Кнорринг Николай Николаевич
Рында

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Николай Кнорринг.
Рында

   Мы сидели в кают-компании Морского корпуса. Был осенний вечер, теплый, немного душный, как перед сирокко. Разговор не клеился, да и разговор был грустный: в бухте Каруба спешно шла передача кораблей французам. Часть наших кадет ушла на эскадру помогать грузить вещи на берег и кое-что захватить в корпус. Сыграли зорю и в соседнем кадетском бараке слышались голоса, смех и бесконечные отдельные рулады духовых инструментов.
   Шум усилился, ворвались новые голоса -- то пришли кадеты из Бизерты. Через несколько минут группа их быстро вошла в коридор барака кают-кампании и, немного смущенная, остановилась в дверях.
   -- Разрешите явиться, г. мичман.
   -- Ну что, кончили?
   -- Так точно... Миноносцы уже начати уводить в Ферривилл.
   -- Можете идти спать.
   -- Есть.
   Кадеты мнутся и не уходят. В это время от них отделяется небольшая собачонка -- белая с темными пятнами -- и проскальзывает по коридору в кают- кампанию. Подняла мордочку, посмотрела, понюхала и быстро опустив голову, кинулась под топчаны, промелькнула под разножками и выскочила из барака.
   -- Г-н мичман, разрешите оставить в роте. Это "Рында", с "Пылкого".
   -- Ну, вот еще, грязь разводить.
   -- Никак нет, г. мичман, она умная; она внучка дуровской собаки. Мы сами смотреть будем.
   Мичман делает серьезную мину, стараясь придать своему лицу строгое выражение; он немножко тя- тотится наступившим молчанием -- все на него смотрят.
   -- Ну, хорошо, -- разрешает мичман, -- но только, если...
   Но- уже никто не слушает его медленной речи -- кадеты поворачиваются кругом, громко щелкнув танками. Мы все заговариваем разом.
   В Сфаяте появились новые обитатели. Оказывается, что Рында -- не единственная наследница эскадры; кадет младшей роты притащил с собою маленького щеночка -- Бимсом звали -- черненького, лохматого, откормленного, как бочоночек. У новых хозяев в этот вечер оказалось хлопот, полон рот...

* * *

   Утром, с побудкой было новое представление. Обычно, когда горнист начинал играть сигнал ("цротивника мово бабахну с писталета"), прибегал, самый старый и заслуженный корпусной пес -- рыжий Чарли с великолепными грустными глазами и старательно, громко подвывал горну. Во время зори это повторялось уже несколько лет и каждый раз всем нам доставляло большое удовольствие. Иногда горнист намеренно повторял сигнал, чтобы продлить этот своеобразный дуэт.
   В это утро побудку слушали все роты, высыпав из бараков. Горнист играл. Чарли выл, с удовольствием помахивая хвостом, глядя на молодых, веселых кадет, из которых кое кто еще вытирал себе полотенцем раскрасневшееся от воды лицо. И тут же, среди толпы вьюном бегала Рында и, как комочек, катался в пыли Бимс. Собаки переходили из рук в руки, иногда повизгивая от неожиданностей бурной ласки.
   Собаки были большим нашим утешением. У каждой из них был свой нрав, свои привычки. Чарли любил мясо и треску, ел только наш паечный хлеб и брезгливо отвертывался от булки; сладкого он не ел совсем; за то Бимс был сластена, и когда он выучился служить, то за один маленький кусочек сахару много раз готов был проделывать свои фокусы. У Чарли была давняя привилегия. Когда, бывало, преподаватели собирались в группу, чтобы идти на уроки в Джебель Кебир, Чарли в урочный час дожидался всех у раздорожипы, бросался со всех ног, взвизгивая и виляя хвостом, и затем чинно провожал до самого форта. Оттуда он уходил тоже с кем-нибудь -- оп любил компанию.
   Но самое большое удовольствие было время прогулки, вечером, перед ужином. Гуляли мы обыкновенно группами, иногда молча, иногда повторяя вслух одни и те же мысли, хорошо всем известные и скучные:
   Все дороги исхожены, все рассказы прослушаны...
   Обычно мы гуляли по белым вьющимся шоссе; по так называемой алжирской дороге, которая змеей ползет по бескрайней долине и теряется где-то за песками, за перевалом, упираясь не то в море, не то в небо. Но чаще всего мы ходили на Старый форт.
   Это шоссе было запущено, по нем не носились автомобили и не трусили на ослах арабы -- оно лежало в стороне от большой дороги в Бизерту. Незаметно, старая заросшая травой дорога поднималась в гору и шла по склону -- с одной стороны громоздились скалы с колючим кустарником, а с другой росли густые мимозы с яркими желтенькими цветочками и громадными иголками. С горы открывался чудесный виды Необозримые маслины, Бог знает, когда насаженные, вдали переходили в сплошной зеленый ковер. Распаханные поля казались тканью, размеренно вышитой шерстью. По каналу распласталась Бизерта, а по другую его- сторону белелись арабские городки и бросалась в глаза зеленая куча дачи английского консула с белым замком посредине. Направо -- озеро, за ним виднелся Ферривилл, огоньки которого в порту загорались очень рано, а налево блестело всеми красками открытое море. Сколько дум поднималось у каждого из нас, когда мы смотрели на эти изученные до мельчайших подробностей картины, особенно по вторникам, провожая глазами отходящий в Европу пароход -- он всегда увозил кого-нибудь из русской колонии, и мы знали, что скоро он увезет и нас... Из года в год, изо дня в день мы делали эти прогулки, знали, кто с кем пойдет, о чем будет разговаривать, кому завидовать, кого ругать...
   А где же собаки? Они над обрывом дремлют, под веревками, на которых вечно сушится чье-нибудь белье. Свистим, через несколько минут сбегаются псы, и мы идем. Все собаки отлично знают, кто куда пойдет, поэтому смело бросаются вперед, задирая, кувыркаясь и обгоняя друг друга. Чарли обыкновенно степенно бежал по шоссе, обнюхивая кусты, прислушиваясь к лаю арабских собак ближайшего становища -- с ними у него были свои собственные счеты. На прогулке Чарли был всегда сосредоточен и, видимо, думал какую то свою собачью думу. У Рынды проявлялся весь ее бурный нрав. Она не могла оставаться спокойной ни на минуту, с изумительной легкостью поднималась по скалам, как серна скатывалась вниз. Она очень любила кидаться за брошенным камнем -- достанет, куда ни бросишь. Удивительно, как она не, уставала? Бывало, рука ноет в плече, а Рынде и горя мало, увидит привычный жест -- за камнем. -- и сейчас же пригнется на передние лапы, готовясь к прыжку.
   Рында принадлежала старшей кадетской роте. Хотя у нее был как будто хозяин, взявший ее с корабля, но, в сущности, хозяевами ее были все кадеты. С нею возились и забавлялись и в ротном помещении, и на улице, перед бараками, когда после отбоя, на перекрестке улиц, нашего лагеря, шумные мальчуганы старались залучить каждый себе веселую собачонку и проделывали с нею всевозможные трюки. Один подбрасывать ее, как футбольный мяч, другой заставлял прыгать через палочку, третий служить, ходить на задних лапах. Рында покорно переносила все это, одинаково слушалась и не слушалась всех.
   Ночью, когда становилось холодно^ или было скучно лежать на своем месте в курилке, Рында спокойно забиралась кому-нибудь под одеяло, кочевала по всей роте.

* * *

   Прошла прекрасная осень, особенно приятная в Сев. Африке, когда нет знойных, жарких дней и наступают чуть-чуть прохладные вечера, без ветра -- тихие, и заходящее солнце оставляет свое золото на растущих по склонам лагеря маслинах. В эти вечера последнего года мы особенно много гуляли, особенно зорко всматривались в морскую даль па приходящие и отходящие пароходы. Лагерь доживал последние месяцы -- к весне все должно быть кончено. Каждый должен был думать о себе. Все деятельно готовились к отъезду, к неизвестной, новой жизни. Разговоры о ликвидации, о продаже всевозможного барахла были главной темой наших прогулок. О собаках тоже были заботы, им подыскивались новые хозяева.
   Зимой -- февраль, март -- сплошные дожди и холодные ветры. Изо дня в день месяцами дуют они в одном и том же направлении, заставляя маслины расти пригнутыми в одну сторону. В бараках стало холодно, потому что невозможно было законопатить все щели старых гнилых стенок. Черепицы стучали и лязгали^ как костяшки. Дождь проникал в новые дыры, и -на холодном и грязном каменном полу не просыхали лужи. Было жутко, после суматошливого дня, закрывши ставни, сидеть в бараках, слушай грозовые удары и отчаянные порывы ветра. Тонкие стенки бараков гнулись, по сучкам покачивалась вода, занавески качались, пламя в лампе колыхалось, и то и дело на стол падали крупинки мерзлого дождя. Под стон черепиц, треск досок и удары ветвей рожкового дерева можно было думать, что сидишь внутри какой-то баржи, которую в бурю захлестывают волны.
   В кадетском бараке полутемно. Горят подвешенные лампы. Холодно и неуютно.
   Трудно согреться под тремя одеялами. Рында стучит зубами от холода, прыгает на одну койку и разгребает лапами.
   -- Пошла вон!..
   Испуганная, с воем от пинка, бросается она от одной койки к другой.
   -- Господа, это невозможно. Рында все одеяло замазала. И без того грязища в роте.
   -- Глебка, убери ее! Ведь это твоя собака, ты ее привел.
   -- Собака ротная.
   -- Ей надо калоши выписать из хозяйственной части.
   А Рында по-прежнему бегает по койкам, лезет с грязными лапами под одеяло и злобные шлепки сыпятся на нее все больше и больше.
   Ее давно уже не ласкали, наоборот, смотрели на нее сердито и хмуро. Она уже надоела. И фигурка ее сильно изменилась. Пришла ее пора, она часто убегала из лагеря и возвращалась с целой ватагой арабских псов, и злобная собачья грызня еще более возбуждала к ней брезгливую неприязнь уставших за зиму людей. Судьба Рынды сделалась предметом, ссор между кадетами и особых обсуждений в роте.
   -- Весною у нее щенки будут, кто будет с ними возиться? Кто ее тогда возьмет? Все равно пристрелить придется. Лучше теперь...
   Много спорили. Кадеты ходили хмурые, мрачные.
   После одного из таких разговоров Рында вдруг сделалась предметом, особого внимание со стороны кадет. Ее снимали на улице в позе прыжка за камнем, с нею вместе снимались группами. Поздно вечером после того, как лагерь уснул, несколько человек, выходя из барака, тихонько позвали Рынду с собою. Она взглянула заспанными глазами, словно удивляясь необычному времени прогулки, но быстро побежала на зов. Шли тихо по хорошо знакомой тропинке. Рында доверчиво шла рядом с тем, кто первый привел ее в лагерь; она только не понимала, почему ей не дают бегать, как всегда, а ведут на веревке. Неподалеку бежали другие собаки.
   За скотным двором, в елочках пронзительно свистел ветер, и было слыпшо, как вдали гудит растревоженное море.
   -- Рында, Рындочка, смотри! -- Один кадет нагнулся, поднимая камень.
   Рында встрепенулась и пригнулась в привычной позе на своих стальных ногах и... склонилась, приникла к земле после выстрела винтовки...

* * *

   Утром, с побудкой Чарли меланхолически подвывал по-прежнему. Попробовал поучиться этому и маленький Бимсик. Белой собаки с темными подпалинами не было.
   Вечером мы пошли на обычную прогулку. На наши свистки что-то не отозвалась ни одна собака. На бугре, у раздорожицы, дожидался Чарли. Мы свернули вниз направо.
   -- Чарли, гулять!
   Но он продолжал, против обыкновение, стоять на одном месте.
   -- Чарли, Чарлюка! Что же ты, идем!
   Чарли неподвижно стоял, глядя на нас своими задумчивыми, грустными глазами. Потом он махнул хвостом и тихо пошел в противоположную сторону.

-------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Сфаят. Очерки из жизни Морского Корпуса в Африке / Н. Н. Кнорринг. -- Париж, 1935. -- 210 с.; (Библиотека "Иллюстрированной Россіи");
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru