Ключевский Василий Осипович
Наброски по варяжскому вопросу

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

В. О. Ключевский

  

Наброски по варяжскому вопросу

  
   В. О. Ключевский. Неопубликованные произведения
   М., "Наука" 1983
  
  

I

[Не ранее 1876 г.]

   Я знаю, Вы очень недовольны, что все эти ученые усилия разъяснить варяжский вопрос я назвал явлениями патологии. Вы видите в этом неприличное ученому человеку пренебрежение к почтенным трудам своей братии. Нет, я очень почтителен к ученым своим собратиям, но я привык к некоторой разборчивости в так называемых исторических вопросах. Я думаю, что могут прийти в голову вопросы, не лишенные интереса с какой-либо стороны и вместе лишенные всякого интереса со стороны научной. В книгах, которые так сильно Вас занимают, я не нашел ничего кроме бескорыстных и обильных потом усилий разрешить один из таких вопросов. Иногда общественная или ученая мысль с особенной любовью обращается к сухим, бесплодным мелочам в области знания, как иногда1 является особенный аппетит на черствое и кислое. А ведь такой поворот в умах есть несомненно симптом общественной патологии.
   Я, собственно, равнодушен к обеим теориям, и норманской и славянской, и это равнодушие выходит из научного интереса. В тумане ранних известий о наших предках я вижу несколько основных фактов, составляющих начало нашей истории, и больше их ничего не вижу. Эти факты, которые приводят меня к колыбели нашего народа, остаются те же, с тем же значением и цветом, признаю ли я теорию норманистов или роксоланистов. Поэтому, когда норманист или роксоланист начнут уверять, что только та или другая теория освещает верным светом начало русской национальности, я перестаю понимать того и другого, то-есть становлюсь совершенно2 равнодушен к обоим.
   Погодин с братией уверяют, что без известной саги, объясненной по-ихнему, не поймешь начало русской народности и русского государства. Иловайский с предшественниками своими уверяет, что эта легенда изображает совершенно превратно начало нашей народной и государственной жизни и что узлы вопроса об этом начале разрешаются легко и просто, как скоро мы предположим, что Русь -- это славяне, роксолане, водворившиеся на Днепре вокруг Киева. Другие не понимают первых страниц истории нашего народа, если Рюрик и его преемники были не из мордвы или Хазарии и т. п.
   Вы можете понять, что здесь есть нескладица: вы еще не настолько погрузились в ученость, чтобы приобрести тот ученый ум, который умеет мудрено понимать простые вещи, предоставляя3 тяжелую обязанность поступать наоборот4 столь пренебрегаемому им здравому рассудку. Я ничего не имею против специальных исследований о происхождении имени Русь и о роде-племени первых русских князей. Я охотно готов читать разыскание о том, славянскому или скандинавскому племени принадлежало имя Русь, славянин или немец был дед кн[язя] Владимира и откуда взяты его мать, бабушка и т. д. Большой поклонник физиогномики, веруя5 во влияние темперамента на историческую деятельность лица и в связь темперамента с наружностью, я даже сам с удовольствием занялся бы исследованием о том, блондины или брюнеты преобладали в роде первых русских князей. Я решительно порицаю насмешливое отношение к ученой пытливости, обращенной на подобные вопросы, -- но только6 если она ограничивает научное значение своих разысканий пределами этнографической номенклатуры или генеалогической химии. Но7 когда исследователь подобных вопросов идет прямо в область настоящей, научной истории и8 говорит, что он разрешает именно вопрос о происхождении русской национальности и русского государства, будет жаль, если он не остановится на границе и не вспомнит, что национальности и государственные порядки завязываются не от этнографического состава крови того или другого князя и не от того, на балтийском или азовском поморье зазвучало впервые известное племенное название.
   Вот одна и для меня самая важная сторона9 недавней полемики по варяжскому вопросу. Еще не отваживаясь судить, насколько правильнее10 разрешается возбужденный вопрос о славянском происхождении Руси, я считаю себя вправе сказать, что он не совсем правильно поставлен. Неправильность эта11 происходит, во-перв[ых], от недостатка скромности12, недостатка уменья исследователей ценить значение13 своих работ, во-вт[орых], от недостатка в них прагматизма, уменья находить настоящее место и взаимное отношение исторических] фактов.
   Итак, -- повторяю еще раз, -- я совсем не против вопроса
   О происхождении имени Русь и первых русских князей, совсем не против пользы14 исследований подобных вопросов, а только против того положения, что в этом вопросе ключ к разъяснению начала русской национальной и государственной жизни.
   Я никак не мог убедить себя в этом, хотя и соблазняла меня легкость подобного15 разъяснения важ[ных] исторических16 вопросов. И вот что именно мешало мне прийти к такому успокоительному заключению.
   Новые теории о происхождении Руси выступают с так [им] шумом и такими мужеств[енными] физиономиями, как будто они вверх дном17 ставят все основные факты, которыми открывается наша история. Когда я попытался воспроизвести эти настоящие исторические факты, которыми действительно знаменуется начало нашей национальности и нашего государственного быта, и потом сопоставил с ними эти новые теории, я нашел, что18 первые остаются в том же положении, какое заняли они под игом норманистов, которое, вероятно, сохранят и19 при нашествии всех будущих теорий. Перечислю эти факты и поставлю рядом с ними выводы, наприм[ер] г. Иловайского.
   Сущность теории г. Иловайского, развитой в целом ряде статей, и догматических и полемических, можно выразить в следующих положениях.
   1) Русью, или правильнее Росью, в обширном смысле назывались почти все восточнославянские племена, в IX в. обитавшие в бассейне верхнего и среднего Днепра. Поляне, северяне, дреговичи и проч. суть только ветви этого племени. Прежде20, с I в. нашей эры приблизительно, оно было известно под именем антов или роксолан, издавна обитавших в восточной Европе, в странах приазовских и приднепровских. Название этого племени произошло от имени, которое носили многие реки восточной Европы и в корне которого скрывается понятие реки вообще. Впоследствии Русью в тесном смысле стала называться та ветвь роксоланского племени, которая соединила остальные ветви в одно государственное целое, именно -- поляне. Раз[ыскание о начале Руси] 25921, Ист[ория России, с.] 17 и сл.
   2) Варяги не имеют никакой этнографической связи с Русью. Это скандинавские дружины, нанимавшиеся на службу у киевских русских князей.
   Из этих двух положительных выводов вытекает22 отрицательный --
   Русь -- вовсе не пришлое скандинавское племя и сказание о призвании князей из несуществовавшего племени варягоруссов вымышлено книжниками: скандинавских князей между русскими славянами никогда не существовало.
   Далее 3) Рось -- поляне под предводительством своих племенных князей (приблизительно с IX в.) начала из Киева объединение родственных ей племен восточных славян вверх и вниз по Днепру, налагая на них дань. Поднимаясь вверх, она распространила свои завоевания до Новгорода; спускаясь вниз, покорила угличей и тиверцев (последних, кажется, не вполне)23, а притоками нижнего Днепра и Азовского моря рано проникла24 на берега25 последнего, бывшие колыбелью всего племени и где еще оставались значительные его поселения. Здесь она подчинила себе обитавшее по обоим берегам Боспора Киммерийского слав26-[янское] племя черных болгар, освободив их от хазарского ига; так возникла около половины IX в.27 русская Тмутараканская2а область, бывшая потом особым княжеством.
   Рядом29 с этим положением, объясняющим как началась наша история30, идет разбор того как произошла легенда, изображающая это начало совсем иначе. Наша история завязалась в Киеве, а легенда сложилась на другом конце Руси, в Новгороде. Сказание о призвании князей из-за моря составилось здесь в начале XIII в. под влиянием, во-перв[ых], тогдашнего обычая31 н[о]в[го]р[о]дцев призывать к себе князей и, во-вто[рых], деятельных торговых сношений с заморской Ганзой.
   Забудем норманскую и всякую другую теорию32, примем выводы, сейчас изложенные, и посмотрим33, какие перемены произойдут в наших представлениях о начале нашей истории.
   Во-первых, мы освобождаемся от массы противоречий34, неясностей и неразрешимых вопросов, которыми наполнили первые страницы нашей истории Погодин и его предшественники. Где жила скандинавская Русь, как водворилась она в Новгороде, как так быстро заговорила по-славянски35, откуда явилась она в пределах нашего отечества до летописного призвания и т. п.36 -- с удовольствием можно забыть все, что в течение века написано обо всех этих загадках, оставшихся неразгаданными и доселе.
   Во-вторых, встречаем ряд новых противоречий и37 вопросов, созданных новой теорией. Укажем наиболее важные и резкие, с первого взгляда бросающиеся в глаза.
   1) Если легенда о призвании князей не скрывает в себе никакого исторического факта, не заимствована даже из старинного народного предания и сложена книжниками из современных явлений новгородской жизни XII--XIII вв., то зачем она так резко расходится с последними? Князья призывались тогда с приднепровского юга, чаще всего из Киевской Руси, откуда, по Ил[овайскому], пришли они в Новгород и в38 IX в., а легенда призывает их из каких-то варягов Руси, которых никто не знал в Новгороде в XIII в.
   2) При всем беспристрастии надо сказать, что имена первых князей остаются неславянскими и после объяснений г. Иловайского. Как бы чувствуя это, автор обращается к тому общему соображению, что в те времена языки39 славянский и германский еще не разошлись так далеко, как теперь40, и иные слова и имена трудно присвоить исключительно одному из них41. Но отсюда следует, конечно42, что тогда43 немецкие слова и имена были понятны славянам, а не наоборот.
   3) Объединительное движение с юга из Киева вверх по Днепру не подтверждается ни одним, даже легендарным свидетельством источников: это чистая догадка, выведенная из гипотезы о туземной Киевской Руси. Напротив, обратное движение, с севера из Новгорода вниз по Днепру описано в летописных известиях об Олеге, которые до занятия последним Киева отличаются такою же простотою и так же чужды сказочных примесей, как одно из них -- о дани на содержание варяжского гарнизона в Новгороде,-- которое сам г. И[ловайский] считает одним из наиболее достоверных в Начальной летописи44. Ср. сказание в ж[итии] Клим[ента].
   4) Появление сейчас упомянутого варяжского гарнизона в Новгороде г. И[ловайский] относит к концу IX в. Признавая известие о нем одним из наиболее достоверных, он однако ж старается отодвинуть появление варягов в России как можно далее от начала ее истории и в других местах говорит о приездах норманских наемников только в XI и XII в.45
   5) Гипотеза о происхождении болгаро-русского Тмутараканского княжества очень приятна: она ты: легко объясняет некоторые темные известия XI и XII в. -- хотя вся она основана единственно на статье Игорева договора с греками, обязывающей русского князя не пускать на Корсунь черных болгар. Г[осподин] И[ловайский]46 видит в этом прямое указание на зависимость черных болгар от Игоря; другой этого вовсе не увидит: Святослав также обязался грекам не пускать на Дунайскую Болгарию неприятен47. Несмотря на это, я охотно принял бы гипотезу о Тмутаракании. Но тогда я не знаю, что отвечать на одно возражение. По мнению г. И[ловайского], Русь уже при Олеге владела берегами Боспора Киммерийского, занимала города Корчев и Тмутаракань48. Эта Тмутараканская Русь преимущественно была знакома с морем, ходила грабить Каспийские берега, торговала с Византией; она помогала и Руси днепровской в морских предприятиях. В договорах Олега и Игоря с греками находим условия о положении в К[онстантинопо]ле русских купцов из Киева, Чернигова, Переяславля, Полоцка и др., а о купцах из Корчева или Тмутаракани нет ни слова. Неужели русские купцы из Ростова ездили в Царьград, а русские купцы с берегов Боспора не ездили?
  
   1 Далее зачеркнуто: желудок.
   2 Далее зачеркнуто: к ним.
   3 Далее зачеркнуто: право.
   4 Далее зачеркнуто: своему предку.
   5 Далее зачеркнуто: связь силы.
   6 Далее зачеркнуто: до тех пор пока она не идет далее.
   7 Далее зачеркнуто: если ученый заходит с подобными вопросами.
   8 Далее зачеркнуто: уверяет.
   9 Далее зачеркнуто: в.
   10 Далее зачеркнуто: или вероятнее новые теории от старых.
   11 Далее зачеркнуто: заключается главным образом в не[скромности].
   12 Далее зачеркнуто: в нежелании видеть настоящее.
   13 Далее зачеркнуто: вопроса.
   14 Далее зачеркнуто: подобных разысканий.
   15 Далее зачеркнуто: объяснения начала нашей жизни.
   16 Далее зачеркнуто: жизни.
   17 Далее зачеркнуто: поставили.
   18 Далее зачеркнуто: они.
   19 Далее зачеркнуто: под всеми будущими ученами итами.
   20 Далее зачеркнуто: оно.
   21 Над цифрой позднейшие карандашные приписки В. О. Ключевского: и 263 и 269.
   22 Далее зачеркнуто: вывод.
   23 Над зачеркнутым: восточными.
   24 Далее зачеркнуто: утвердилось.
   26 Далее зачеркнуто: Азовского моря, откуда.
   25 Далее зачеркнуто: едино [племя].
   27 Далее зачеркнуто: основала здесь.
   28 Далее зачеркнуто: владение, ставшее.
   29 Над зачеркнутым: в связи.
   30 Далее зачеркнуто: стоит критика легенд[ы].
   31 Над зачеркнутым: города.
   32 Далее зачеркнуто: возьмем.
   33 Далее зачеркнуто: что.
   34 Написано над зачеркнутым: недоразумений.
   35 Далее зачеркнуто: что за.
   36 Далее зачеркнуто: обо всем этом.
   37 Далее зачеркнуто: ряд.
   38 Далее зачеркнуто: VIII.
   39 Над зачеркнутым: наречии.
   40 Над зачеркнутым: но отсюда следует.
   41 На полях сноска: Раз[ыскания+, с.] 303.
   42 Слово позднее вписано В. О. Ключевским карандашом.
   43 Далее одно неразборчивое слово.
   44 На полях сноска: Раз[ыскания, с.] 239.
   45 На полях позднейшая карандашная сноска: ib., 278, наприм[ер].
   46 Далее зачеркнуто: говорит.
   47 Далее зачеркнуто: греков. На полях сноска: "Ист[ория России", с.] 56.
   48 На полях скоска; Ibid., 35 [с.],
  

II

[1876 е.]

   После диссертации Погодинаў интерес к варяжскому вопросу ослабел: утомились ли самим спором или смутно почувствовали его научное бесплодие, -- только он до того потерял цену, что ученый, предпринявший историю России по строго прагматической программе, нашел возможным и научным повторить некоторые шлёцеровские и погодинские положения и, ничего не прибавив к ним, ничего не уяснив лучше прежнего, обойти спорный факт, как неважный для науки. Известный турнир Костомарова и Погодина+ также готов был пройти бесследно для науки, оставив лишь в памяти читающего общества невиданную картину ученого поедипка, судебного процесса из-за научной тяжбы.
   Отрывки исследования о варягах, изданные г. Гедеоновым+, составили новую эпоху в развитии спора. За ними следовала целая литература, которую уже теперь становится трудно прочитать, еще труднее изучить и понять. Появились сочинения Щеглова, Иловайского, Ламбина, Васильевского, Куннка, новые статьи Погодина и наконец -- книга Забелина+.
   Когда прочитаешь все эти труды и сравнишь их с прежними, прежде всего подумаешь: то же и о том же, те же приемы и результаты. Но это не совсем верно: есть значительная перемена. Прежде господствовало критическое направление в исследовании вопроса: одна сторона разбирала источники, чтобы отстоять летописную легенду; другая, опровергая ее, обращалась к другим источникам, чтобы доказать Другое, чаще -- чтобы приурочить легенду к другому выводу. Теперь в большинстве исследований господствует творческое направление: торопливо покритиковав спорные известия, спешат составить из них новое сказание о начале Руси, иногда прямо противоположное летописному, или же дать последнему такое толкование, которое делает сагу на себя не похожей. Вообще можно сказать, что легенда о призвании перестала служить средоточием исследований; ученые вступили в полемику с летописцем, перестав быть его комментаторами, и хотят не только доказать, что он написал неверно, но и указать ему, что он должен был написать. Гедеонов служит переходом: наполовину он еще критик, а наполовину уже построитель, реставратор исчезнувшего факта. Только г. Васильевский держится в положении строгого критика, защитника падающего кредита легенды.
   Рядом с этой особенностью новой литературы вопроса обозначается и другая: это значение филологии, какого она не имела прежде. Сближения форм, сравнение слов, толкование имен -- вот на чем строятся преимущественно новые гипотезы. Личные имена князей и частных лиц первых веков, чуть не вся географическая номенклатура пересмотрена и истолкована с разных точек зрения.
   Когда мы, сидевшие и учившиеся под опекой1 норманской гипотезы, прочитали все эти изыскания, мы узнали одну поразившую нас новость. Этой новостью не был исторический факт, которым открывается наша история. Совсем нет: это было состояние ученой мысли у нас, которого мы не подозревали. Мы думали, что с тем запасом сведений о начале нашей истории, которым располагает наука, ничего нельзя сделать больше сделанного прежними критика[ми]. Ученость и строгость последних, остроумие и насмешливость некоторых, специальная и бесплодная работа над вопросом -- все это запугало нас. Мы боялись сделать новую догадку, поставить2 факты в новую комбинацию, не сделанную прежде; мы считали это праздной игрой в гипотезы после массы потраченных знаний и усилий со стороны исследователей, для которых вопрос вовсе но был полем для такого развлечения.
   Этой робости нельзя отказать в сочувствии: это было своего рода ученое целомудрие или, лучше сказать, ученая дисциплина. Она основывалась на том правиле, что не следует сбивать с толку других, уверяя их в том, в чем не убежден сам, и не следует убеждаться в том, что не имеет достаточных оснований. Но в интересе беспристрастия надобно сознаться, что наша скромность создавала странное положение в науке гипотезе норманистов. Мы чувствовали, что в ней много нескладного, но не решались сказать что-либо против нее. Мы ее сохранили как ученики ее создателей и не знали, что делать с ней как преподаватели. Открывая свой курс, мы воспроизводили ее, украшали заученными нарядами и ставили в угол, как ненужный, но требуемый приличием обряд. Так плотник, прежде чем приступить к работе, постукает без всякой цели по дереву, которое собирается3 рубить. Потом мы рассказывали, как-будто и нет спора о варягах с братией.
  
   1 Слово написано В. О. Ключевским карандашом позднее текста отрывка: санию.
   2 Далее зачеркнуто: со[поставить].
   3 Над зачеркнутым: будет, намере[н].
  

III. ЗНАЧЕНИЕ ВАРЯЖСКОГО ВОПРОСА

[1890-е годы]

   Байер и Миллер сделали первые приступы к ученому решению варяжского вопроса. Кое-что выяснили. И постановка, и решение этого вопроса страдали важными методологическими недостатками. Ученые академики-иностранцы взялись за него поневоле: это был один из тех начальных и самых капитальных из тех1 вопросов нашей истории, в котором их историческая ученость соприкасалась с историей страны, куда они призваны были гастролировать своими знаниями, разрабатывая ее нетронутую историю. Незнакомые или мало знакомые с языком этой страны и с туземными источниками ее истории, они охотно ухватились за этот вопрос, который надеялись удовлетворительно разрешить по знакомым им источникам скандинавским, латинским и византийским. В этом состояла их первая ошибка. Как можно было ставить и решать вопрос русской истории, не зная как он стоит в основном русском историческом памятнике, в Начальной русской летописи? Но эта летопись тогда была еще оч[ень] мало известна даже русским книжным людям. Ни Лаврентьевский, ни Ипатьевский списки ее не были еще найдены. Байер слышал про снятую по заказу Петра I копию Кенигсбергского списка конца XV в. и считал ее автором преп[одобного] аббата Феодосия Печерского, будто бы современника Владимира Мономаха. Он не знал, что даже в этом сравнительно позднем списке нет и помину о Гостомысле, к[ото]рого он вводит в сказание о призвании князей, а Синопсис -- не летописец.
   Не знакомые с Начальной летописью, русские академики-иноземцы впадали в другую ошибку: они не могли уяснить себе, с чем они имеют дело в этом сказании: с народным преданием, поэтической сагой или с известием какого-либо другого рода. А ведь приемы историч[еской] критики разнообразятся по происхождению и свойству критич[еского] материала. Теперь, когда состав Начальной летописи достаточно изучен, видно, что сказание о призвании князей не народное предание, а только составленная по народному преданию ученая теория русского книжника начала XII в. Такие теории и тогда составлялись так же, как и гораздо позднее, в ученые времена: темные факты старины истолковывались применительно к современным или недавним явлениям, с ними однородным. Это и помогло составителю Начального летописного свода поставить у порога нашей истории мирное призвание и водворение заморских князей в нашей земле. Если не сам Сильвестр Выдубитский, то отцы его сверстников знали и помнили подобные мирные призывы и приходы варягов, бывавшие еще при Ярославе I, и до самой смерти Ярослава в Новгороде содержалась наемная варяжская дружина, получавшая плату за свои сторожевые услуги. В XI в. также призывы не сопровождались захватом власти наемниками, превращением условленной наемной платы в принудительную дань с нанимателей, как с покоренных. Но даже составитель Начальной летописи, уже не понимавший таких превращений, не мог скрыть следов подобного захвата, донесенных до него из IX в. преданием. Да, именно таким случаем и начинается ряд варяжских сказаний, занесенных в Начальную летопись: "имаху дань варязи из заморья", за что их и прогнали туземцы, вероятно недовольные своим превращением из хозяев-нанимателей в данников, как потом хотели прогнать и Рюрика из боязни стать его "рабами", по выражению летописи. Но Рюрик удержался на месте и из варяжского бродяги-кондотьера превратился в родоначальника русской династии. Из двух моментов таких варяжских историй, призыва по найму и захвата власти наемниками, русские люди XI--XII вв. по недостатку аналогичных современных явлений уже не понимали второго, но раз повторявшегося в IX и X веках, и, затирая его в своих варяжских воспоминаниях, усиленно подчеркивали первый, им более знакомый. Под влиянием такого неполного, одностороннего взгляда на дело и сложилось несколько идиллическое летописное сказание о призвании князей, которых звали будто бы для того, чтобы они "владели и судили по праву" призывавших. Ученый и степенный книжник XII в., привыкший к гражданскому порядку и дороживший благами княжеского управления, превратил следствия захвата в причины призвания князей, скандал княжеской2 узурпации покрыл политической программой народного договора с князем.
   Байер и Миллер комментировали сказание о призвании просто как темное историческое известие, не вдаваясь в объяснение его происхождения и характера. Не зная происхождения и состава нашей Начальной летописи, они не могли и знать, что между ними и летописным сказанием стоит их же собрат по профессии -- ученый русский книжник начала XII в. и такой же решительный норманист, как и они. Потому им следовало начинать изучение вопроса не с того, что случилось с варягами-Русью на новгородском Севере около половины IX века, а с того, почему русские книжные люди 2 1/2 столетия спустя так представляли себе случившееся. Потому же они брали и вопрос не целиком, а частично, пытались выяснить себе не столько самое событие, скрывавшееся в сказании о призвании варягов-Руси, сколько племенное происхождение этих последних. И при такой односторонней постановке вопроса они пытались решить его независимо от нашей Начальной летописи, не принимая в соображение или принимая недостаточно ее взгляд на это дело.
   А в ее взгляде заметно некоторое колебание: то она как будто считает варягов одним из немецких племен Северной Европы, когда в перечне народов Афетова колена ставит варягов, как и Русь, рядом с свеями, урманами, Русь, агняне, то решительно принимает варягов за родовое, общее название всех этих племен и с Русью, когда, рассказывая о призвании князей, говорит: "И пошли за море к варягам, к Руси, потому что так звались эти варяги -- Русью, к[а]к другие, т. е. варяги, зовутся свеями, а другие урманами, англянами и проч. (Лавр[ентьевская летопись, с.] 4 и 18--19). И это колебание необходимо было принять в расчет: оно наводит на мысль, что название варягов у нас узнали от них самих, а не из других каких-либо источников и объясняли его по-своему. Потом возражали против этого, что названия, соответствующие этой русской форме варяг, в скандинавских и византийских памятниках появляются не раньше XI в., у Снорро Стурлезона (ум. 1241) vaering, у Кедрина (до 1057 т.3) -- Βαραγφος. Но и наша Повесть временных лет писала около половины XI в., а Начальный летописный свод составлен в начале XII в., и нет никакой необходимости думать, что эти заморские пришельцы уже в половине IX в. назывались у нас варягами. Но колеблясь в этнографической классификации варягов, наша Летопись не сомневается в их племенном неславянском происхождении, и не могла сомневаться. Она решительно противополагает варягов славянам (Лавр[ентьевская летопись] с. 19 и 28: "Тии суть люди Ноугородьци... А язык словенский и русский одно есть..."). Знал составитель летописи варягов по позднейшим приливам их в XI в., даже после Ярослава (Шимон Патерика Печерского). "Русская Правда" по списку Оболенского: "Варяг крещения не имеа". Язык их, если бы он был славянский, помешал бы противополагать их славянам.
   Немцы-академики решили вопрос о племенном происхождении варягов согласно с Летописью, но социальное их положение определили односторонне, как hommes nobiles, socii in bellis ets4. (Байер). Летопись в своих рассказах выводит их еще и купцами, проходящими в Византию или оседавшими по русским городам, а так[же] беспокойными бродячими искателями добычи и наемного труда.
   Следствия обоих методологических ошибок, затруднявшие разрешение варяжского вопроса: 1) Не касаясь факта, скрытого в сказании о призвании князей, сосредоточивали внимание на решении побочных вопросов, которые без выяснения этого факта и не могли быть разрешены удовлетворительно; 2) Дали опасное филологическое направление историческому вопросу, превратили его в комментарий слов, а не событий; 3) Не положив критического изучения летописного сказания в основу исследования, подорвали доверие к своим выводам, которые от того получили вид их субъективных тенденциозных догадок, а не толкований исторических взглядов русских книжных людей. XI--XII в.; 4) Сказочно-грубым изображением призвания (начало статьи Байера)+ задели щекотливое национальное чувство и надолго лишили русскую историческую мысль способности с научным спокойствием отнестись к вопросу. Игровой вопрос.
   Как излагать начальные факты нашей истории в среднеучебном заведении, покрывая летописные сказания авторитетом книжных людей XI и XII в.?
  
   1 Слово написано над строкой.
   2 Над строкой: пиратской.
   3 Над строкой: 1034.
   4 Воины благородного происхождения (лат.).
  

IV. ВАРЯГИ - РУСЬ

[1890-е годы]

   Этот вопрос более ста лет занимает исследователей русской истории и доселе остается не вполне разрешенным. Причина этого заключается в сбивчивости известий о варягах и Руси, какие сохранялись в наших древних памятниках. Начальная летопись считает Русь варяжским племенем, а варягов то признает общим названием разных германских народов, обитавших в Северной Европе, преимущественно по Варяжскому (Балтийскому) морю, каковы шведы, готы, англы, то как будто видит в них особое племя, принадлежащее к