, т. г. 172, 161 и др.

3. Посланіе Сильвестра и пр.; Голохвастовъ уже названъ покойнымъ.

4. Списокъ съ рк. Домостроя (рядъ тетрадей).

5. Нѣчто о царѣ Борисѣ Ѳеодоровичѣ Годуновѣ. Тетрадь въ 15 листовъ, собственноручная. Вполнѣ обработанная статья, цѣль которой опять-таки оправдать Бориса относительно цареубійства.

6. Тоже, черновикъ; часть чужою рукой.

7. Марья Ивановна Хлопова, царица невѣста. 5 листовъ собственноручныхъ, черновикъ.

8--10. Бояринъ М. Б. Шеинъ, въ 3-хъ видахъ (два черновика и одинъ бѣловой екз., къ концу переходящій въ черновикъ). Статья стройная и хорошо написанная.

11. Еретики XVI столѣтія (на основаніи Актовъ, I, NoNo 238--9), небольшая обработанная статья.

12. О кн. Ив. Хворостининѣ, тоже вполнѣ обработана.

13. Черновикъ доклада Голохвастову о Силѣвестровскомъ сборникѣ (см. Чтенія 1874 г., I, стр. 64 и слѣд.).

14. О губной Бѣлозерской грамотѣ (Акты, I, No 187), обработана.

15. Прерванная обѣдня (Акты, I, No 253), тоже.

Здѣсь же находится его характеристики Жуковскаго и Дельвига, напечатанныя мною въ Русской Старинѣ 1897 г., No 2.}.

Послѣ большой и важной работы о Домостроѣ и Сильвестрѣ, Коншинъ, повидимому, всецѣло отдается службѣ и семьѣ. Служба его идетъ бойко, но не безъ невольныхъ "авантюровъ". 24 марта 1849 г. онъ получаетъ признательность министра за исходатайствованіе у тверского дворянства добавочной суммы въ три съ половиной тысячи ежегодно на улучшеніе содержанія благороднаго пансіона при тверской гимназіи, а черезъ пять мѣсяцевъ (28 авг.), какъ лицо, пользующееся особымъ довѣріемъ начальства, онъ переводится на очень трудный въ то время постъ директора вновь открытой 4-й московской гимназіи: извѣстно, что эта гимназія явилась замѣной московскаго дворянскаго института, который былъ закрыть по волѣ императора Николая, и что это закрытіе "произвело тяжкое впечатлѣніе на общество" {См., между прочимъ, Барсуковъ, о. с., 264 и слѣд.}. Изъ архивнаго дѣла о службѣ Коншина видно, что московскій генералъ-губернаторъ гр. Закревскій, желая по возможности "прекратить непріятные толки", ходатайствовалъ, чтобы директоровъ вновь открываемой гимназіи былъ утвержденъ профессоръ Чивилевъ, бывшій директоръ института (тогда москвичамъ могло бы показаться, что закрытія никакого не было, а только преобразованіе учебнаго заведенія въ другой типъ). Но высшее начальство имѣло другіе виды, и министръ гр. Уваровъ на это не согласился. Положеніе Коншина, назначеннаго противъ желанія генералъ-губернатора, вѣроятно, было не изъ легкихъ; но непосредственное начальство было имъ, очевидно, довольно; менѣе чѣмъ черезъ годъ (8 іюня 1850 г.) онъ былъ назначенъ на высшій постъ директора Демидовскаго лицея {На переѣздъ ему дано, по его просьбѣ, заимообразно 400 рублей.}.

Въ продолженіе 3-хъ лѣтъ служба его въ Ярославлѣ идетъ тихо и мирно. Когда 6 іюня 1853 г. лицей праздновалъ свой 50-лѣтній юбилей {Описаніе его, составленное Шевыревымъ, см. въ Моск. Вѣд. 1853 г., 18 іюня.}, Коншинъ былъ на немъ любезнымъ и услужливымъ хозяиномъ, и попечитель В. И. Назимовъ при самомъ началѣ празднества въ рѣчи къ студентамъ и публикѣ восхвалялъ Коншина за его плодотворные труды на пользу лицея. На юбилеѣ, кромѣ другихъ высокопоставленныхъ лицъ, присутствовали и два декана Московскаго университета: С. И. Баршевъ и С. П. Шевыревъ.

Самый актъ открылъ Коншинъ "краткою и сильною рѣчью", которая заключала въ себѣ "воспоминаніе важнѣйшихъ событій въ жизни лицея, ознаменованныхъ милостями двухъ монарховъ, и указаніе на теперешнее назначеніе заведенія" {Рѣчь эта напечатана и въ Моск. Вѣд., и отдѣльною брошюрой (въ ней всего 7 стран.); но изъ нея нельзя ничего выжать, что можно бы прибавить къ сухо-хвалебному отзыву Московскихъ Вѣдомостей, будто Коншинъ никогда и не жилъ другою жизнью! Впрочемъ, и рѣчь проф. Шевырева также оффиціально-безсодержательна, только въ ней больше цвѣтовъ краснорѣчія. Это -- меньше вина ораторовъ, чѣмъ времени.}; затѣмъ слѣдовало извлеченіе изъ исторической записки проф. Гладкова и рѣчь Шевырева, а затѣмъ "рядъ пиршествъ", продолжавшійся дней пять. Черезъ 10 дней послѣ юбилея Коншинъ былъ произведенъ въ дѣйств. ст. совѣтники {Послѣ отъѣзда Шевырева изъ Ярославля между нимъ и Коншинымъ вновь возникла переписка, продолжавшаяся года два (хранится въ бумагахъ Шевырева въ Публ. библ.), но не представляющая особаго интереса.}.

Но немедленно вслѣдъ за этимъ подъемомъ служебнаго счастія начинаются и служебныя злоключенія Коншина. Изъ секретнаго дѣла, любезно предоставленнаго мнѣ начальствомъ архива мин. народн. просвѣщенія, мы узнаемъ, что 7 окт. 1853 г. гр. Орловъ вошелъ съ такимъ представленіемъ къ управляющему министерствомъ просвѣщенія: до свѣдѣнія III отдѣленія дошло, что директоръ Демидовскаго лицея Коншинъ, "пользуясь неограниченнымъ самовластіемъ, предоставляетъ себѣ будто бы оцѣнивать успѣхи воспитанниковъ, и, пользуясь этимъ правомъ (sic) часто вопреки справедливыхъ убѣжденій наставниковъ, выказываетъ нѣкоторымъ образомъ стремленіе свое къ личнымъ выгодамъ". Есть указаніе, что это самовластіе директора и стремленіе къ личнымъ выгодамъ проявляется въ особенности при пріемныхъ экзаменахъ; такъ и въ настоящемъ году по его настоянію принять въ студенты Захаровъ, который "будто бы" подарилъ Коншину пару лошадей и корову. Увѣряютъ, что и другіе вновь поступившіе давали директору подарки. Имѣются свѣдѣнія, что Коншинъ предоставилъ всѣ распоряженія по хозяйству лицея и по пансіону эконому Кригеру, который, имѣя отъ того немалыя выгоды, дѣлится ими и съ самимъ директоромъ. Дисциплина въ лицеѣ слаба: студенты посѣщаютъ трактиръ Трехлѣтова, гдѣ для нихъ отведена особая комната (sic).

Управляющій министерствомъ довелъ объ этомъ конфиденціально до свѣдѣнія московскаго попечителя. Попечитель В. И. Назимовъ въ отвѣтной бумагѣ отъ 3 ноября 1853 г. энергично защищалъ Коншина, указывая на то, что онъ привелъ лицей въ порядокъ; но попечитель не отрицалъ того, что Коншинъ не въ ладахъ съ профессорами (намекъ на предполагаемый источникъ доноса?). Чтобы выяснить степень справедливости приводимыхъ гр. Орловымъ фактовъ, онъ съ своей стороны обѣщалъ имѣть за Коншинымъ секретное наблюденіе.

Черезъ годъ, 7 окт. 1854 г., гр. Орловъ, очевидно, не получившій никакого успокоенія отъ этого "секретнаго наблюденія", а вмѣсто того получившій новый доносъ, снова пишетъ министру, что, по дошедшимъ до него свѣдѣніямъ, студенты Демидовскаго лицея ведутъ себя дурно: посѣщаютъ трактиръ Лондонъ (переѣхали, стало быть, отъ Трехлѣтова!), играютъ въ карты и пьянствуютъ. Министръ снова пишетъ объ этомъ попечителю, а попечитель, посылавшій въ Ярославль изслѣдовать дѣло статскаго совѣтника Ѳедорова, снова защищаетъ Коншина и, вѣроятно, при этомъ препровождаетъ черновую бумагу "слѣдствія" (Ѳедорова?), изъ которой видно, что Коншинъ совсѣмъ не причастенъ взяткамъ, но рѣзокъ съ профессорами и излишне снисходителенъ къ студентамъ на экзаменахъ.

Защищаетъ лицеистовъ и губернаторъ Бутурлинъ, очевидно спрошенный объ ихъ поведеніи.

В. И. Назимовъ съ такою же энергіей оправдываетъ и лицеистовъ (не вступая, впрочемъ, въ разсмотрѣніе того, посѣщаютъ ли они трактиръ и какой именно) и Коншина въ донесеніи отъ 7 іюня 1856"., снова повторяя, что Коншинъ благоустроилъ лицей; но онъ не отрицаетъ въ Коншинѣ "нѣкоторой строптивости характера" и допускаетъ, что онъ можетъ быть виновенъ "въ излишнемъ присвоеніи себѣ власти". Что же касается до пріемныхъ экзаменовъ, то попечитель считаетъ профессоровъ и именно молодыхъ наклонными къ ^излишней строгости"; Коншинъ же, по его словамъ, принималъ въ студенты сравнительно легко, желая увеличитъ средства лицея.

Но это оправданіе для Коншина было уже, такъ сказать, посмертнымъ: изъ его письма къ А. Е. Кисловскому отъ 6 іюня 1856 г. мы узнаемъ, что, исполняя волю министра, онъ уже послалъ прошеніе объ отставкѣ. О томъ же упоминаетъ онъ и въ письмѣ къ министру отъ 9 іюня, причемъ убѣдительнѣйше просить пособія въ 1,000 руб., такъ какъ на его рукахъ не только его семья, но и семья его покойнаго отца. Получилъ онъ 1,000 рублей или нѣтъ, мнѣ неизвѣстно.

Полагаю, что относительно этого "секретнаго дѣла" не можетъ быть двухъ мнѣній: бывшій другъ Баратынскаго и Дельвига, выучившійся грамотно писать уже въ свою бытность директоромъ училища въ Твери, по степени своей подготовки въ "камеральныхъ наукахъ" не стоялъ въ уровень съ подчиненными ему до нѣкоторой степени профессорами, не сошелся съ ними и, пожалуй, иногда предпочиталъ ихъ обществу общество студентовъ изъ дворянъ {10 февр. 1855 г., поздравляя Шевырева съ полученіемъ генеральства. Коншинъ пишетъ ему: "студенты пили у меня за здоровье ваше".}. Испытавъ на себѣ и своихъ современникахъ, что человѣкъ почти безъ всякаго школьнаго образованія можетъ быть полезнымъ дѣятелемъ и желая получше поставить ввѣренное ему учрежденіе, онъ наклоненъ принимать въ студенты молодыхъ дворянъ и съ очень недостаточною подготовкой; а профессора этихъ его соображеній не раздѣляютъ, и такъ какъ вслѣдствіе его "рѣзкости" не могутъ бороться съ нимъ законнымъ путемъ, то обращаются къ пути, учтиво говоря, окольному (конечно, не вся коллегія виновата въ этомъ, но и одного-двухъ членовъ ея болѣе чѣмъ достаточно, чтобы дать намъ печальное понятіе о нравственномъ уровнѣ всего лицея; конечно, доносчикомъ могъ быть и не профессоръ, а какой-нибудь канцелярскій чиновникъ, выгнанный Коншинымъ за взятки или за слишкомъ частое посѣщеніе Трехлѣтовыхъ и Лондоновъ; но неоднократныя указанія Назимова на распри Коншина съ профессорами и, съ другой стороны, указаніе гр. Орлова на "справедливыя убѣжденія наставниковъ" болѣе чѣмъ подозрительны).

Всего страннѣй исходъ дѣла: лицо, поставленное во главѣ высшаго учебнаго заведенія, обвиняется во взяткахъ со студентовъ и въ казнокрадствѣ. Попечитель, опираясь на факты, его безусловно въ этомъ оправдываетъ, но указываетъ при этомъ, что это лицо, очень полезное для даннаго дѣла вообще, наклонно къ превышенію власти. Чего слѣдуетъ ожидать? Безъ сомнѣнія, что лицу будутъ указаны законные предѣлы его власти. Ничуть не бывало: ему просто предписывается подать прошеніе объ отставкѣ: изъ-за него, молъ, происходитъ непріятная переписка.

Коншинъ повиновался безпрекословно и былъ за то вознагражденъ приличною пенсіей (въ 1,371 р. 97 коп.).

Что въ его взятки и казнокрадство никто не вѣрилъ, доказываетъ послѣдующее. 8 мая 1859 г. отставной д. с. с. Коншинъ, проживающій въ Петербургѣ, подаетъ прошеніе министру народнаго просвѣщенія Г. П. Ковалевскому объ опредѣленіи его вновь на службу "по благоусмотрѣнію". Черезъ 10 дней (очевидно, обо всемъ уже было переговорено заранѣе). Высочайшимъ приказомъ онъ назначается главнымъ инспекторомъ училищъ Западной Сибири и немедленно получаетъ двойные прогоны на 10 лошадей и половину жалованья. 11 іюня онъ выѣзжаетъ къ мѣсту служенія. По его служебная и жизненная карьеры кончались: выѣхалъ ли онъ изъ Петербурга больнымъ, или по дорогѣ простудился, мы не знаемъ; 28 октября 1859 г. генералъ-губернаторъ Западной Сибири изъ Омска извѣщаетъ министра просвѣщенія, что Коншинъ уже болѣе шести недѣль не скрѣпляетъ бумагъ по тяжкой болѣзни, а вслѣдъ за этимъ приходитъ изъ Омска же извѣщеніе, что 31 октября Коншинъ скончался. Вдовѣ его назначена полная пенсія мужа 1,371 р. 97 коп.

Письма Коншина, бывшія въ моемъ распоряженіи, такъ немногочисленны и такъ оффиціальны, что на основаніи ихъ догадываться о томъ, какъ именно совершился переходъ романтика французскаго пошиба въ горячіе поклонники Погодина и Шевырева, было бы опасно. Но самый фактъ этого перехода достаточно краснорѣчивъ. Изъ ненапечатанныхъ трудовъ Коншина за этотъ періодъ (1837--1849) видно, что ему одному изъ первыхъ пришла идея обрабатывать несомнѣнные историческіе документы въ небольшіе культурно-историческіе очерки,-- идея, которую черезъ два десятка лѣтъ съ такимъ успѣхомъ эксплуатировали гг. Есиповъ, Семевскій, Шубинскій, Карповичъ и др.


А. Кирпичниковъ.


"Русская Мысль", кн.V, 1897