# Подтаежные обитатели

Дмитрий Александрович Клеменц

## ПОДТАЕЖНЫЕ ОБИТАТЕЛИ.


Уже три дня погода хмурилась, на четвертый тучи обложили небо со всѣхъ сторонъ и накрыли высокіе гольцы. Темныя долины почернѣли совсѣмъ, задулъ вѣтеръ и задулъ не на шутку, а за нимъ принялся "полыскать" дождь, какъ выразился мой спутникъ -- молодой сибирскій казакъ. Мы сломали съ нимъ вдвоемъ длинную, трудную таежную дорогу и теперь намъ оставалось перевалить высокій хребетъ, а затѣмъ предвидѣлись уже жилыя мѣста. Отдыхъ подъ теплой крышей былъ недалекъ, а потому испортившаяся погода не портила нашего настроенія. Дождикъ поливалъ насъ какъ изъ ведра, лошади плелись по крутому подъему, по скользкимъ камнямъ, осторожно выбирая мѣстечко, гдѣ поставить ногу, а мы весело болтали со спутникомъ припоминая пережитое за время дороги и покуривая изъ коротенькихъ трубочекъ табачекъ.

-- "Давай, докуримъ сегодня весь табакъ, до Ахлатскаго форпоста потомъ безъ курева и доѣдемъ"? предлагалъ товарищъ.

-- Погоди, пріѣдемъ въ Ахлатскъ, тогда накуримся!

"Тамъ-то что! Какъ пріѣдемъ -- велю баню истопить, барана заколемъ, къ Шелудякову самъ за померанцовой сбѣгаю! Эхъ, гдѣ-то наша померанцовая".

Дорогой съ нами было двѣ бутылки этой водки, но на одномъ несчастномъ броду у насъ утонула вьючная лошадь, а съ ней вмѣстѣ унесло волнами и померанцовую. Хотя намъ частенько приходилось туго послѣ потери большей части нашихъ съѣстныхъ припасовъ, но мой казакъ мирился со всѣмъ, только потери двухъ бутылокъ померанцевой онъ забыть не могъ. Воспоминанія объ этой потерѣ являлись у него при самыхъ разнообразныхъ обстоятельствахъ.-Бурлитъ таежная рѣка, ворочаетъ камни, выходить изъ береговъ; ѣздимъ мы по ней взадъ и впередъ, ищемъ броду, ищемъ тщетно. "Не пускаетъ, подлая, померанцовой захотѣла -- ворчитъ казакъ". Сбиваемся мы съ пути, кружимъ цѣлыхъ трое сутокъ по какому-то болоту. Мой спутникъ упалъ духомъ, выбился изъ силъ, золъ на себя, золъ на лошадей, на тайгу, на меня -- на весь свѣтъ. "Какая тутъ ѣзда, тутъ и медвѣди-то не ходятъ, пропадемъ мы здѣсь Александрычъ, не пить намъ больше померанцовой"!-- резюмируетъ наше печальное будущее мой спутникъ.

Короче,-- померанцевая вспоминалась кстати и не кстати, вспомнилась и теперь. Вспомнилъ и я объ этомъ согрѣвающемъ средствѣ, потому что по мѣрѣ того, какъ поднимались мы на хребетъ, становилось все холоднѣе и холоднѣе. Вѣтеръ перешелъ въ настоящую бурю, бѣдныя лошади дрожали отъ страха и холода, фыркали и по цѣлымъ минутамъ топтались на мѣстѣ, дико озираясь по сторонамъ, да и было отъ чего! Отъ бури по лѣсу пошелъ невообразимый трескъ и шумъ. Въ тихой тайгѣ закипѣла отчаянная борьба съ ураганомъ. За минуту я любовался этими могучими деревьями; уходя въ высь, опираясь на могучій стволъ съ ширью и вольно раскинутыми вѣтвями они казались живой эмблемой громадной силы, знающей свое непреоборимое могущество. Казалось ничто но въ состояніи потрясти и взволновать этихъ гигантовъ, видавшихъ вѣка. Теперь громадные кедры и лиственицы гнулись и раскачивались изъ стороны въ сторону, такъ что земля дрожала кругомъ. Вотъ могучее дерево, крѣпко вросшее въ земли" и высоко взлетѣвшее своей острой верхушкой, стойко и смѣло борющееся съ ураганомъ; оно какъ-бы нехотя отогнется немного въ сторону, но потомъ тотчасъ выпрямляется какъ стрѣла, словно вызывая вѣтеръ на бой. Кажется, что ужь этого гиганта никакая буря не сломитъ; но тяжела эта борьба! Послѣ каждаго порыва вѣтра вздрагиваютъ всѣ вѣтки на немъ и глухо стонутъ расползсшіеся по землѣ, какъ змѣи корни. Вдругъ слышится грохотъ, будто земля разорвалась сразу передъ нами, лошади опрометью бросаются въ сторону, рискуя сломать себѣ шею, не слушая ни окрика, ни поводовъ, затѣмъ глухой шумъ, трескъ ломающихся сучьевъ, валится лѣсной великанъ, загубивъ по пути своимъ громаднымъ тѣломъ нѣсколько таежныхъ подростковъ, развившихся подъ его защитой. Расползсшіеся по землѣ, корни его, вырвавшись изъ земли вверхъ какъ громаднымъ чернымъ щитомъ, загородили нашу тропинку и передъ нами лежитъ громадная, безобразная смоченная дождемъ колода, вмѣсто гордаго патріарха тайги.

"Вотъ тутъ и угадывай отъ какой лѣсины смерть"! воскликнулъ мой спутникъ, осадивъ метнувшагося въ сторону коня.

Вопросъ, повидимому, только и заключался въ этомъ. Глядя на эти гнущіяся, какъ былинки, деревья, нельзя было ни на минуту быть увѣреннымъ, что одно изъ нихъ не рухнетъ на кого-нибудь изъ насъ. Самый этотъ шумъ, похожій на какой-то стонъ, будто вызванный страшными муками, нагонялъ невольную робость; хотѣлось или укрыться куда-нибудь, или бѣжать, сломя голову безъ оглядки; но укрыться было не куда, бѣжать сломя голову вверхъ по вьющейся по крутому склону тропѣ невозможно. Оставалось брести и ожидать, скоро-ли выберемся изъ полосы лѣсовъ на болѣе высокія мѣста, гдѣ кромѣ развѣсистыхъ и очень рѣдкихъ кедровъ, нѣтъ высокихъ деревьевъ. Этимъ горнымъ богатырямъ не страшна никакая буря, онъ въ толщину почти таковъ-же, какъ въ вышину. Его собрать -- таежный кедръ тянется вверхъ, даже вѣтви свои загибаетъ онъ кверху, словно протягивая ихъ къ небу. Стволъ такого кедра высокъ, тонокъ и прямъ, широкихъ вѣтвей не пускаетъ онъ надъ землей; только верхушка у него разукрашена широкой кроной. Лѣсная чаща не дастъ возможности ему раздаваться въ ширь. Не таковъ кедръ горный. Онъ не затѣмъ забрался на самую грань лѣсовъ въ холодныя горы, чтобы его сломила какая-нибудь буря. Тянуться ему къ верху особенно но зачѣмъ -- просторно, свѣту довольно кругомъ. Правда, нѣтъ сосѣдства, нѣтъ общества, кругомъ него одаль стоять все такіе-же крѣпыши-одиночки; но на то онъ и піонеръ лѣснаго царства. Есть около него чахлыя елки, пожалуй, можжевельникъ, по ключикамъ ростетъ сѣдой горный тальникъ, низкорослая березка, но это развѣ деревья -- ихъ и кустарникомъ-то назвать нельзя. Имъ подстать только выродокъ кедровый породы -- кедровый сланецъ, но тотъ только по названію кедръ, а по образу жизни -- тотъ-же можжевельникъ: лѣзетъ на утесы, жмется въ щелкахъ скалъ, тащится по землѣ корявый изуродованный чуть-ли не полъ-лѣта, придавленный снѣгомъ. Ему товарищъ одна кашкара, желтый рододендронъ; но та хоть весной блещетъ своими крупными цвѣтами на солнцѣ, а кедровый сланецъ -- истый захудалый обломокъ, подкидышъ въ знатной семьѣ, влачащій въ горѣ и нуждѣ свои жалкіе дни. Горный кедръ похожъ на основательнаго, кряжистаго сибирскаго мужика-таежпика, который ради простора и воли бѣжитъ изъ деревень и селъ въ глушь тайги на вольныя земли. Туго приходится такому одиночкѣ въ тайгѣ сначала: чисти лѣсъ подъ жилье, подъ пашни, подъ луга. Десяти шаговъ отъ дому не ходи безъ винтовки,-- людей близко нѣтъ, медвѣдь одинъ сосѣдъ, лѣто на работѣ, весна, осень на конѣ за крупнымъ звѣремъ, зима на лыжахъ за бѣлкой. Зато прочно и крѣпко облаживаетъ свою жизнь въ тайгѣ сибирякъ. Некрасива изба у него, углы не обрублены -- за то изъ кондоваго лѣса, который по всякимъ топоромъ возьмешь. Дворъ полонъ^лохматыхъ коней и коровъ. Свой хлѣбъ, свое мясо, своя рыбка, свой медокъ на столѣ. Костюмъ хозяина не блещетъ ни изяществомъ, ни пестротой красокъ, но за то крѣпка самодѣльщина, все сшито по нитками, а козьими жилами и скорѣе по цѣлому мѣсту разорвется, чѣмъ дастъ прорѣху неуклюжій костюмъ. Въ городѣ или въ селѣ мало что покупается -- все свое домашнее, всего въ запасѣ, а чего не хватило -- не у людей занимать, не кланяться -- тайга матушка напоить и накормитъ, съумѣй только взять. По гостямъ, по селамъ не любить шляться такой отшельникъ, но заѣзжему человѣку радъ.

Таковъ и горный кедръ. Ростеть онъ на камняхъ, на утесахъ. Раньше чѣмъ лѣзть вверхъ ему надобно рыться въ землѣ, добираться до питательной почвы. Часто видишь молоденькое, тоненькое деревцо, на голомъ камнѣ, но корни у него вдвое толще ствола, змѣей опутали они громадный обломокъ скалы и спустились глубоко въ землю. Изгибы до того круты, энергичны, что кажутся щупальцами какого-то громаднаго чудовища. Такъ и ждешь, что вотъ-вотъ эти гигантскіе пальцы или разогнутся сразу, чтобы отдохнуть послѣ страшнаго напряженія или сдавятъ скалу и сокрушать ее въ дребезги. Укрѣпившись на мѣстѣ, горный кедръ не далеко разростается вверхъ -- горькій опытъ скоро показываетъ ему гдѣ предѣлъ его роста -- у рѣдкаго стараго кедра верхушка не попорчена. За то онъ раздается въ ширину -- стволы въ пять обхватовъ не рѣдкость и далеко распускаетъ свои горизонтальныя вѣтви, особенно на теплую сторону -- къ солнцу. Ни снѣгъ, ни дождь по пробиваетъ этотъ плотный, зеленый шатеръ. Много подобныхъ кедровъ по высокимъ хребтамъ Алтая и Саянъ, но есть особенно роскошные между ними, любимцы мѣстныхъ охотниковъ, пріютъ странника въ непогоду и въ ночную пору. Ихъ знаетъ любой промышленникъ въ околодкѣ, знаю и я много такихъ. Короталъ я и длинныя, пасмурныя осеннія и веселыя, свѣтлыя лѣтнія ночи подъ ними и на Алатау Кузнецкомъ, и Забайкаломъ, и въ Восточномъ Алтаѣ и много, много разъ въ суровыхъ Саянахъ. Физіономію любаго изъ нихъ я могу вызвать въ своемъ воображеніи, со всей обстановкой окружающей ихъ, но не могу сказать, который изъ нихъ лучше? Всѣ хороши. Около одного изъ такихъ великановъ и думали мы укрыться теперь. Мы уже вышли изъ сплошной тайги и перебирались, шлепая по грязи черезъ горный лугъ, превратившійся отъ дождя въ какое-то болото; мы знали, что намъ стоитъ только перейти черезъ одну ложбинку и старый знакомый выглянетъ изъ-за пригорка, величавый и спокойный среди общей суматохи, тихо и сдержанно читающій нотацію безпорядочному, безтолковому вѣтру, солидно поводя взадъ и впередъ своими далеко вытянутыми, несокрушимыми вѣтвями.

Едва поднялись мы на пригорокъ изъ ложбины, какъ намъ сквозь сумракъ бури блеснулъ въ глаза яркій огонь подъ кедромъ. Ну и отлично, значить еще кто-нибудь есть, съ товарищемъ веселѣе; копи поняли все но хуже нашего и побѣжали ускореннымъ шагомъ прямо на огонекъ.

"Откуда Богъ несетъ тебя, добрый молодецъ"?-- привѣтствовалъ насъ высокій и стройный старикъ, проворно приставившій мѣдный чайникъ къ огню при нашемъ появленіи. "Узналъ я тебя,-- продолжалъ онъ, по коню узналъ, ну садись, грѣйся, иди и ты Евсей, ne троньте, не троньте, коней-то я самъ разсѣдлаю и спутаю, у васъ чай и руки и ноги заколѣли съ холоду! Садитесь, говорю вамъ, ахъ какіе вы упрямые оба, какъ-же это можно такъ!

Оставалось усѣсться но-удобнѣе около огня и смотрѣть, какъ старикъ привычной и ловкой рукой сбросилъ наши сѣдла и сумы на землю, спутавъ переднія ноги лошадямъ и хлопнувъ мою по спинѣ, приговаривая -- добрый, добрый коняка и потомъ, вернувшись къ намъ, усѣлся около огня и закурилъ трубку. Это былъ извѣстный во всей округѣ владѣлецъ лѣсной заимки, знаменитый промышленникъ, патріархъ огромной семьи, казакъ Андрей Михайловичъ Долгополовъ, съ которымъ и мнѣ доводилось встрѣчаться по одинъ разъ.

"Ну, что же вы оба ничего не говорите, или ужь замерзли больно? Сейчасъ чайкомъ отогрѣетесь!-- улыбаясь сквозь рѣденькіе, рыжіе усы, вызывалъ насъ на бесѣду старикъ.

Я принялся за разсказъ о нашей поѣздкѣ, не скупясь на подробности, стараясь по возможности обстоятельно передать каждый эпизодъ нашего странствія; но рапортъ мой былъ все-таки недостаточно точенъ для стараго таежника.

-- Постой, постой;-- прерывалъ онъ -- ты говоришь вы поднялись на Бедтырскій таекылъ, а по какой рѣчкѣ спустились съ него?

-- "По Каменному ключу"!

Ну, ну -- теперь знаю.

За разсказомъ поспѣлъ чай, чашка пилась за чашкой въ прикуску съ черными сухарями. Дѣдушка Андрей задавалъ свои вопросы, вставлялъ свои комментаріи, покачивалъ годовой, читалъ цѣлыя наставленія намъ, когда мы, но его мнѣнію, поступали но такъ какъ слѣдуетъ. Потребовалось наставить новый чайникъ и мы успѣли выпить его на половину, прежде, чѣмъ окончился мой докладъ о путешествіи и критическій разборъ его, произведенный дѣдомъ Андреемъ.

А я вотъ вздумалъ на солонцы съѣздить, посмотрѣть, звѣря нѣтѣли, да вишь непогодь разъигралась. Забрался я сюда, согрѣлъ чай, напился и раздумывалъ -- то-ли домой ѣхать, то-ли здѣсь ночевать? Гляжу -- а вы оба соколы и катите. Куда-же отсюда путь держишь? На перво завтра ко мнѣ, а потомъ?

Въ городъ.

Такъ. Ну, да утро вечера мудренѣе, я еще тебя по отпущу сразуто. Погода поправится -- съѣздимъ куда-нибудь, звѣря посмотримъ, рыбки половимъ.

Общими усиліями мы развели жаркій костеръ, заготовили дровъ на ночь и каждый сталъ по своему примащиваться подъ гостепріимнымъ кровомъ кедра.

Вѣтеръ сталъ стихать, но вмѣсто дождя пошелъ снѣгъ. Скоро все кругомъ забѣлѣло, только мѣсто подъ кедромъ оставалось чернымъ. Жаръ отъ костра, удобное ложе, усталость,-- располагали ко сну, но неугомонный старикъ еще не уходился за день, его такъ разбирала охота потолковать, подѣлиться своими мыслями.

"Охъ ты старый, старый кедръ! Давнишніе мы пріятели съ тобой"! заговорилъ дѣдъ, вытянувшись во весь свой громадный ростъ и смотря прямо вверхъ, въ густую зелень вѣтвей. "Покойный родитель, когда я еще махонькимъ былъ, какъ бывало поѣдетъ на промыселъ, посадить меня съ собой на коня, довезетъ до этого мѣста, самъ промышлять, а меня здѣсь подъ кедромъ у огня оставить. Мой дѣдушка тоже ночевыва.гь подъ этимъ кедромъ. Померли -- дѣдушка тому лѣтъ 70 назадъ -- я его чуть помню, родитель, царство ему небесное, со Спаса пятидесятый годъ пойдетъ какъ упокоился, я состарился подъ этимъ кедромъ, а онъ, батюшка, все такой-же. Будто еще зеленѣе сталъ теперь, гуще!.."

Старикъ еще говорилъ что-то, но у меня ужо сонъ застилалъ глаза, звукъ старческой рѣчи доносился какъ будто издали, горы, лѣсъ все куда-то уплыло, осталось только ощущеніе пріятной теплоты отъ костра, да тихій мѣрный шелестъ колеблемыхъ затихающимъ вѣтромъ деревьевъ.


II.


Съ Андреемъ Михайловичемъ познакомилъ меня одинъ знакомый, съ которымъ мнѣ довелось странствовать по тайгѣ. Мы также въ ненастный день заѣхали къ нему по пути обогрѣться и покормить лошадей. Старикъ сразу тогда догадался, что передъ нимъ новичекъ, еще побывавшій въ тайгѣ и засыпалъ меня вопросами, на счетъ того, не тяжело-ли мнѣ ѣздить по тайгѣ, не страшно-ли? Тутъ-же нашелъ нужнымъ на половину срѣзать высокіе каблуки на моихъ сапогахъ, потому что "на такихъ подставкахъ по горамъ трудно ходить", подтесалъ толстую подошву на нихъ, для того чтобы "въ случаѣ что нога въ стремя проскочить -- такъ чтобы не завязла". Старикъ сразу принялъ меня подъ свое покровительство и очень обрадовался, когда я сказалъ, что думаю провести нѣсколько дней въ тайгѣ, чтобы ознакомиться съ мѣстностью. Архипъ съ удовольствіемъ согласился показать мнѣ тайгу, а сперва ознакомивъ меня съ своимъ домомъ, дворомъ и семьей. Меня интересовала жизнь такой оторванной отъ людей небольшой колоніи въ таежной глуши, я былъ внимательнымъ слушателемъ, а старикъ толковымъ разсказчикомъ. Ознакомлю я съ тѣмъ, что узналъ отъ дѣдушки и сперва съ нимъ самимъ.

Съ виду онъ по похожъ былъ на какого-нибудь таежнаго геркулеса, въ которомъ громадная физическая сила рѣзко заявляетъ о себѣ, въ размѣрахъ тѣла и въ мускулахъ рукъ, словомъ сразу обращаетъ на себя ваше вниманіе. На первый взглядъ дѣдъ могъ показаться даже щедушнымъ и болѣзненнымъ. Такую иллюзію производилъ высокій ростъ и худоба тѣла; но стоило только обратить вниманіе на то, какъ прямо держится этотъ восьмидесятилѣтній старикъ, присмотрѣться къ его ловкимъ, спокойнымъ и увѣреннымъ движеніямъ и становилось ясно, что въ этомъ старческомъ тѣлѣ жива еще значительная сила и выносливость. Ни сѣдыхъ кудрей, ни бѣлой бороды по поясъ, ни быстраго взгляда сверкающаго по временамъ юношескимъ огонькомъ изъ подъ нависшихъ бровей, ничего такого, что неизбѣжно входитъ въ списокъ особыхъ примѣтъ классическаго тина стараго охотника пустыни, не имѣлось у Архипа Михайловича.

Встрѣть я его гдѣ-нибудь, я сказалъ-бы, что это старый отставной солдатъ, износившій свою силу на службѣ, потомъ доконавшій ее окончательно на пріискахъ и теперь доживающій свои дни ввидѣ караульщика или пасѣчника Рѣденькіе, рыжеватые волосы съ просѣдью на маленькой головѣ, слезящіеся голубоватые глаза съ красными вѣками -- результатъ близкаго знакомства съ дымомъ костровъ и юртъ, небольшіе рыжіе усы и невзрачная короткая борода -- вотъ какова была наружность этого человѣка. Дѣдъ Андрей -- служилый сибирскій казакъ и у него отъ прежнихъ лѣтъ осталась еще старая фуражка съ желтымъ околышемъ, что еще болѣе довершаетъ его сходство съ отставнымъ солдатомъ.

Выросъ онъ, какъ росло въ его время большинство казачьей молодежи, когда еще просвѣтительное вліяніе золотопромышленности не успѣло измѣнить старыхъ обычаевъ. Дѣдъ его выѣзжалъ на службу въ кольчугѣ, отецъ уже не носилъ ее, молодымъ казакомъ онъ ходилъ по наряду по тайгамъ съ какимъ-то ученымъ чиновникомъ изъ нѣмцевъ, вѣроятно Паллассомъ; по подобно дѣду большую часть жизни провелъ за промысломъ въ тайгѣ. Маленькій Андрейка сопровождалъ отца въ его скитаніяхъ по лѣсамъ и дебрямъ, въ одиннадцать лѣтъ онъ уже зналъ всю окрестную тайгу не многимъ хуже, чѣмъ знаетъ ее теперь, семнадцати лѣтъ женился, скучалъ и тяготился, когда очередь выпадала ему идти на службу, хворалъ въ городѣ отъ казарменной пищи и содержанія, никакъ не могъ постигнуть таинства несложныхъ военныхъ построеній казачьей кавалеріи, часто путался во фронтѣ, мечтая, вѣроятно, въ это время о томъ, что дома всѣ теперь уже ушли "бѣлковать". Пребываніе въ городѣ, который и самъ-то былъ въ то время только большой деревней, не оставило замѣтныхъ слѣдовъ на таежникѣ-казакѣ. Лѣтъ сорокъ тому назадъ онъ выселился изъ Ахлатскаго форпоста въ тайгу и съ тѣхъ поръ почти безвыѣздно, исключая рѣдкихъ визитовъ на годовые праздники къ сородичамъ-казакамъ, живетъ въ своемъ "помѣстьи", какъ онъ его называетъ.

Помѣстье выбралъ онъ въ хорошенькомъ уголкѣ: двѣ таежныхъ рѣки соединяютъ свои широкія долины вмѣстѣ, такъ что образуется сухая и широкая поляна, окруженная со всѣхъ сторонъ кудрявыми зелеными совками. Вмѣсто мрачной черной тайги, съ ея сплошными зарослями ели и пихты, здѣсь всюду свѣтлый сосновый боръ. По склонамъ сопокъ Архипъ Михайловичъ опалилъ лѣсъ и развелъ пашни. Внизу на полянѣ сѣнокосъ, на одной изъ рѣчекъ работаетъ крошечная, игрушечная самодѣльная мельница, а въ обѣихъ рѣкахъ не проходимое множество рыбы. Припѣваючи живетъ старикъ, подумаетъ другой, изъ моего описанія. Пѣть, здѣсь еще далеко до безпечальнаго житья. Многихъ тяжкихъ трудовъ стоили Архипу его поля и его усадьба, особенно когда у него еще не подросли дѣти. Сколько разъ бѣшеныя рѣчевки сносили его усадьбу. Сколько разъ посѣвы его выбивалъ иней и заставлялъ дорогой цѣной покупать хлѣбъ. Не гарантированъ отъ подобныхъ сюрпризовъ онъ и теперь. Подросли дѣти и приходится то того, то другого посылать на службу въ городъ въ казаки. Промыселъ, не смотря на обиліе дичи въ тайгѣ также дѣло невѣрное: бѣлка, коза, маралъ -- на все на это также бываютъ урожайные и неурожайные годы. Даетъ знать себя порой и медвѣдь. То овца, то корова или конь дѣлаются добычей "сосѣдей" прежде нежели мѣткая пуля кого-либо изъ членовъ семьи дѣда положить конецъ не прошеннымъ проказамъ лохматаго. Жалуется дѣдушка иногда и на то, что теперь "за что ни возмись, все купить надо", хотя это "за что ни возмись" ограничивается нѣсколькими кирпичами чая и фунтами сахара и изрѣдка покупкой ситца или сукна на одежду для семьи.


Нургали.


(Продолженіе слѣдуетъ).


"Сѣверная Пчела", No 51, 1891