Кнорринг Николай Николаевич
Так в ненастные дни...

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Николай Кнорринг.
Так в ненастные дни...

   С обрыва, где посажены сосенки и летом качаются гамаки, видно на много километров. В тихую погоду даже Загиан маячит белым, неподвижным облачком. Долина блестит переливами красок, а осенью, когда еще не распустились цветы и льют дожди -- хмуро и серо. Ветер, холодный и упорный, свистит в колючих загородях, которые деляг землю на ровные площади, пригибает корявые, исковерканные маслины. Каждый куст, клочек земли кажется живым и трепещущим, но стоить на месте, а в небе -- все в движении: огромные облака, и хмурые -- черные и седые -- белые, сходятся и расходятся в разных направлениях, сбиваются, тают и вновь куда-то устремляются. С высоты видно, как сбегают с гор дождевые клубки, сливаются с небом и саваном затягивают землю.
   Над Феррвиллем сгрудились тучи и совершенно поглотили белые здание госпиталя. Джебель-Ашкель, гора, как остров в озере, своей верхушкой сначала ушла в небо, а потом совсем слилась в ровной, темной мути, как только что покрашенный борть стального корабля, и полоса этой мути росла, переходила на пашни, вот уже захватила Старый форт и, перебежав шоссе, дождь с ветром прорвал сосенки и захлюпал по улицам Сфаята.
   У камбуза только что успели прозвонить на ужин в подвешенный орудийный патрон, но обычного скопления не было. Одиночные фигурки в бушлатах, с поднятыми воротниками, с кастрюльками разной форм в руках, бочком вбегали в двери камбуза, грелись там у пылающей печи, пока полковник длинным ковшом черпал из котла какое-то вкусное варево и разливал его в посуды каждому подходящему. Аппетитно пахло из котла и из кладовой, где хранились и продавались всевозможные вкусные вещи.
   Около печки маленькая очередь. Бросались на ходу две-три фразы.
   -- Так, не забудьте, -- говорил старик Куфтин Ивану Владиславовичу, -- сейчас же, после ужина...
   Иван Владиславовиче математик Морского Корпуса, у окна, надев пенсне, в это время рассматривал на жестяной посуде котлету, особенно подозрительно вглядываясь в томатный соус -- не с луком ли котлета, и не ошибся ли как-нибудь полковник с его специальной порцией.
   -- Да, да, -- ответил Иван Владиславович, уже после того, как голос Куфтина потонул в дожде за распахнутой дверью.
   Через несколько минут. Сфаят был, как мертвый: ни одной фигуры на улицах. В бараках -- тихо, и только в большом столовом бараке, где ужинали кадеты, слышно, как стучали вилки о жестяные тарелки и смеялись люди... Враз, загудел барак, задвигались тяжелые корабельные железные столы и. скамьи. Пропев молитву, батальон, позвякивая баками с пустой посудой, почти бегом направился на форт и скоро пропал за углом. Доносилось порывами с мокрым ветром:
   
   Я вам скажу, я вам скажу
   Один секрет, один секрет...
   
   Дождь хлюпал ровно и методично, на всю ночь, по-видимому, как это бывает обыкновенно в Бизерте. В лагере засветились огоньки. Кое-кто, выглянув из быстро хлопнувшей двери, ступая со свету по лужам, торопливо бежал в "белый домик". Адъютант, в плаще с капюшоном, пошел разносить почту. Луч его фонарика слабо скользил по мокрети...
   В библиотеке полковник Куфтин (его звали все "дедом", хотя были в Корпусе лица и старше его по возрасту), наскоро перемыв посуду, составляет ее на полку за занавеской. Куфтин -- библиотекарь. Книгу он любит, бережет, и всех, кто берет книги, пачкает их или подолгу держит, -- считает своими врагами. К книжным полкам он не подпускает никого, почему и прозвище у него: "не тронь книгу!" При выдаче писчих принадлежностей он скареден, записывает. каждый огрызок карандаша и каждое перо, стараясь сбыть в первую очередь бракованные. Один раз попалось в коробке перо с нерасщепленным носиком -- оно перебывало и у кадетов, и у преподавателей -- "дед" его принимал и неукоснительно подсовывал другим...
   Днем в библиотеке было шумно, работала переплетная, стучали машинки, толпились кадеты, вырывая друг у друга каталог, а вечером было тихо и темно, и однообразные переплеты Морского Сборника казались сплошной каменной массой.
   "Дед" ждал гостей. В маленькой кабинке, закрытой с одной стороны книжными полками, а с другой коричневыми одеялами, около кровати, на маленьком самодельном столике с приколотым на нем листом белой бумаги, лежали две колоды карт и тут же, на соседнем столе, более солидном, заставленном, как рабочий, всякими нужными и ненужными вещами, -- два приготовленных карандаша и листочки чистой бумаги, вырванные из старых тетрадей.
   Сходились как-то сразу все.
   Александр. Евгеньевич, генерал, сутулый, вошел как-то виновато и долго искал место, где можно было бы повесить мокрый бушлат и фуражку, с огромного козырька которой струйкой стекала вода... Играл оп спокойно и выдержанно. Часто с полковником они играли вдвоем, -- они были совершенно противоположны по темпераменту: полковник -- кипяток, несдержанный на язык, генерал -- уравновешенный, замкнутый.
   Иван Владиславович, поразительно рассеянный, страстный охотник, играл, как спортсмен. Он разыгрывал партию деловито, словно доказывал теорему, и чувствовал величайшее удовлетворение, когда в заключительных записях выводил столбики цифр, как истый математик, -- красиво и аккуратно.
   Это были все старые винтеры, с огромным стажем, черпающие примеры из обильного запаса всевозможных казусов, как опытные юристы -- из практики сенатских решений. Рядом с ними молодой мичман Дмитрий Дмитриевич, с вкрадчивыми манерами и мягкими руками, казался робким учеником. Он играл недавно, плоховато, делал уйму промахов, но молча и покорно принимал на себя тяжелые удары сердитых партнеров.
   Все четверо, протиснувшись к столику, некоторое время стояли молча и только после того, как из небрежно раскинутой колоды были взяты карты, стали рассаживаться, -- все облегченно заговорили сразу.
   Иван Владиславович, привыкший все анализировать и обобщать, обычно произносил винту целое похвальное слово, которое никогда не мог докончить.
   Он сдавал. Карты легко ложились gо кучкам. Несколько небрежно отбросились четыре карты прикупки, по которой, однако, скользнули озабоченно четыре пары глаз. Карты не молодые, игранные, сдаются плохо -- застревают в пальцах. Одна вскрылась.
   -- Анер... Пересдать.
   Иван Владиславович смущенно стал собирать карты.
   -- Вообще, я нахожу, -- говорил, он со своим легким западным акцентом, -- что это -- лучшая и полезная из игр. Здесь нет нелепости, здесь -- все расчет, логика, это...
   -- Да вы не тот палец лижите, -- ворчливо заметил ему "дед" Куфтин.
   "Дед" брал со стола карту за картой и вкладывал в ладонь левой руки. Генерал терпеливо дожидался конца сдачи, пододвигая карты к себе и затем, взявши всю пачку, привычным жестом, быстро распределял ее по мастям. Дмитрий Дмитриевич сразу раскрывал карты широким веером, стремясь немедленно же узнать их судьбу, некоторое время смотрел на них, потом начинал не спеша классифицировать, ставя черные рядом с красными, иногда прихотливо перемещая их целыми пачками. Он изящно и необыкновенно ровно держал их в своей руке и любовался их чудесными комбинациями...
   -- Спасовал, -- громко нарушил торжественное молчание Иван Владиславович и посмотрел на своего партнера, как бы говоря, что мол это еще ничего не значит и вообще это только начало игры.
   -- Пас, -- сказал "дед", при чем сделал такую мину, которая бывает у человека, потерявшего всякий интерес к жизни, но, когда спасовал и генерал, "дед" заледенил своим взглядом мичмана.
   Мучение начались сразу. У Дмитрия Дмитриевича были туз с королем червей с маленькими, но зато остальные карты средние, ни одной длинной масти. "Поддержать бы можно было, но у полковника, должно быть, ничего нет"... Наступило напряженное молчание -- от мичмана зависела распасовка, и когда он, после долгого колебание, сказал: "пас", "дед" яростно хлопнул картами об стол. Ясно было, что у него кое-что имелось на руках, но он хотел подсидеть других и промолчал. А теперь, как бы не взять все тринадцать взяток...
   Опять молчание и опять мука. Нужно умело передать, сделать ренонс, не обнажить туза. Иван Владиславович, положивши две карты партнеру, рассеянно смотрит в темное окно, следить, как стекают капли, догоняя друг друга по длинным бороздам: вот одна, крупная, ударилась на верху и потянулась вниз, раздуваясь... капля доходит до оконного переплета и исчезает. Генерал закусил мундштук; дымок тихо вьется и щиплет глаза, отчего правый глаз генерала полузакрыт, а левый часто мигает, лицо делается хитрое -- генерал превосходный игрок, мысленно проигрывает чуть ли не всю партию наперед. Наконец, "дед" вырывает карты, бросает их Дмитрию Дмитриевичу и открывает присланные ему. Несколько мгновений он держит их перед собой, устремив на партнера взгляд, полный смертельной ненависти, и вдруг схватывается за сердце. Сердце у него больное. Все останавливаются. "Вам плохо, Алексей Никанорович?..". Молчание. Через минуту "дед" раскрывает карты и фальшиво затягивает фальцетом с трещинкой какую-то совершенно неопределенную мелодию.
   Плохо начался ребер. У деда оказалось тузов видимо-невидимо, и около него, на столе, образовался порядочный зигзаг взяток, а у противников еще ни одной. Вдруг его лицо приняло лукавое выражение: маленькую червонку Дмитрий Дмитриевича побил королем, значит туз у соседей -- смекнул дед. Заполучивши ход, он тихо пододвинул двойку к генералу и ядовито прошептал: "Червь, снедающий плоть человеческую". Дело было ясное -- уйти от взятки невозможно -- генерал откинулся на спинку стула и нервно перебирает картами, -- затем вздохнув, при общем движении, быстро кладет даму.
   -- Тут-то она ему и сказала, -- тянет весело "дед", торжествующе потирает руки, хохочет...
   И вдруг Дмитрий Дмитриевич, крадучись, точно стараясь быть незамеченным, перекрывает генеральскую даму тузом.
   ...Об этом долго потом рассказывали в Сфаяте. Генерал, багровый от приступов смеха, смеялся бесшумно, весь, и на его прищуренных глазах показались слезы. Иван Владиславович сказал: -- "Ха", -- и, откинувшись назад, уронил пенсне. Полковник побледнел и его лицо с застывшей гримасой смеха перекосилось.
   -- Что же это! -- закричал он. -- Нет, позвольте, позвольте!! -- Он быстро застучал ладонью по столу. Ему казалось, что теперь после этого случая, так жить, как раньше все они жили, уже невозможно. Невозможно, чтобы все по-прежнему вставали утром, шли на форт на занятия, приходили, меняли книги, по вечерам играли в винт...
   -- Дмитрий Дмитриевич, -- вдруг заговорил Куфтин, каким-то зловеще-спокойным тоном. -- Явное недоразумение. Может быть, вы играть не хотите? Тогда нужно прямо сказать, тогда лучше бросим... Давайте бросим, господа!..
   Но его уже никто не слушал. Иван Владиславович, поправив пенсне, весело подсчитывал записи, повторяя: "поразительно, поразительно"... Генерал добродушию посматривал на поле сражения, трясущимися руками свертывал папироску, и "дед", растративши весь запас обидных карточных слов, казался всеми покинутым и чувствовал себя одиноким и обиженным.
   Через несколько минуть, сидя рядим с Дмитрием Дмитриевичем, он ему говорил тоном благожелательного наставника:
   -- Я вам говорю, Дмитрий Дмитриевич, серьезно по-дружески. Перед, вами еще вся жизнь впереди. Так разносить в распасовки нельзя. Я вам врать не буду. Если не верите моей компетентности, спросите Александра Евгеньевича... Ну разве можно мариновать у себя туза с королем?! Конечно, вы это... по молодости (дед не хотел сказать -- "по неумению"), но это же правило... Уверяю вас... Дайте-ка сюда "Собрание морских установлений"!
   В некоторых случаях бралась с полки, Бог весть как попавшая в библиотеку Морского Корпуса, книга без титульного листа, но с синей печатной обложкой: "Собрание морских установлений", в которой содержалось описание всевозможных карточных игр.
   Но мичману было уже не до теоретических справок. Никого все равно не переспоришь, а объяснить ход своих рассуждений в этой злополучной игре -- тоже не было никакой возможности: он и сам не понимал, как это могло случиться... "Надо в будущем быть внимательнее -- больше расчета, логики", -- как говорит Иван Владиславович. И в продолжение всего вечера он старался избегать ответственных выступлений, прикупал без риска и шел на "большие" только тогда, когда его заставляли, и тогда он открывал прикупку с видом человека, приносящего жертву чужому темпераменту и слагающего с себя всякую ответственность.
   Но уже настроение давно смягчилось -- карточное счастье изменчиво. После бескозырного шлема "дед" увлекся, подвинтил немножко... Иван Владиславович по рассеянности позабыл масть своего партнера и поддержал противника... Шесть роберов пролетели быстро. Но уходить не хотелось -- так было приятно сидеть при лампе в согретой дыханием кабинке.
   Иван Владиславович машинально посмотрел на часы и спрятал их в карман, но на вопрос, сколько времени, опять вынул из кармана. -- "Еще только одиннадцать". "Сыграем, господа, разгонный".
   Мичману пришлось играть с генералом.
   -- Итак, строевая часть против учебной, -- сказал "дед", тасуя колоду и ставя ее с правой стороны.
   Опять заманчиво ложились карты и опять манили своими остроумными комбинациями... По игры шли тусклые и уже математик стал позевывать и думать о завтрашнем дне и о задаче по интегральному счислению, приготовленной им для кадетов старшей роты. Бегло взглянув на карты, Куфтин стал подсчитывать запись...
   У Дмитрия Дмитриевича заколотилось в груди, когда он в последнюю сдачу раскрыл свои карты: его ослепило, как в яркий солнечный день... Одни красные. Только восьмерка треф затесалась. Дмитрий Дмитриевич поставил ее посредине переда червонным тузом и стал распределять карты по рангу. В его жестах появилась спокойная уверенность; он чувствовал себя, как взводный командир, который строить своих кадет на смотру. Вот они стоят один к одному... Коронка от десяти и... мелкоты без конца. "Итак, в ружье!".
   -- Ну, что же? За вами слово, Дмитрий Дмитриевич
   -- Бубны, -- громко и отчетливо произнес он как командовал: смирно!
   -- Славны бубны за горами, -- произнес Куфтин и, почуяв большую игру, сразу сказал пять бубен.
   Все насторожились. Мичману казалось, что генерал мямлит, не говорит заветных слов, почему-то спасовал, будто ждал чего-то, и даже укоризненно посмотрел на Дмитрия Дмитриевича, когда тот, пропустивши червей, дал возможность "деду" сказать: без козырей.
   -- Вот и угадай тут, -- прошептал генерал при нервном движении Куфтина.
   Наконец, было произнесено сакраментальное: большой в бубнах. Что было в прикупке, мичман видел, смутно -- он, дрожащими от волнение руками, открывал небрежно брошенную генералом присылку. Каждая карта, поставленная на свое место, приводила мичмана в бурный восторг. -- "До пятерки коронка", -- произнес он, победоносно подмигнув. Затем, путаясь в большом количестве карт, оны стал считать взятки... "Господа, ну право же пятнадцать взяток", -- и, решительно пододвинув одну карту партнеру, стал опять нервно перебирать их.
   -- Ну, так как же?.. поторопил кто-то.
   -- Да, так и остается -- большой в бубнах, -- небрежно бросил Дмитрий Дмитриевич и в этот момент Куфтин яростно бросился на генерала, как будто хотел выстрелить из револьвера или кинуться в пропасть: "Нет!... Пожалуйста! без музыки!.."., и противники быстро обменялись заранее приготовленными картами.
   -- И чего волнуется старик? -- подумал мичман и даже почувствовал некоторый упадок сил от утомительного козыряние. Его удивляло только странное равнодушие генерала, который как-то неохотно складывал взятки, которые растянулись зигзагообразной тропинкой через весь стол.
   Побросавши всех бубен, Дмитрий Дмитриевич принялся за червей и, вдруг холодея от иголок на спине, заметил, что противники бросают последние карты, а у него еще две на руках: он забыл разнести...
   -- Не считается, -- услышал он как бы между прочим брошенное, но многозначительное замечание. И... точно разорвалась бомба... Мичман понял, что произошло что-то непоправимое -- солнце померкло, нет стройных, послушных рядов... Конец. Один момент у него мелькнула мысль о самоубийстве... Генерал, вставши из-за стола, что-то говорил отрывочно, бессвязно, -- казалось, он не находил подходящих слов, иногда мычал просто, и только, когда послышался слабый, какой-то чужой голос: "Ваше превосходительство", генерал как-то вдруг попал в тон и стал говорить о внимании, о разгильдяйстве, все более входя в роль начальника, делающего разнос подчиненному. Упоминалась и дисциплина и даже дурной пример для учащихся... А в это время там, "на том берегу", двое склонились над листочком и, подсказывая друг-другу, раскатисто смеялись, как запорожцы на картине Репина.
   -- Главное, -- послышался голос Ивана Владиславовича, -- коронка-то пропала!.. А знаете, господа, у моего отца раз пришла коронка от двойки -- честное слово -- весь клуб сбежался смотреть...
   Расплатившись (пришлось что-то более франка) Дмитрий Дмитриевич потянулся к фуражке, но "дед" локтем остановил его.
   -- Ну, будет уж, Александр Евгеньевич, будет, -- сказал он, доставая с полки одной рукой маленький флакончик, а другой со звеном собирая рюмки.
   -- Одну минутку, господа, -- от шестого ноября осталось...
   Чуть-чуть за полночь, весело разговаривая вполголоса, чтобы не разбудить соседей, компания вышла на улицу, осторожно нащупывая ступеньки, сошла с крыльца и затем, поднявши воротники бушлатов, все трое, хлюпая по лужам, быстро скрылись в чернильной тьме.
   Подходя к двери своей кабины, мичман думал о том, будет ли завтра утром батальонная прогулка.
   Закрывшись одеялом, прислушиваясь к шуму дождя, он вдруг вспомнил длинную бубновую коронку, которая не только не завинтилась, но даже не посчиталась, и принялся высчитывать, сколько бы она стоила, но так и не досчитал до конца...
   Проснулся он от пронизывающих и бодрящих, звуков горна.

-------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Сфаят. Очерки из жизни Морского Корпуса в Африке / Н. Н. Кнорринг. -- Париж, 1935. -- 210 с.; (Библиотека "Иллюстрированной Россіи");
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru