# Владимир Короленко. Очерки и рассказы, книга вторая. Москва 1893

Владимир Галактионович Короленко

Владиміръ Короленко. Очерки и разсказы, книга вторая. Москва 1893.

Среди новыхъ очерковъ и разсказовъ г. Короленко не найдется ни одного, который не удивлялъ бы лучшими поэтическими и художественными качествами -- мягкимъ, гибкимъ языкомъ, съ многочисленными изящными оттѣнками, яркими, живописными картинами, отдѣланными съ чрезвычайнымъ мастерствомъ, самымъ сюжетомъ, всегда интереснымъ, живымъ, хотя не въ чисто русскомъ, а скорѣе въ своеобразномъ, польско-хохлацкомъ стилѣ. Описанія природы, краски оригинальныхъ и своею оригинальностью привлекательныхъ пейзажей то и дѣло мелькаютъ въ разсказахъ г. Короленко, придавая всему, что онъ пишетъ, такой симпатичный характеръ, оттѣнокъ подкупающаго, лирическаго изліянія, картинность и подвижное, постоянно видоизмѣняющееся сіяніе нѣжнѣйшаго поэтическаго свѣта. И почти всѣ эти описанія, исполненныя съ артистическимъ вкусомъ, поражаютъ своими утонченно-изящными штрихами, неисчерпаемымъ запасомъ неожиданныхъ словъ, гармоническихъ звуковъ, красивыми, образными выраженіями, вызывающими легко и свободно настоящія художественныя иллюзіи свѣта, воздуха, вольной жизни... И въ описаніяхъ -- вся сила г. Короленко: здѣсь онъ первенствуетъ надъ всѣми молодыми беллетристами, здѣсь онъ занимаетъ самое выдающееся мѣсто среди современныхъ писателей -- по своему исключительному таланту, по ширинѣ и силѣ своего истинно-поэтическаго дарованія. Это именно писатель-жанристъ, легко подмѣчающій тончайшія черты окружающей его природы, пристально слѣдящій за всѣмъ, что есть оригинальнаго въ жизненномъ складѣ различныхъ слоевъ русскаго общества, улавливающій съ необычайною быстротою тѣ очертанія быта, которыя сложились подъ вліяніемъ какихъ-нибудь исключительныхъ силъ и обстоятельствъ. Оригинальное, неожиданное, все то, что въ произведеніи настоящаго романиста тонетъ въ краскахъ обыденнаго повседневнаго существованія, что ложится на общую соціальную картину, написанную въ широкомъ масштабѣ объективнаго романическаго повѣствованія, только въ видѣ ничтожной подробности, незамѣтной линіи въ произведеніи писателя-жанриста выдвигается на первый планъ, какъ цѣль картины, какъ основной ея мотивъ. Не захватывая большихъ полосъ общественной жизни, не обнимая взглядомъ съ высоты всей текущей дѣйствительности, въ ея главныхъ, а не второстепенныхъ особенностяхъ, въ ея важнѣйшемъ теченіи, писатель-жанристъ видитъ обыкновенно только тотъ клочекъ земли, ту картину гражданскихъ и духовныхъ стремленій, которая лежитъ предъ его глазами. Онъ не выходитъ изъ той сферы, въ которую поставилъ его случай. Его талантъ, всѣ его духовныя и умственныя силы, не способныя разлиться въ ширину, свободно раздвинуть предѣлы своего творческаго воздѣйствія,-- какъ бы сродняются разъ навсегда съ мѣстными бытовыми цвѣтами и красками. Все, лежащее за предѣлами данной картины жизни, за чертою хорошо знакомаго, во всѣхъ подробностяхъ изученнаго, соціальнаго и нравственнаго быта, либо совсѣмъ не привлекаетъ къ себѣ вниманіе писателя жанриста, либо, привлекая, не даетъ ему на чемъ раскрыть свое природное, по существу, нѣсколько ограниченное художественное дарованіе... И оттого его произведенія, несмотря на всю силу искусства, отдаютъ чѣмъ-то провинціальнымъ, случайнымъ, кустарнымъ. И оттого его поэтическое дарованіе, не смотря на красоту и блескъ, никогда не произведетъ настоящаго, вліятельнаго дѣйствія на развитіе общей литературы.

Г. Короленко писатель-жанристъ, и какъ жанристъ, онъ обладаетъ очень крупными достоинствами. Съ истиннымъ искусствомъ рисуетъ онъ предъ нами людей съ оригинальными, почти исключительными физіономіями, съ совершенно своеобразнымъ психическимъ складомъ, рисуетъ увѣренною рукою, твердо, ясно, отчетливо, раскидывая при этомъ во всѣхъ направленіяхъ множество волнъ бытоваго колорита, блестки тончайшей стилистики, но какъ талантъ чисто-эпическій, какъ разсказчикъ на тему обще-человѣческихъ страданій, на тему самыхъ ординарныхъ условій жизни, тѣхъ условій жизни, въ которыхъ проходитъ вся исторія Россіи съ ея постоянными катастрофами, вѣчнымъ волненіемъ страстей, нравственныхъ и умственныхъ стремленій, въ которыхъ совершается вся драма русскаго общественнаго развитія -- г. Короленко едва-ли достигнетъ когда-нибудь особенно выдающагося положенія въ русской литературѣ. Онъ только жанристъ, и въ этомъ, его сильная и слабая сторона.

Но въ качествѣ жанриста, этотъ писатель заслуживаетъ нашего полнаго одобренія. Посмотрите, какъ симметрично расположены въ его описаніяхъ краски, какъ ярко, съ постоянно возрастающей рельефностью выступаютъ передъ нами всѣ детали, всѣ оттѣнки каждой, набрасываемой авторомъ, картины. Возьмите хотя бы картину затменія. Г. Короленко даетъ намъ нѣсколько моментовъ затменія, но мы изъ этихъ моментовъ приведемъ, въ краткомъ изложеніи, только два -- моментъ полнаго затменія и моментъ перваго появленія солнца послѣ затменія.

"День начинаетъ замѣтно блѣднѣть. Лица людей принимаютъ странный оттѣнокъ, тѣни человѣческихъ фигуръ лежатъ на землѣ блѣдныя, неясныя. Количество свѣта видимо убываетъ. Но такъ какъ нѣтъ сгущенныхъ тѣней вечера, нѣтъ игры отраженнаго въ низшихъ слояхъ атмосферы свѣта, то эти сумерки кажутся необычны и странны. Пейзажъ будто расплывается въ чемъ-то, трава теряетъ зелень, горы какъ бы лишаются своей тяжелой плотности". Но на небѣ остается еще тонкій, въ видѣ серпа, ободокъ солнца, и людямъ кажется, что всѣ разсказы о темнотѣ во время затменія черезчуръ преувеличены. Неужели, думается каждому, ничтожная искорка солнца, горящая надъ огромнымъ, тускнѣющимъ міромъ, такъ много значитъ? Неужели, когда эта искорка потухнетъ, наступитъ настоящая ночь? И вотъ, эта пскорка потухла. "Она, какъ то порывисто, будто вырвавшись съ усиліемъ изъ-за темной заслонки, сверкнула золотымъ брызгомъ и погасла. И вмѣстѣ съ этимъ пролилась на землю густая тьма. Я уловилъ мгновеніе, когда среди сумрака набѣжала полная тѣнь. Она появилась на югѣ и, точно громадное покрывало, быстро пролетѣла но горамъ, по рѣкѣ, по полямъ, обмахнувъ все небесное пространство, укутала насъ и въ одно мгновеніе сомкнулась на сѣверѣ... Фигуры людей слились въ одну темную массу". Это не была обыкновенная ночь. Свѣта оставалось, все-таки, настолько, что глазъ невольно искалъ серебристаго луннаго сіянія, пронизывающаго синюю тьму обычной ночи. Но нигдѣ не видно было никакого сіянія. "Казалось, тонкій, не различимый для глаза, пепелъ разсыпался сверху надъ землею, или будто тончайшая и густая сѣтка повисла въ воздухѣ. А тамъ, гдѣ то по бокамъ, въ верхнихъ слояхъ чувствуется озаренная воздушная даль, которая сквозитъ въ нашу тьму, смыкая тѣни, лишая темноту ея формы и густоты". И надъ смущенною природою несутся многочисленныя тучи, ведя между собою глухую борьбу. Какое-то круглое, темное, враждебное тѣло, точно паукъ, впилось въ яркое свѣтило, и они несутся вмѣстѣ въ заоблачной вышинѣ. "Вдругъ вверху, съ правой стороны, вспыхиваетъ искорка, и сразу, такъ же внезапно, какъ прежде онъ набѣжалъ на насъ, мракъ убѣгаетъ теперь къ сѣверу. Темное покрывало взметнулось гигантскимъ взмахомъ въ безпредѣльныхъ пространствахъ, пробѣжало по волнистымъ очертаніямъ облаковъ и исчезло. Свѣтъ струится теперь, послѣ темноты, еще ярче и веселѣе прежняго, разливаясь побѣднымъ сіяніемъ".

Это великолѣпное описаніе, въ которомъ каждое слово, каждая фраза, точно широкій мазокъ художнической кисти, поднимаетъ предъ вами таинственно-торжественную картину затменія. Въ этомъ описаніи видѣнъ настоящій литературный размахъ, талантъ рельефной, смѣлой живописи, видна способность тонко проникаться жизнью природы, облекать въ роскошныя краски все чудесное, все, что поражаетъ воображеніе, волнуетъ мысль и давитъ людей своимъ стихійнымъ могуществомъ, игрою гигантскихъ силъ, волшебными эффектами въ безконечныхъ воздушныхъ пространствахъ. Г. Короленко описываетъ природу съ тѣми оттѣнками вдумчивой меланхоліи, затаенной тоски и волнующаго недоумѣнія предъ свободно-развивающимися, независящими отъ человѣческой воли механическими силами, съ тѣми истинно-интеллигентными, психологическими пріемами, которые придаютъ многочисленнымъ картинамъ, разсыпаннымъ въ его книгѣ, по истинѣ возвышенный, идейный характеръ. Въ душѣ этого писателя слышатся сочувственные отголоски на лучшіе запросы человѣческаго ума и сердца. Въ ней слышится тоска по настоящемъ, привольномъ, вѣками ожидаемомъ человѣческомъ счастьѣ -- не въ узкомъ повседневномъ смыслѣ, а въ томъ истинно-глубокомъ смыслѣ, въ какомъ мечтали и будутъ безъ конца мечтать о немъ всѣ лучшіе люди міра. Этотъ писатель, радующій глазъ своею молодою энергіею, своей готовностью работать на каждомъ поприщѣ, вездѣ и повсюду, гдѣ только можно поддержать ближняго, помочь въ болѣзни несчастному и въ нуждѣ голодному, таитъ въ глубинахъ своей души горькую печаль о человѣческой непросвѣщенности, живое сочувствіе всякому смѣлому научному порыву, всякому свѣтлому, философскому и религіозному, настроенію. Это не просто писатель изъ толпы, первый встрѣчный человѣкъ съ большой литературной дороги, на которой толкутся теперь люди не только безъ таланта, но и безъ ума, безъ убѣжденій, безъ живой мысли о задачахъ литературы, безъ страсти къ труду, къ постоянной умственной работѣ. При дарованіи писателя-живописца, ограниченнаго, по самому своему существу, болѣе или менѣе узкими предѣлами творчества, г. Короленко, быть можетъ, незамѣтно для самого себя, почти рефлективно, даетъ настоящій художественный откликъ рѣшительно на все, что только можетъ настроить душу на возвышенный ладъ. Если бы не узкіе предѣлы, положенные самою природою, если бы не роковая судьба, заключенная въ качествѣ каждаго литературнаго таланта, въ психическомъ типѣ писателя,-- это симпатичное, нѣжное дарованіе, владѣющее такими чудесными красками, обвѣянное туманными и поэтическими настроеніями, безъ сомнѣнія, служило бы возвышеннѣйшимъ задачамъ искусства, серьезнѣйшимъ задачамъ литературы.

Но, какъ мы сказали, и въ своихъ предѣлахъ г. Короленко производитъ полное впечатлѣніе. Читатель послушно идетъ въ этотъ міръ разнообразныхъ интересовъ и живаго бытоваго движенія, ступая по свѣтлому пути, проложенному оригинальнымъ талантомъ автора. И въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго: все живое, все, что рвется на волю, все что кипитъ сочувствіемъ къ людямъ и любовью къ красотѣ -- каковы бы ни были дарованныя человѣку силы -- всегда найдетъ себѣ уваженіе, отвѣтную любовь и даже восторженное поклоненіе. Добро, красота, на всѣхъ ступеняхъ искусства, сіяютъ неземнымъ свѣтомъ, который привлекаетъ и очаровываетъ глазъ, не пораженный слѣпотою...

Еще мягче, шире и колоритнѣе описаніе толпы, идущей за иконою. Могучее, захватывающее теченіе людскаго потока, икона, поднятая надъ цѣлымъ океаномъ обнаженныхъ головъ, разнохарактерныя лица, кликуша, разражающаяся истерическими воплями, величавый странникъ съ длинными волосами, опаленнымъ лицомъ и мрачнымъ взглядомъ, трогательная фигура сгорбившейся старушки, еле плетущейся вслѣдъ за массою съ выраженіемъ умиленія въ потухающихъ глазахъ,-- все это выступаетъ рельефно, ярко, въ цѣломъ морѣ свѣта, льющагося изъ души художника. Толпа движется предъ нами, какъ живая, охваченная общимъ религіознымъ настроеніемъ, которое передано авторомъ такими взволнованными и волнующими выраженіями. На всей картинѣ, мѣстами поражающей смѣлыми поэтическими пріемами, густыми красочными пятнами, лежитъ печать настоящаго художническаго одушевленія, глубокаго сочувствія къ народнымъ массамъ, тонкаго пониманія красоты и силы широкихъ народныхъ движеній. Тутъ видно истинное вдохновеніе, владѣющее душою писателя. Тутъ черта гуманной отзывчивости и симпатіи ко всему, что поднимаетъ воображеніе, волнуетъ сердце, присущая таланту автора, сказалась съ особенною выразительностью. Читая разсказъ "За иконою", вы видите, что писатель совершенно слился съ толпою, съ ея настроеніемъ. Въ каждомъ мелкомъ, частичномъ описаніи, во всѣхъ отступленіяхъ, во всѣхъ его случайныхъ и незначительныхъ замѣчаніяхъ -- повсюду звучитъ одна струна, бьется одно живое чувство, блещетъ и играетъ цѣлой радугой поэтическихъ цвѣтовъ тонкое, нѣжное, удивительно гибкое искусство молодого писателя.

Возьмемъ для примѣра нѣсколько моментовъ этого превосходнаго описанія. Надъ Кремлемъ стоитъ цѣлое море звона, мѣрно вливающееся въ ближнія улицы. Процессія появляется въ воротахъ. "Наклоняясь надъ густою толпою, проносятся хоругви, парча волнуется и сверкаетъ, тонкое рѣзное серебро дрожитъ въ синемъ воздухѣ. Кресты, сіянія, фонари, затѣмъ золоченая риза иконы съ темными ликами Богородицы и Младенца -- все это будто плыветъ надъ обнаженными головами народа". Полковая музыка играетъ "Коль славенъ"... Въ ясномъ воздухѣ гудитъ и дребезжитъ басъ дьякона, слышится пѣніе хора, относимое вѣтромъ. Толпа все приливаетъ... Вдругъ разносится въ воздухѣ женскій голосъ, изступленный, жалобный, страдающій и молящій. Но толпа движется все впередъ и впередъ. "Легкое облако пыли, пронизанное солнцемъ, колеблется между рядами березъ. Глухой шумъ будто отъ прорвавшагося потока, мѣрный топотъ десятитысячной толпы и волны клирнаго пѣнія, объединяющаго весь этотъ нестройный гулъ въ одно могучее, захватывающее движеніе -- все это близится, выростаетъ, охватываетъ и подымаетъ за собою... " Икона близко. Въ клубахъ кадильнаго дыма, колыхаясь и сверкая на солнцѣ, она рѣетъ въ воздухѣ надъ толпою. Тихое пѣніе расплывается во всѣхъ направленіяхъ, сливаясь съ ласковымъ шорохомъ и шелестомъ придорожныхъ березъ. На перекресткахъ дороги, подлѣ деревень, вокругъ иконы дѣлается настоящая давка. На просторѣ полей, у деревенскихъ часовенъ, икона становится какъ будто ближе и доступнѣе, и страждущій, болящій, немощный и скорбящій людъ охватываетъ ее одною живою волною. "Полупотухшіе глаза, скорченныя руки, изогнутыя спины, лица, искаженныя отъ боли и страданія, все это обращается къ одному центру, туда, гдѣ изъ за стекла и переплета рамы сіяетъ золотая риза и голова Богоматери склонилась темнымъ пятномъ къ Младенцу". Отъ движенія толпы икона колеблется, переливы свѣта вспыхиваютъ и угасаютъ. И вотъ, потухшіе глаза и искаженныя лица оживляются. Проносится какое-то вѣяніе, сглаживающее различные оттѣнки страданія, подводящее всѣ многоразличныя выраженія подъ одно общее выраженіе умиленія. "Я смотрѣлъ на эту картину не безъ волненія. Такая волна человѣческаго горя, такая волна человѣческаго упованія и надеждъ! И какая огромная масса однороднаго душевнаго движенія, подхватывающаго, уносящаго, смывающаго каждое отдѣльное страданіе, каждое личное горе, какъ каплю, утопающую въ океанѣ. Не здѣсь ли, думалось мнѣ, не въ этомъ ли могучемъ потокѣ однородныхъ упованій, одной вѣры и одинаковыхъ надеждъ -- великая исцѣляющая сила".

Въ могучемъ потокѣ однородныхъ упованій, одной вѣры и одинаковыхъ надеждъ -- сила, по истинѣ, великая, возвышающая, влекущая на подвигъ, заглушающая личную скорбь и горе. И этотъ могучій потокъ описанъ авторомъ съ поразительнымъ мастерствомъ... Но что особенно дорого въ этомъ описаніи, что придаетъ ему такую интеллигентную окраску, это та бьющая изъ каждой смѣлой линіи, изъ каждаго изгиба этого блестящаго поэтическаго рисунка, живая волна сочувствія, пониманія и глубокаго интереса къ движеніямъ религіозной мысли. Такъ описывать настроеніе толпы можно только тогда, когда въ глубинѣ собственнаго сердца художникъ таитъ настоящее, религіозное чувство. Такими вдохновенными, твердыми штрихами можно писать только тогда, когда вся душа художника взволнована сознаніемъ таинственной связи съ невѣдомымъ началомъ міра. И въ самомъ дѣлѣ, въ этомъ писателѣ живутъ такія нѣжныя настроенія, такія возвышенныя мысли! Въ немъ влеченіе къ невещественнымъ интересамъ прорывается подчасъ такими ослѣпительными. поэтическими молніями, цѣлымъ фонтаномъ увлекающаго краснорѣчія, во множествѣ внезапныхъ отступленій, проникнутыхъ настоящимъ лирическимъ паѳосомъ. Это писатель со всѣми задатками культуры, гуманности и свѣтлаго, непредубѣжденнаго отношенія къ разнообразнымъ интересамъ человѣческаго развитія...

Чтобы закончить нашу небольшую библіографическую замѣтку, мы передадимъ еще, въ немногихъ словахъ, содержаніе небольшого разказа г. Короленко подъ названіемъ "Черкесъ". Послѣ очерка подъ названіемъ "Ночью", гдѣ такими восхитительными, неподражаемо-невинными чертами описана психологія дѣтей, разсуждающихъ на различныя, недоступныя ихъ разумѣнію темы, это одинъ изъ самыхъ лучшихъ очерковъ въ книгѣ, по краткости, сжатости и какой-то сдержанной силѣ превосходныхъ пластическихъ выраженій. Главное дѣйствующее лицо этого очерка обрисовано немногими штрихами, но съ такою выпуклостью, такими рѣзкими, гибкими, смѣло-извивающимися линіями, что оно стоитъ передъ нами, какъ живое, во весь ростъ, изваяніемъ изъ бронзы, которое вдругъ сорвалось съ пьедестала, шагнуло впередъ и заговорило живымъ человѣческимъ языкомъ. Вы видите эту нѣсколько дикую фигуру и съ лихорадочнымъ вниманіемъ слѣдите за каждымъ ея движеніемъ. Вы слышите ея сильное, хотя и нѣсколько тревожное дыханіе, шумъ ея твердыхъ шаговъ. Она вся передъ вашими глазами -- могучая, отважная, съ ловкостью дикаго звѣря...

Суть разсказа вотъ въ чемъ. Два человѣка на одной изъ станцій, стоящей по пути въ Иркутскъ, рѣшаются ограбить черкеса, везущаго золото "продавать китайцамъ". Вотъ настала ночь, огонь угасъ въ печкѣ и люди, рѣшившіеся на грабежъ, засыпаютъ. На дворѣ слышатся порывы мятели, слышится, какъ вѣтеръ шипитъ и сыплетъ снѣгомъ въ окна. Вдругъ до спящихъ долетаетъ слабый звонъ колокольчика, черезъ минуту онъ повторяется, звенитъ яснѣе, дольше, съ короткими перерывами, и затѣмъ стукъ копытъ и звонъ колокольчика стихаютъ у воротъ. Слышно, какъ ямщики торопливо выпрягаютъ лошадей, слышенъ чей-то рѣзкій, повелительный голосъ. Чуткій Гавриловъ вскакиваетъ удивленный, взволнованный, Чепурниковъ, точно ужаленный, садится на стулъ, протираетъ глаза и шаритъ по сторонамъ рукою, ища револьверовъ. Станціонная комната въ одно мгновеніе наполнилась движеніемъ. "А на все это движеніе смотрѣлъ съ порога высокій, стройный старикъ, въ которомъ, съ перваго же взгляда, можно было узнать такъ страстно ожидаемаго и, все-таки, такъ неожиданно нагрянувшаго черкеса". Безпечно держась за ручку двери, онъ занесъ ногу на порогъ, и при этомъ вся его фигура выступила съ отчетливою рѣзкостью. Это былъ человѣкъ пятидесяти лѣтъ, съ сухимъ и жесткимъ лицомъ, въ рыжей черкескѣ, подбитой мѣхомъ, съ крутою грудью, тонкимъ cтаномъ и величавыми движеніями, обличавшими ссыльнаго горца. На тонкомъ кожаномъ поясѣ, на искосокъ, спереди висѣлъ у него красивый кинжалъ, сзади револьверъ въ кожаномъ чехлѣ. Когда свѣтъ ударилъ ему въ глаза, онъ прижмурился, какъ кошка и, увидѣвъ форменныя шинели, мгновенно отшатнулся. Затѣмъ, онъ инстинктивно выпрямился, быстрымъ движеніемъ коснулся кинжала и еще разъ острымъ, пытливымъ взглядомъ измѣрилъ всю комнату.

-- Пожалуйте вашу подорожную.

У черкеса глаза вспыхнули, какъ у тигра. Онъ вынулъ изъ кармана свернутую бумагу и кинулъ ее на столъ. Онъ держался чутко, на-сторожѣ, и когда Чепурниковъ двинулся было къ дверямъ, онъ вдругъ, выпрямившись, какъ стальная пружина, слегка отодвинулъ его локтемъ.

-- Давай!-- сказалъ черкесъ писарю, протягивая руку за подорожной.

-- Не записано еще.

-- Давай, говорю. Послѣ кончаешь.

Онъ быстро взялъ со стола бумагу. "Я невольно залюбовался имъ: его лицо было теперь повелительной строго, а движенія напоминали красивыя и грозныя повадки тигра. Черкесъ былъ въ комнатѣ одицъ и, въ случаѣ свалки, противъ него было бы трое. Но первый шагъ былъ самый страшный... " Черезъ нѣсколько минутъ онъ твердымъ шагомъ направился къ дверямъ. "Онъ шелъ легко, какъ кошка, слегка приподнимаясь на носкахъ, стройный, гибкій и напряженный. Чепурниковъ рядомъ съ нимъ казался маленькимъ и неуклюжимъ". На дворѣ мятель стихала и тройка лошадей у крыльца виднѣлась смутно, точно сквозь сѣтку. У самой тройки между черкесомъ и Чепурниковымъ завязалась легкая, мгновенная борьба, которая кончилась ничѣмъ. Чепурниковъ упалъ на землю, а черкесъ вскочилъ на повозку. Испутанныя лошади понеслись, телѣга загрохотала, за воротами послышались громкія выкрики черкеса... "Эти звуки, полные дикаго возбужденія, надолго остались у меня въ памяти, и впослѣдствіи не разъ, когда я, съ стѣсненнымъ сердцемъ, смотрѣлъ на угрюмые приленскіе виды, на этотъ горизонтъ, охваченный горами, по крутымъ склонамъ которыхъ тѣснятся лѣса, торчатъ скалы и туманы выползаютъ изъ ущелій, мнѣ всегда казалось, что этотъ дикій крикъ хищника носится въ воздухѣ надъ печальною и мрачною страной".

Не въ сюжетѣ дѣло. Вся сила разсказа въ его нервности, въ ощущеніи этого неразряженнаго электричества, накопившагося въ душной комнатѣ подорожной станціи. Сюжетъ совершенно тонетъ въ блестящемъ описаніи, въ которомъ не пропала ни одна черта оригинальной, дикой физіономіи черкеса, подстерегаемаго злоумышленниками и выходящаго изъ опаснаго положенія нѣсколькими смѣлыми, но напряженными и рискованными движеніями. Сюжета почти нѣтъ, но въ этомъ безпритязательномъ разсказѣ -- большая сила искусства, настоящій поэтическій талантъ, умѣющій оттачивать ничтожнѣйшія подробности, оживлять, одухотворять самые заурядные случаи. Въ этомъ разсказѣ намъ дорогъ темпераментъ писателя, дорога эта любовь къ литературному слову, сама себѣ довлѣющая и служащая вѣрнымъ доказательствомъ поэтическаго и художественнаго призванія.

На другихъ разсказахъ г. Короленко мы останавливаться не будемъ. Въ нихъ тѣ же достоинства, выступающія во всемъ что пишетъ этотъ богато-одаренный жанристъ и бытописатель своеобразныхъ русскихъ окраинъ.


"Сѣверный Вѣстникъ", No 7, 1893