Кнорринг Николай Николаевич
У мыса Бланко

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Николай Кнорринг.
У мыса Бланко

   Четверо шли по склону, огибая грузную массу Джебель-Кебира. Двое мужчин были одеты совершенно одинаково, в костюмы из белой материи, сшитые по одному покрою, и в мягких шляпах из той же материи, так ходили летом все в Африке, в Морском Корпусе. Впереди мелькали две маленькие фигурки -- кадета лет десяти в таком же костюме, как и взрослые, только рубашка была распущена, без пояса, и девочки лет восьми, в легком голубеньком платьице.
   Пройдя мимо домика сержанта и выйдя на широкую дорогу к Надору, все четверо взяли влево от шоссе и пошли по неровной узкой тропинке вдоль густых зарослей кактусов и непроходимых колючих кустов ежевики. Справа и слева, по склонам гор, покачивались волны колосьев хлеба; среди них попадались одинокие, таинственные в своем безобразии, маслины и гнущиеся, как змеи, фиговые деревья.
   Взрослые шли в ногу то рядом, то в затылок, а две фигурки то и дело застревали в кустах ежевики, срывая громадные, душистые ягоды, которых арабы почему-то не собирают. В глубине долины, у колодца, у старой усадьбы, которая чем-то напоминала наши русские -- может-быть тенистым, запущенным садом -- сделали остановку, пили вкусную воду, мыли руки и губы, синие от ежевики, и с большим сокрушением смотрели на свежие фиолетовые пятна, от тех же ягод, на белых костюмах: отстирываются плохо. Двинулись дальше, выйдя на каменистое пыльное белое шоссе. Через некоторое время оно скало подниматься в гору, к тому манящему зданию на огромной горе, в котором находилась сигнальная станция, но которую все почему-то называли обсерваторией. Сначала все шли вместе, бодро дыша воздухом, пропитанным солнечными лучами, отмахиваясь от слепней и весело прислушиваясь к назойливому треску цикад. В долине дети отбились опять и побежали вперед -- они без устали щебетали и трещали, как цикады, но о чем -- неизвестно, не разобрать... Сколько раз ходили по этой дороге, знали, какие виды откроются за поворотом, но нельзя было вдоволь наглядеться на эти скалы-холмы, покрытые то оливковыми рощами, то правильными полосами хлебов, за которыми блестят голубая гладь канала, бухты с кораблями и озера с силуэтами арабских городков. И синее море у Бизерты, манящее, вызывающее, лгущее, и близкое, и недоступное. Всякий раз, выйдя из скучных улиц лагеря на этот необъятный простор, хотелось вновь насмотреться и вобрать в себя и теплый воздух, и солнце, и синие дали. Говорили мало, да и о чем говорить, обо всем уже переговорили, надоело, знаешь, что скажет сосед и о чем спросит. Тем не менее, по привычке, поделились очередными новостями, весело побалагурили над последним приключением в Сфаяте, как украли из конюшни осла Мишку и как на другой день его опознали на базаре в Бизерте.
   А дорога вышла на солнцепек, стала пыльной и неровной, подъем зигзагами на крутую гору сказывался заметнее, белое шоссе надоедливо-утомительно слепило глаза. Замолчали. Каждый стал думать о самом неприятном в своей настоящей жизни; и вся то она показалась теперь утомительной и бесцельной, как эта дорога с арабскими поселками, пыльным запахом масла, злыми и трусливыми собаками, со встречными арабками в белых тяжелых плащах, торопливо семенящими за своими мужьями, сидящими на ослах и невозмутимо болтающими ногами. Палило солнце. От мерных шагов, от тяжелого подъема появилась боль в пояснице, потом где-то в плечах и, казалось, что эта ноющая тяжесть в плечах и есть тяжесть самой беженской жизни, ненужной здесь и казавшейся сплошным недоразумением среди африканских кактусов и агав. Тяжелый подъем переходил во что-то привычное, чему не было конца... никогда не кончится эта дорога, африканская жизнь...
   Так, все четверо подошли к каменным воротам станции стали обходить ее стены. Повернулись круто вправо и взглянули на пройденный путь: белая дорога вилась лентой среди зеленых полей, еще не сожженных солнцем, огромный массив Джебел-Кебира был почти в уровень -- кажется можно было бы протянули к нему руку через долину. Арабские усадьбы-хутора, сады, виноградники отчетливо выделялись по горным склонам... Резкий поворот стены влево, и, через несколько шагов по тропинке, все четверо остановились, как вкопанные. Им в лицо ударили две стихии: небо и море. Как будто нельзя было стлать шагу вперед, чтобы не потонуть в их безбрежности' -- так они были близки, почти касались их. Начиналось море где-то глубоко внизу, под ногами, где играла и рябила пена, и уходило вверх, к самой синеве с облаками.
   -- Ну, вот мы и у мыса Бланко, самой северной оконечности Африки, -- громко сказал один из взрослых.
   -- А где же самый мыс? -- спросили дети.
   -- Как где? Внизу, белая скала вдается в море.
   -- Этот белый длинный камень?
   Голый, белый хребет с пережаблинкой посредине словно нарочно был приставлен к берегу. Море набегало на его каменные гряды и плескалось среди маленьких камней, хорошо сверху видимых в воде.
   -- Интересно, -- процедил кадет. -- Какой он маленький, на него можно верхом сесть.
   -- А вот попробуй.
   Через несколько минут все четверо начали спускаться зигзагами к морю.
   Это было довольно трудно. Пришлось иногда руками цепляться за камни, чтобы не потерять равновесие и не скатиться вниз. И по мере того, как уменьшалось расстояние между ними и белым камнем, он все рос и рос, и когда люди спустились к морю, -- они стояли у огромной скалы, глядя на нее снизу вверх и не решаясь от усталости на новый подтем.
   -- Что, брат Илюшка? полезай наверх и садись на мыс верхом. А мы вот тут выберем местечко на песочке... Давайте немножко закусим, господа.
   Через несколько минута все сидели около просаленной бумаги и яичных скорлуп и старательно ели.
   -- Теперь, господа, мы ближе всего к Европе, а значит и к России. Можно послать приветствие, ну хоть вот на этой бумажке от пирожка -- пусть донесут волны.
   Все посмотрели на отброшенные бумажки, которые скатывались вниз и подгонялись ветром к морю, и продолжали есть молча и сосредоточенно.
   -- Знаешь, о чем теперь я больше всего думаю, -- сказал один взрослый мужчина другому. Оба они теперь лежали на боку, подперев головы локтями.
   -- Вполне возможно, что наша эмиграция -- на десятки лет. Не возражай, пожалуйста, это вполне вероятно! Мы, непримиримые, или перемрем, или засохнем. Но кто же после нас будет гореть нашим огнем? Ведь просто жить заграницей, еще не значит быть эмигрантом. Из сотен тысяч нас, беженцев, ты подумай, сколько прекрасно устроятся по эту сторону, войдет в жизнь той страны, где живут... Нет, нет, подожди! Я знаю, что это тема старая, истасканная, но у меня есть, как будто, новые мысли, вернее что-то по-новому подкатывает к горлу, какое-то новое ощущение нашего состояние захлестывает меня. Временами от этих дум становится физически невыносимо.
   Ты помнишь у Герцена: "Я завещаю мой тост моим детям". Так вот, об этих детях. Я не помню, не проверял, как было в старой эмиграции, но теперь я чувствую, что эмиграция, как идейный факт, будет делом только нашего поколенья, что наши дети не примут нашего тоста, потому что вообще духовная эмиграция по наследству не передается, а затем -- они России не знают -- некоторые совсем, некоторые знают плохо, а, главное, не знают ее живой истории, где мы с тобой живые страницы. Все эти старые юноши, которые сейчас отцов учить собираются, во время гражданской войны мало что видети и все в каком-то искаженном отражении, и мне бывает очень грустно, когда они судят, напр., интеллигенцию, они, политически рожденные в вихре столкновений, активные деятели без истории, но... не о них я... вот о них.
   Он указал на детей, которые сидели тут же и снимали с шоколада цветную бумажку.
   -- Вот моя Нюська. Ведь ты пойми -- она России не помнит, -- это для нее какое-то пятно, которое расплывается все более и более. Пройдет несколько лет, и она забудет русский язык. Не мотай головой! Может быть, она его и не забудет, но что в одном языке? Их юность пройдет совершенно в другой обстановке, чем наша, у них не будет ощущение родины, ее запаха.
   -- А как же росли дети старой эмиграции?
   -- Тогда было совсем другое. Тогда, например, дочь самого ужасного политического преступника могла все-таки свободно проехать в Россию к какой-нибудь своей тетушке и жить там, сколько угодно. А теперь? Что толку, что Нюська будет говорить по-русски, но язык этот будет для нее чужой... Ты пойми мой родительский ужас перед этим раздвоением -- уделом нашей судьбы: наши дети, в сущности, там, в России, дышат воздухом родины и питаются ее молоком, все эти безбожники и хулиганы, они все-таки останутся русскими, а мы здесь растим иностранцев, говорящих по-русски... Ах, эти страны с высокой культурой! Где-нибудь в лимитрофах... там есть коренные русские земли и наше русское небо над ними... Нюська,-- почти умоляюще завопил он, -- маленькая моя девочка, неужели ты станешь нам всем чужой и далекой!...
   Нюська посмотрела на отца своими большими глазами и ничего не сказала. Она много раз слышала от отца эти странные слова о России, видела, как он волновался всякий раз, когда говорил о ней, сердился, что она не помнит, не знает и не хочет знать своей родины. Да, она России не знала, но в маленьком мозгу это странное слово занимало довольно большое место. Здесь она жила совсем хорошо. У нее все было -- и мягкая кроватка, и шоколад, и виноград, и финики, и родительские ласки. Таких игрушек, какие она раз видела в окнах магазинов в Выверте, у нее, правда, не было, но за то она могла бегать по горам, где пасутся арабские козы, и строить хижины за свинушником, в елочках, где так прохладно и почти всегда посвистывает ветер. А иногда она катается в шаретке на осле Гришке, когда едут в город за товарами для лавочки. Она всегда сыта; правда, вечная фасоль надоела, кабачки тоже, но булочки на камбузе делают очень вкусные. А взрослым все мало. Ночью, она проснется и слышит, как у стола, возле маленькой лампы, сидит кто-нибудь из знакомых и говорят, говорят -- все о России. Там все лучше, вместо кабинок дома, как в Бизерте, леса, степи; значит и море красивее, и пляж... как может быть пляж лучше? думала Нюська, засыпая. Как-то, в Бизерте показывалась в кинематографе картина из русской жизни. Нюське передалось волнение, которое захватило всех взрослых. С нетерпением ждала она того часа, когда войдет в большой нарядный театр Гарибальди (трудно запомнить) и, когда потушат свет, увидит Россию. Она была до слез разочарована, когда вместо красивых и волшебных картин, она увидала скучные виды, такие неудивительные, простые в сравнении с яркими картинами Индии, которые показывались в тот же вечер... Сама она кое-что помнила о России, но это... как во сне, и тоже очень скучно, и тесно, тесно. Узлы, чемоданы, спят, не раздеваясь. Все вечно куда-то едут. Все-таки, больше всех сказок она любила слушать, как говорят о России. Она почти ничего не понимала из воспоминаний взрослых, но когда говорили о старых деревьях в саду, о варке варенья под липами, об играх в снегу (непонятно, но очень весело) -- она смутно отрицала, как хорошо складывались слова в рассказах и приятно баюкала речь...
   Нюська с кадетиком возились на берегу, среди камней, ловя крабов, ковыряясь в заплывшем в песке тростнике. Платьице ее испачкалось, туфли намокли и на ноге разъело соленой водой болячку от укуса москитов. Нюське было занятно, но думала она не о крабах, не о песочных водоемах. Ей было жаль отца, который так много спорил с другим взрослым и не сошел вниз, к морю, а остался там, среди колючих кустарников, около мясистых ветвей цветка Ведьмины Когти. Нюська часто посматривала, щурясь от солнца, наверх, на две белые фигуры. Одна из них поднялась, спустилась к мысу и, присев на корточки, стала рыться в белых камешках и ракушках. Отец остался лежать, закрывши лицо шляпой. Спит он? А может быть...
   Вдруг Нюська отбросила маленькую чурочку на песок в прозрачную пленку набежавшей волны и стала подниматься наверх, дорогой счищая с рук песок и вытирая их о края платьишка. Она подошла к отцу, села около него на горячий песок, обхватила его шею ручонками и, прижавшись к нему всем своим тельцем, пахнувшим морем и тиной, протянула:
   -- Расскажи, как ты был маленький.
   Знакомая была эта просьба, не частая. Ее нужно было исполнить немедленно, пока не остыло настроение слушать...
   -- О чем же рассказать, Нюсенька?
   -- Как учился.
   -- Давно это дело было. Мне кажется, что это был не я, что это я все из книжек вычитал.
   Он потер лоб, словно затрудняясь, с чего начать.
   -- Ты знаешь, что меня приходилось отвозить в гимназию, за сто верст от нашего села. Слушай. Лето проходит. Жарких дней все меньше. Озера мелеют, дно видно. Любил я окуней ловить -- в это время они такие жадные бывают. Яблоки поспевают. Ты помнишь, за озером, за липовой рощей? Впрочем... Ну, хорошо... Приходит время собираться в город. Воспоминание об этом всегда было неприятно. С Ильина дня у нас перестают купаться: вода холожать начинает -- так моя нянька говорила, -- а после Ильина дня я уже знал -- недолго мне гулять... Отвозили меня на своих лошадях. Ехали с ночевкой. Обыкновенно, мы кормили лошадей часа два в большом селе, на станции, а ночевали в Хохлах, в тридцати верстах от города. Знаешь, Нюська, что было самое приятное в этих летних поездках? Видеть утро и встречать восход солнца. Помню, в Хохлах, легли мы спать на веранде и подняли нас еще затемно. Воздух свежий, вода в умывальнике холодная... А деревня просыпается. Дымком тянет -- папа говорил, что можно угореть, проезжая деревней. Ворота скрипят, бабы коров в стада выгоняют. Пока мы пьем молоко и закусываем, тут уже запрягают, лошади фыркают... Поехали. Сидишь в тележке и каждый кусочек примечаешь. И вот... светает и солнце встает... Эте все видеть надо, Нюсенька.
   Девочка слушала с широко раскрытыми глазами, но- смотрела куда-то в себя, странно поворачивая головой.
   -- Говори, говори, -- нетерпеливо сказала она.
   -- А вот домой возвращаться! Почему-то я больше всего любил приезжать домой на святки. Как жаль, моя девочка, что ты этого не испытаешь... Представь -- распустили на праздники. Прежде всего в город доставляются теплые вещи: тулупы, меховые одеяла, валенки. Все это знакомое, свое. Самое одевание в дорогу смешное. На ногах несколько пар шерстяных чулок, да валенки, сверх шинели отцовская шуба, рукава висят, шапка с ушами, сверху башлык. Двигаться я уже не мог и меня, как большую куклу, несли и усаживали в сани. И представь, проедешь часа два и замерзаешь. Чувствуешь -- в какую-то точечку дут начинает и никак не закроешься от холода, или ноги стыть начнут, как ни двигай -- не согреешь. Ждешь не дождешься станции. А на станции печка жарко натоплена, а у лежанки тараканы ползают, усами шевелят.
   Он остановился и протянул два пальца к шее девочки, словно желая изобразить таракана с усами. Нюська вздрогнула, будто проснулась.
   -- Да ну, говори же!
   Ему и самому теперь хотелось об этом говорить, без конца.
   -- Как хорошо приезжать домой, в родной дом! Подъезжаем к деревне совсем ночью. Из за поднятого мехового воротника вижу только краешек неба и спину ямщика. Клюешь носом и ничего не соображаешь -- будто сто лет едешь. Вдруг -- где-то собаки лают, ближе, ближе. Слышу, что уже въехали в деревню. Что есть силы отгибаю воротник, смотрю -- огоньки в избах, народ попадается, иногда компания парней с гармошкой... Тут скоро и наша усадьба. Приехали. Выбегает нянька. Вынимает меня из саней, вносят в прихожую (а морозный воздух так и стелется по полу, пока вещи вносят), посадят на ларь и начинают разоблачать. Ну, расспросы без конца. И хочется узнать сразу обо всем. Всякий раз, как я приезжал домой (это у меня осталось на всю жизнь), я первым делом обходил весь дом. Я рассматривал каждый его уголок и сразу замечал, где перевешана картина, переставлен цветок, лампа. Я узнавал каждую вещь и здоровался с ними, как с живыми, трогал, гладил, расспрашивал...
   Девочка слушала, сидя перед отцом на песке, спиной к морю, к чудесному повороту шоссе на Корниш и смотрела куда то в горы, за которые уже заходило солнце. Она слушала, не понимая многих слов и не желая спросить об их значении, точно чувствуя, что этим нарушится все обаяние отцовской речи.
   -- И уезжать со святок домой было весело. Нас, подбиралась целая компания: гимназисты, семинаристы, один техник. Готовили нам подорожников, большую корзину. Ехали целым поездом, санях в трех, четырех. Вот весело было, особенно на станциях, где кормили лошадей и ночевали! Представь себе: деревенская изба, божница в углу с обязательным медным крестом, клеенка на столе с изображением каких-то рыб. Высоко висит маленькая, коптящая лампа под жестяным абажуром. Вваливаемся мы гурьбой и сразу наполняем всю избу. Разминаем руки и ноги, а потом принимаемся за корзинку. Чего только там не- было: ветчина, булки, пирожки с мясом, пирожки с вареньем, варенье в баночках, песошники, но самое главное кушание -- пельмени. Ты не знаешь? Мы как-нибудь сделаем -- в роде вареников с мясом. Их делали несколько сот, замораживали в мешок, словно голышки. А потом разогревали на разный манер -- это было- самое вкусное и интересное. После ужина затевали какие-нибудь игры, пели, у одного была гитара, в карты играли. Спать не хотелось, да и укладываться было долго. Прямо на полу, под лавками, расстилалось меховое одеяло, на него набрасывались шубы, чапаны, подушки и ложились все рядом. Потушат лампу, а мы еще долго в темноте рассказываем всякие истории, до петухов...
   -- Государи мои, пора идти. Солнце почти село. -- Спутники подходили, нагруженные всевозможными сувенирами: камешками, раковинками и проч. -- К ужину опоздаем, наверное, а я как нарочно свой бак оставил на камбузе, придется надоедать полковнику.
   Через несколько минут, бросив машинально пристальный взгляд на море, тронулись, один за другим, между кустов на дорогу. Выйдя на шоссе, все остановились и оглянулись.
   -- Господа, а где же Нюська?
   Все невольно обернулись к месту стоянки и увидели девочку, бегущую к мысу.
   -- Нюська, куда ты? -- закричало несколько голосов.
   Но Нюська ничего не отвечала. Через минуту ее голубенькое платьице замелькало на белых скалах мыса. Все с удивлением дожидались, что будет дальше. Нюська вскарабкалась на самый гребень, быстро подбежала к самой крайней точке мыса, спустилась вниз, перескочила на камень, кругом которого бурлила пена, и остановилась, протянув руки к морю.
   -- Милая Россия! -- прокричала Нюська. -- Ты слышишь? До свиданья!
   Потом она сделала какой-то знак ручонкой и быстро побежала назад к ожидавшей ее компании.

-------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Сфаят. Очерки из жизни Морского Корпуса в Африке / Н. Н. Кнорринг. -- Париж, 1935. -- 210 с.; (Библиотека "Иллюстрированной Россіи");
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru