Кнорринг Николай Николаевич
Скорпион

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:

Николай Кнорринг.
Скорпион

   Ветер, упорный, свистящий, подметал дорогу, пылил траву, потом заныл протяжно, нудно, с редкими перерывами и погнал по шоссе бумажки, листья, ветки. Он хлестал в лицо колючими камешками, срывал с арабов широчайшие шляпы, на повороте останавливал ослов. Арабы, сидя на ослах, пронзительно кричали: "уи, уи" и хлестали их палками, а старые арабки, завернувши головы в тяжелые, белые ткани, нагибались к земле, с трудом поспевая за своими мужьями... Низкие, обросшие пальмы тревожились и шебуршили. Маслины, покорно склоненные в одну сторону, еще ниже склонялись и скрипели. Забеспокоилось, разревелось море, погнало тучи, и вода размокала пашни, размывала камни и неудержимо, булькая, рвалась тысячами ручьев вниз, к морю...
   Утром, солнце робко лизнуло горы и скоро залило всю долину; облака быстро таяли, небо синело, черные полосы разрыхленной земли дышали и курились...
   Большой, коричневый, мохнатый скорпион провел ночь под камнем около рожкового дерева по дороге1 на старый форт. Когда стала нагреваться земля и заблестели на траве алмазные капли, он выполз, потерся о камень брюшком и, повернувшись боком, посмотреть вниз, на дорогу. Самый камень, который был его домом в эту ночь, сильно подмыло, он висел на половину без опоры, трава, густо закрывавшая вход в ямку, вырвана и снесена и валялась на шоссе мятым пучком. Дорога была гладко вымыта, обнажились гальки, прорезались мелкие борозды-канавки, через которые, как всегда после дождя, потянулись длинные-длинные извивающиеся многоножки.
   Скорпион посмотрел на белую, блестевшую на солнце дорогу, заметил бабочку и козявку на листочке и вспомнил, что он голоден, вчера не успел поужинать и ночью, из-за грозы, плохо спал, не особенно удачно выбрав место. Он пожевал челюстями и пошевелил клешнями.
   Собственно говоря, он здесь новосел. Раньше он жил наверху, у форта, где громоздились большие скалы с широкими полированными площадками! -- там были не страшны ни ветры, ни дожди. Ах, какое было там хорошее житье! Он мог спокойно пробегать дорогу, копаться в корнях растений, поедать в изобилии мошек, червяков, пауков, а когда всходило солнце, можно было взобраться на высокий камень и лежать, греться, закаливая свою чешую. Приятно было дышать, чистым теплым воздухом, ощущать свет, видеть небо, синее море и слушать, как трещать цикады. И думать свои скорпионьи думы... Он жил в большой норе, под серым камнем, в пещере, кормил семью и мужественно отстаивал свое жилище от нападений врага. Там он родился, там хотел и умереть.
   Но с некоторого времени эти мирные скалы его убежища были нарушены шумом и гамом бесконечного количества беспокойных людей. Раньше он мало кого боялся: он был скорпион сильный, темный -- из самых ядовитых, и знал цену своему оружию. Арабам его пещерка была не нужна, а от овцы или козы всегда можно было спрятаться под камень -- они его не отвалят... Но теперь, теперь... когда на форту кричат, трубят, поют... и, что самое ужасное, эти пришлые мальчишки в матросках, с синими воротниками бегают по полям, взбираются на деревья и разворачивают камни. Старый скорпион знал, когда пройдет по земле арабский плуг, когда придут женщины с детьми собирать маслины, знал, как уберечься от копыта лошади или осла, но эти новые двуногие разворачивают никому ненужные камни, лежавшие неподвижно сотни лет, и уничтожают скорпионов. Однажды, защищая свое жилища, он яростно бросился на врага и, вместо босой ноги арабченка, которую он долбанул своим хоботком, он с болью увидел тяжелую подкованную гвоздями кожу. Он увернулся, подскочил и был отброшен ногой. Ударившись о камень, он бежал и попал в нору к сколопендре, которая, напружинив свои кольца, бросилась на него, но он ловким ударом хобота заставил ее остаться на месте, размякнуть и окоченеть.
   Отдышавшись, успокоившись, он тихонько пополз к себе, но долго не узнавал -- дом быль разрушен, без кровли, а разорванные клочья чешуек были вдавлены в землю. Тогда скорпион загрустил, целый день ничего не ел, а вечером решил переселиться. Он спустился вниз, в долину7, но по всему склону не мог найти укромного уголка -- всюду он чуял этот неприятный запах тяжелой кожи. Так прополз он мимо Сфаята, торопясь от маслины к маслине, прислушиваясь и прячась, к нижнему шоссе, к перекрестку дорог, и когда выскочил на площадку, открытую со всех сторон, он почувствовал, что его сбивают с ног острые камешки, которые взметывал поднимавшийся ветер. Пробежав с большим трудом через дорогу, он пополз было в гору, но устал и решил укрыться от непогоды под камнем около большого дерева, сплошь, как сережками, увешанного сухими рожками. Тут он и провел ночь под немолчный шум и хлопанье рожковых веток. Было неуютно и сыро на новом месте. Он часто вздрагивал и спросонья шарил клешней, отыскивая скорпиониху...
   Теперь он жадно глотал влажный утренний воздух и грелся на солнышке. Подкарауливал мух и паучков. Он, было, стал соображать, что делать дальше, как ветер донес до него громкое и хорошо знакомое пение, и в то же время он услышал мерное вздрагивание земли.
   -- Опять они, -- с ужасом подумал скорпион, но не побежал, а только отполз к краю шоссе и с ненавистью уставился на мелькающие ряды. По долгой привычке он хорошо знал, что когда они идут строем, в ногу, так, что от гулких размеренных ударов ног дрожит земля, -- это не страшно, никто из них не подбежит к нему и не сделает ему никакого зла. Он больше всего боялся не быстрого топота толпы по шоссе, а медленных, ленивых шагов одиночек, бродящих без дорог и делающих совсем не то, что делали всегда двуногие, с которыми он жиль и прожили его предки...
   Но здесь он обманулся. Лишь только отстукала последняя шеренга, как следом показалась небольшая группа. Шли не спеша, вразвалку, останавливаясь и ковыряя палками.
   И вдруг он почувствовал на себе пристальный взгляд человека. Он мигом кинулся в канаву, рассчитывая встретить какую-нибудь ямку или дырку, но уже ему громоздили препятствия. Он быстро перешагивал через палки, но ему подставляли еще и еще, опрокидывая его и отбрасывая на чистое место, и, наконец, одна палка придавила его.
   -- Осторожнее, осторожнее, -- говорил, господин, бритый, в пенсне, наклоняясь к скорпиону. -- Коричневый... Какой прекрасный экземпляр! У меня в кабинете такого еще нет.
   Он вынул из кармана жестяную коробку, деликатно поднес ее и быстрым движением перебросил в нее скорпиона. Тот защелкал и затопал, искал в ярости хоботком противника, но только натыкался на твердую для жала поверхность.
   -- Посмотрите, что выделывает! -- заговорили сгрудившиеся преподаватели. -- Он этим и жалит? И больно?..
   -- А ну, подставьте палец, Николай Николаевич.
   -- Благодарю вас. А впрочем, я слова знаю. Плиний Старший писал, что если сказать скорпиону: "два", -- он остановится и не будет кусать.
   -- Вы скажите об этом кадетам, -- среди них, вероятно, найдутся охотники попробовать.
   Через некоторое время, на форту, отворив дверь с надписью: "естественно-исторический кабинет", человек подошел к большой жестянке, бидону из-под масла, и скорпион грузно шлепнулся на песок.
   Потянулось однообразное и скучное время неволи. Впрочем, харч был хороший. В изобилии -- мухи, стрекозы, слепни, пауки. Первое время скорпион даже был рад, что не нужно было заботиться об еде, часами поджидая какую-нибудь шуструю муху. От спокойной жизни он даже пополнел и отяжелел. Ему казалось иногда, что он видит сон: вот он сидит в своей норе зимой, когда неделями льет холодный дождь и не видно солнца... В коробке было всегда темно, свет проникал только через проволочную крышку, и без солнца, которого иногда не было в мрачном каземате, скорпион потерял счет времени. Он только. заметил, что в одно и то же время за его тюрьмой начинается шумная жизнь и раздаются их голоса. Потом говорит тот, который его кормит и которого зовут "лягушатником". Иногда его сжимали железными щипцами и поднимали из коробки, и он, извиваясь, смотрел стеклянными ненавидящими глазами на молодые лица. Когда стихал беспорядочный шум за коробкой, скорпион знал, что теперь его уже долго не будут беспокоить, пока на следующий день вновь не наполнится класс и оглушительно ворвутся разные голоса и будут смотреть на него много больших глаз и стучать пальцами по жестяной стенке его темницы.
   Но однажды, без знакомого шума и толкотни, отворилась дверь и "лягушатник" заговорил, но более тихим голосом, чем всегда, а потом появились опять знакомые щипцы, и старый скорпион, живший скромно много лет на скалах Джебель-Кебира и долгое время не видавший людей, кроме чумазых арабов, -- был представлен французскому морскому префекту Бизерты. Когда высокий гость ушел, кругом смеялись и говорили, что теперь "лягушатник" скоро получит орден "почетного скорпиона".
   Появление человека в расшитой золотом фуражке было в последний день. Затихли шаги. Не было обычной беготни по гулкому коридору. Коробка оказалась открытой: кто-то сдвинул крышку, и она свесилась внутрь. Скорпион- потянулся к ней. 'Его тело скользило и падало, но, наконец, он зацепился за сетку и через минуту очутился на столе, с которого грохнулся на пол. Почувствовав себя на пустом месте совсем легко, скорпион сначала направился в угол, а оттуда, в чуть-чуть приотворенную дверь, прополз в коридор. Увидев в конце его световую полоску, он пополз к ней, останавливаясь и прислушиваясь. Дойдя до края, он ощутил землю, и в то же время на него пахнуло живительным, любимым, опьяняющим воздухом солнечного дня. Он отполз па ослепительное пятно на камне и от волнения несколько моментов не мог двинуться дальше. Он вздрогнул от резких шагов и бросился по каменному желобку рва.
   -- Скорпиоша! Стой, брат... -- закричали они. -- У, какой большой!.. И злюка... Не пускайте, господа! Пелипенко, останови же, подставь танки. Да что ты боишься, -- прокусит что ли?!..
   Скорпион понял, что это последняя борьба. Он боролся отчаянно и, прижатый к дощечке, всячески извивался, махал клешнями, грыз палочку, которая уперлась в его брюшко, и, стараясь достать врага своим смертоносным хоботком, долбил им как молоточком по доске, оставляя на ней капельки своего яда.
   -- Казнить его! -- кричали одни.
   -- Нет, нет, господа, -- пусть он сам, сам... Ну, беги за керосином...
   Через минуту скорпион хлюпнулся на широкую каменную плиту. Он был свободен, но чувствовал заговор, лежал неподвижно и только глазами искал, куда бы можно было уйти. Уйти было некуда -- черные непроницаемые танки, как горы, толпились кругом.
   И тут, на одном конце камня скорпион ощутил запах, противный, отталкивающий, который его заставил круто повернуться и отбежать на другую сторону. Это было безнадежно -- он был в кольце разлитой вонючей жидкости. Он бочком-бочком быстро побежал по кругу, отыскивая свободный проход. И вдруг его обхватило ярким пламенем и жаром костра. Одним прыжком он отскочил на середину и понял все. Мгновенно он пришел в себя и собрал в себе все силы, -- вспомнил, как умирали его отцы и деды в минуту неизбывной, смертельной опасности. Он посмотрел на верх, на солнечные лучи, закопченные дымом, потянулся на лапках и, поднявши хобот, ударил себя жалом в голову.
   Несколько секунд он оставался скрюченным в кольцо, потом вздрогнул, расставил клешни и застыл. Последним движением он, медленно развертывая, опустил на камень свое оружие -- хобот.

-------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Сфаят. Очерки из жизни Морского Корпуса в Африке / Н. Н. Кнорринг. -- Париж, 1935. -- 210 с.; (Библиотека "Иллюстрированной Россіи");
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru