Корчак Януш
Весенняя песня

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Януш Корчак.
Весенняя песня

   В человеческой душе есть одна серебряная струна, н которой лишь один маэстро каждый год сумеет сыграть одну песню. Этот маэстро -- Весна; эта песня -- Любовь...
   Я сидел на скамейке бульвара и смотрел на робкие головки зеленеющих свежей, светлой зеленью листочков. Смотрел на живую суетливость людей и птичек, и моею душой овладело такое умиление, что мне захотелось расцеловать воробышков и людей...
   Может быть, я описал это недостаточно поэтично, так как это не моя специальность, но во всяком случае я чувствовал, что настроен очень доброжелательно ко всему, что оживает и движется на земле...
   Рядом со мною сел на скамью человек очень неопрятной наружности. Тучный, с бессмысленным грубым лицом, сильно сопевший, с глазами без выражения.
   И вдруг я почувствовал, что люблю его.
   -- Милостивый государь, -- сказал я, -- не знаю, поймете ли вы меня. Посмотрите, вот солнце струится теплыми лучами, и природа пробуждается к жизни. А вместе с этой новой жизнью в мое сердце вкралась любовь. Осенью я, может быть, не обратил бы на вас внимания, не вот теперь я люблю вас. Что из того, что у вас несимпатичное выражение липа, если вы, милостивый государь, глупы и злы -- в этом вы не виноваты. Дайте мне свою руку и расскажите мне о своей жене и детках, откройте мне свои тревоги и печали.
   -- Но я ведь вас не знаю, -- сказал незнакомец, отодвигаясь и хватаясь за боковой карман пиджака.
   Я заметил этот жест недоверия, и горечь переполнила мою душу:
   -- Ах! -- сказал я с упреком -- вы считаете меня карманным вором; так-то вы отплачиваете мне за искренние, плывущие из сердца слова?
   -- Искренни они или не искренни -- я не вдаюсь в дружеские беседы с незнакомыми людьми.
   Встал и пошел.
   Бедняга! -- подумал я, и слезы навернулись у меня на глаза...
   Через минуту какая-то пожилая дама заняла место рядом со мной на скамейке.
   "Эта меня поймет" -- подумал я.
   - Сударыня, -- начал я. -- У вас седые волосы. Я люблю вас за тот контраст, который создает белизна ваших волос с весенней зеленью. Я люблю вас, сударыня за те увлечения, которые вы пережили в жизни, за тот покой, который рисуется на вашем лице.
   (На лице матроны рисовалось явное беспокойство).
   -- Сударыня, у меня есть к вам просьба: поцелуйте меня в лоб и благословите. Мне кажется, что ваш поцелуй сделает меня добрым, а ваше благословение укажет мне правильный путь в жизни и охранит от искушений. Скажите мне: "сын мой, будь терпелив и бодр".
   Матрона дрожащими губами прикоснулась к моему лбу и, подняв трясущуюся руку, сказала дрожащим голосом:
   -- Сын мой, будь терпелив и бодр -- О, да! -- радостно воскликнул я, -- я буду терпелив и бодр, матушка. Ведь, правда, сударыня, вы мне позволите называть вас матушкой?
   В это время к седой даме подошли молодой мужчина и женщина--вероятно, супруги.
   -- Ах, как хорошо, что вы здесь! -- радостно воскликнула старушка. -- Пойдемте отсюда... До свидания.
   Они поспешно удалились, причем матрона что-то оживленно рассказывала. Затем все втроем оглянулись, подарили меня взглядом полным сочувствия, грустно покачали головами и пошли дальше.
   Я не мог сомневаться: они думали, что я нервный больной.
   И горечь переполнила мою душу, а глаза мои наполнились слезами.
   Через минуту на мою скамейку сел молодой человек лет двадцати с чем-то, с оживленными, умными глазами, небрежными жестами, небрежно одетый -- один из тех, которые мне больше всего приходятся по вкусу.
   -- Не хотите ли побеседовать со мной? -- начал я на этот раз уже осторожнее. -- Вы одни, и я одинок. Не станем называть своих фамилий, да и зачем? Вот весна, солнце, свежая зелень, воробышки... Я знаю, что одинаковые чувства играют теперь в наших сердцах. Когда видишь молодую жизнь, когда видишь столько блеска, надо непременно любить. Мы, жители городов, так мало соприкасаемся с природой, мы засыпаны едкой уличной пылью, окружены ядовитым дыханием фабрик, и потому утратили чувство доброжелательства к людям. Я так горячо желал бы побеседовать с кем-нибудь искренне, найти в братском сердце братский отзвук...
   -- Конечно, -- прервал меня молодой человек, -- все, что вы говорите, все это прекрасно, но у меня есть обыкновение хорошенько узнать человека, прежде чем начать с ним разговор. Я не знаю, кто вы такой -- модернист или сецессионист, белый или красный.
   -- Ах, да... я клетчатый, -- сказал я со страдальческой иронией.
   -- А я боюсь клетчатых людей, -- сказал он.
   Встал и пошел.
   И горечь переполнила мою душу.
   "Итак, для того, чтобы кто-нибудь сердечно пожал тебе руку, недостаточно быть человеком с любящим сердцем; итак, для этого непременно надо повесить вывеску своих убеждений и вкусов -- художественных, общественных, политических и всяких других. Как далеко отошли мы, а может быть еще не доходим до той эпохи, когда солнце будет братски сближать человеческие сердца".
   И глаза мои наполнились слезами.
   А сквозь слезы я увидел мальчика лет пяти, который присматривался ко мне.
   -- Как тебя зовут, малютка? -- спросил я его.
   -- Янек, -- ответил мальчуган.
   Скажи мне, Янек, -- завязал я разговор, -- у тебя тоже есть касса в твоем маленьком сердечке, где люди рассортированы, как типографские буквы по цвету, окраске и оттенкам?..
   -- У моего папочки точно такая же тросточка, как и у вас, -- ответил мальчик.
   -- О, дитя, -- продолжал я, -- я удовлетворен твоей наивной фразой. Ты делишь людей лишь на добрых и злых, которых отличаешь пророческой интуицией ребенка. Но придет жизнь и научит тебя...
   -- Мамочка выгнала mademoiselle, потому что она пошла и не вернулась на ночь, -- защебетал Янек.
   -- Так, дитя мое, так.
   И такая скорбь охватила меня, что я поцеловал мальчугана в лоб.
   В это мгновение к нам подошла женщина.
   -- Янек, иди сюда сейчас же... Какое право имеете вы лизать моего ребенка?
   -- Я поцеловал его в лоб.
   -- Это грубая неделикатность -- целовать чужого ребенка... Еще заразите моего ребенка и сделаете его несчастным на всю жизнь.
   Янек получил по шее, а у меня глаза наполнились слезами. И кроме горечи, которая переполнила мою душу -- я сознавал, что мать права. Она меня не знает.
   Рядом со мною села напудренная девушка.
   -- Можно мне поговорить с вами? -- спросил я.
   -- Ой, ой! -- ответила она и придвинулась ко мне поближе.
   -- Скажи мне, -- начал я грустно, -- скажи мне, не напоминает ли тебе эта свежесть пробуждающейся к новой жизни природы твоего детства?.. Когда ты была юной и невинной, когда прижимала белое чело к устам своей матери? Когда ты еще не знала, что на свете есть злые люди, что мутная волна жизни по широкому руслу несет так много грязи и несправедливости?.. И вот в твоей душе пробуждается эхо отдаленных воспоминаний и забытых сожалений...
   -- Конечно, пробуждается, -- грустно ответила девушка, -- но может быть ты угостил бы меня ужином, а?
   -- Никогда, -- мрачно возразил я, -- разве ты хочешь, чтобы смрадным дыханием кухмистерской я спугнул мои голубые, весенние думы? Никогда... но я готов простить тебе этот грубый возглас, мутящий те прозрачные, светлые ноты, которые берет весна на серебряной струне моей души, о бедное, падшее создание, погруженное...
   -- Меня не поймаешь на эту удочку -- я не какая-нибудь... Посмотрите-ка на него!
   Она встала возмущенная, а отходя, бросила мне на прощанье одно только слово:
   -- Идиот.
   И горечь наполнила мою душу; и я обратился к весне с мучительным упреком:
   -- О, весна, зачем ты лжешь?..
   Но вот на моей скамейке уселись две девочки. Улыбки украшали их щеки, румянец оживлял их веселые личики. Они, должно быть, поверяли друг другу тайны, так как тихо шептались, а тайны, вероятно, были радостны, так как они беспрерывно смеялись.
   Ясные лучи солнца, зелень молодых листочков, воробышки и эти две весенние фигурки создавали идиллию.
   И в моем сердце еще громче зазвенела моя солнечная песня.
   -- Милые девочки, -- шепнул я робко, -- позвольте мне покрытое житейским инеем сердце согреть в лучах вашей майской свободы. Пусть в моей душе оттают сосульки житейских стремлений, пусть под волшебным сиянием вашей юности разгорится в моем сердце искорка прежних надежд и мистических грез... Говорите громко, а я буду тихони, быть может, слушать, и, быть может, из сухих очей покатятся слезы умиления и оросят мое чело, покрытое от тревог морщинами.
   Я знал, что слезы не могут покатиться на лоб, но знал также, что ко мне не прислушивается чуткое ухо дошлого критика, а слушают свежие, юные, молодые листочки, солнце, воробышки и... те девочки.
   Они взволнованно и смущенно смотрели на меня.
   Как вдруг размашистым шагом подошел к нам мужчина в летах и, иллюстрируя полные угроз выражения тем, что сильно потрясал толстой палкой, сказал:
   -- Среди бела дня, в трех шагах от родителей, задевать подростков, для этого надо быть отъявленным циником. Маня, Соня, пойдемте домой -- довольно этих прогулок...
   Зарыдала серебряная струна последним стонущим аккордом, и умерла моя весенняя песня любви.
   Солнце продолжало светить на безоблачном небе, но люди уже не казались мне братьями, я не жаждал ничьего доброжелательного сердца...
   О песнь! Ты сделала меня карманным вором, нервным больным, агентом сыскной полиции, прокаженным, идиотом и циником, ибо я стремился к людям...
   Если бы я был модернистом, я закончил бы настоящий рассказ следующим образом:
   Черный кот... Око Рамзеса... Гидра... Цикута... Жизнь... Сидел на скамейке одинокий, как гром... Солнце сыпало на меня сажу сомнений.
   И было бы -- настроение.

0x01 graphic

----------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Весенняя песня. Невеста. Без доказательств. Воспитание. Я разорен. Долой опрятность. Оценщик. Зачем? Рассказы / [Соч.] Януша Корчака. -- Санкт-Петербург: М. Г. Корнфельд, 1911. -- 64 с.; 17 см. -- (Дешевая юмористическая библиотека "Сатирикона"; Вып. 17).
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru