Костомаров Николай Иванович
Черниговка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Быль второй половины XVII века.

   
   Костомаров Н.И. Казаки. Исторические монографии и исследования. (Серия "Актуальная история России").
   М.: "Чарли", 1995.
   

ЧЕРНИГОВКА

БЫЛЬ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVII ВЕКА1

   1 Содержание взято из Дел Малороссийского Приказа, хранящихся в Московском Архиве Министерства Юстиции, кн. 46, л. 221--228. Все лица" действующие в этом повествовании, выводятся с особенностями речи своего времени. Буква е за согласною по-малороссийски всегда произносится твердо как оборотное э, напр. мене = мэнэ, тебе = тэбэ.
   

I

   1676 года в июне месяце в город Чернигов воротился черниговский полковник Василий Кашперович Борковский из Батурина, куда ездил по гетманскому зову для войсковых дел. Полковник ехал в колясе, запряженной четырьмя лошадьми, а по бокам его колясы ехало с каждой стороны по верховому козаку из его собственной полковничей компании. По мосту, построенному через реку Стрижень, коляса въехала в деревянные ворота с башнею наверху, сделанные в земляном валу, окаймлявшем внутренний город или замок; бревенчатая стена; шедшая поверх всей окраины вала, носила, с первого взгляда на нее, следы недавней постройки. Удар колокола на башне возвестил о возвращении господина полковника. Коляса въехала в один из дворов, неподалеку церкви св. Параскевии, под крыльцо деревянного дома, обсаженного кругом молодыми деревцами, которые были огорожены плетеными круглыми загородками для защиты от скотины. Разом со въездом во двор полковника, спешили во двор полковые старшины -- обозный, судья и писарь, как только услышали звон на башне, возвещавший о приезде полковника. Полковник вышел из своей колясы, взошел на крыльцо и, подбоченясь по-начальнически, ожидал старшин, скоро шедших по направлению к крыльцу и уже на дороге снимавших шапки. Полковник в ответ на их поклоны чуть приподнял свою шапку, ничего им не сказал, а только смотрел на них и повернулся ко входу в свой дом. Старшины последовали за ним, неся в руках шапки. Выбежавшие из дома служители суетились около колясы и вынимали оттуда дорожные вещи. В сенях встречали полковника члены его семьи: жена, сын и две дочери. Не сказавши ни слова семье, полковник обратился к писарю и сказал:
   -- Пане пысарю! Швыдче бижы и пышы уныверсалны лысты до всих сотныкив: нехай незабаром съиздяться до Черныгова з выборными козаками из своих сотень. Поход буде. Прыпышы ще: который забарыться и не прибуде в термин, той не утече значного вийскового караня. А вас, панове судья и обозный, я покличу. Розговор з вами буде. Пан гетман ордынуе наш полк в Заднепре на Дорошенка.
   Старшины ушли. Полковник вошел из сеней в просторную комнату, уставленную по окраине стены лавками, покрытыми черною кожею, несколькими креслами с высокими спинками и двумя столами, покрытыми цветными коврами. Служитель снял с него верхнее платье. Тогда полковник поцеловался с женою, потом с детьми, которые, подходя к отцу, прежде кланялись ему до земли, а потом целовали ему руку. Полковник приказал служителю подать трубку и расселся в кресле близь стола.
   Полковница, матерая женщина лет за сорок, в парчовом кораблике на голове и в зеленой вышитой серебром сукне, спросила мужа: не прикажет ли он подать что-нибудь поесть и выпить. Полковник поморщился, сказал, что он на дороге поел, а до ужина недалеко, но потом, подумавши, попросил выпить терновки. Ему подала на подносе вошедшая прислужница. Полковник выпил, поставил серебряную чарку на поднос и спросил жену:
   -- Був кто у нас без мене?
   -- Новый воевода прииздыв, -- сказала полковница.
   -- Який же вин з виду? -- спросил полковник.
   -- Так саби чоловичок, -- отвечала полковница: -- не дуже старый, не дуже молодый; лице ему чорвони, трохи дзюбане. А кто его зна що воно таке есть! Я спытала его: чи гаразд ему домивка здалася; вин отвитыв що добра, и зараз почав сам себе выхваляты. Со мною, каже, уживетесь, бо я чоловик простый и правдывый, и з души, каже, полюбыв народ ваш малороссийский. Дай Бог, шоб вы мене так полюбылы, як я вас. Потым почав говориты по-божественному, про церквы роспытовав, хвалыв тебе, шо усердствует Божий церкви и храмы будуеш.
   -- Боны, -- сказал полковник: -- уси таки ласкави, як до нас приидуть, а обживуться -- так и не такими стануть.
   -- А я вже, -- сказала переминаясь полковница, -- и про сёго прочула не дуже добрую реч.
   -- Що таке прочула? -- спросил напряженно полковник.
   -- Говорють: через день писля того, як сюды приихав, став допытоваться, яки у нас в Черныгови есть чаривныци, и вже одну, кажуть, приводыли до его стрильци москали из тых, що тут зоставалысь писля прежнего воеводы.
   Полковник не отвечал на это ничего, как будто не слыхал того, о чем сообщала ему жена, и завел речь о другом, сообщил, что их полк посылают вместе с другими на Дорошенка понуждать его, чтоб ехал, по данному прежде обещанию, на левый берег Днепра слагать с себя гетманский сан перед князем Ромодановским и гетманом Иваном Самойловичем. Полковник изъявил сожаление, что ему не дают времени строить предпринятые здания в Чернигове и беспрестанно отрывают к другим делам. Борковский был большой охотник строиться. Много церковных зданий в Чернигове обязаны ему поправками, прибавками, а иные появлением на свет. И теперь был он озабочен постройкою братской трапезы в Елецком монастыре, поручал в свое предполагавшееся отсутствие жене наблюдать за начатым делом, вести переговоры с штукатурами и малярами и приказывал ей во всем поступать с совета отца архимандрита Иоанникия Голятовского. Во время этой беседы с женою дети находились здесь же и стояли почтительно у стены: хотя сыну пошел уже двадцатый год, а одной из дочерей семнадцатый, но они без воли отцовской не смели сесть в присутствии родителя и завести речь с ним прежде чем он сам за чем-нибудь к ним обратится. С самой женой Борковский, хотя был любезен, но постоянно серьезен и жена, применяясь к его нраву, говорила с ним так, что готова была только исполнять то, что он придумает и ей укажет.
   Во время беседы полковника с женою вошел служитель и доложил, что идет новоприбывший в Чернигов воевода. Полковник тотчас встал и пошел к дверям, в которые входил гость. Это был краснощекий, с небольшою круглою русою бородкою, невысокорослый человек, одетый в бархатный кафтан голубого цвета с большим стоячим воротником, вышитым золотом. Кафтан был застегнут на все пуговицы серебряные, грушевидные с прорезью. Воевода нес в руке шапку, сделанную наподобие колпака. Его звали Тимофей Васильевич Чоглоков. Осклабляясь, он поклонился полковнику} касаясь пальцами до земли, и сказал:
   -- Земно и низко кланяюсь высокочтимому господину полковнику! Я новый черниговский воевода, недавно прибыл в ваш город по указу царскому на уряд. Челом бьем и усердно просим любить нас и жаловать и быть к нам во всех делах милостивцем!
   И воевода еще раз поклонился, коснувшись пальцами одной руки до помоста.
   -- И к нам, недостойным царским слугам и подножкам царского престола, просим быть милостивцем и теплым заступником перед царским пресветлым величеством, -- сказал полковник, также кланяясь. -- Се моя господыня, -- прибавил Борковский, подводя к воеводе жену: -- а се мои диты, их же ми даде Бог!
   -- С боярынею твоею видались мы, -- сказал, осклабляясь, воевода: -- как приехал я в Чернигов -- первым делом было идти и тебе поклониться, а твоей вельможности тут не было, так я господыню твою милостивую видел и челом ей побил!
   Воевода, кланяясь в пояс полковнице и детям, бросил мимоходом на старшую дочь Борковского такой взгляд, в котором опытному наблюдателю можно было отгадать впечатление, какое невольно производит на записного женолюбца вид каждого смазливого женского личика.
   Жена и дети вышли. Полковник усадил воеводу в кресло и начал с ним разговор. Немного спустя вышедшая за двери пани Борковская ворочалась снова в сопровождении служанки, которая несла на серебряном подносе графин с водкою и варенье. Полковница просила воеводу отведать ее хозяйственного приготовления, так как она сама наливала водку на ягоды и сама варила варенье.
   Воевода, выпивши, по обычаю поцеловался с хозяйкою, потом, обратясь к хозяину, сказал:
   -- Воистину видимо благословение Божие на доме твоей вельможности! Жена твоя, яко лоза плодовитая, и дети твои, яко гроздие вокруг трапезы твоея!
   -- А у твоей милости, господин воевода, с собою здесь хозяйка? -- спросил полковник.
   -- Нету, -- отвечал воевода: -- молодым было родители меня женили, да жена, проживши со мною три года, померла.
   -- Что ж? Господин воевода еще не стар. Может быть, пошлет Бог другую супружницу, -- сказал полковник.
   -- Я тебе доложу, господин вельможный полковник, вот как, -- говорил с многозначительным постным выражением лица воевода: -- Я точно еще не стар, да познал тщету земного жития. О душевном спасении хочу мыслить, а не о телесных сластех.
   Полковник бросил жене недоверчивый взгляд и спросил воеводу.
   -- Твоя милость у нас в Гетманщине перво на воеводстве, или были прежде еще в каком нашем городе?
   -- В малороссийских городех пришлось быть в первый раз у вас в Чернигове на воеводстве, а в Слободских полкех был воеводою в Харьковском полку в городе Чугуеве; там немного узнал я ваших людей. И скажу твоей вельможно-сти по душе: так полюбил ваш народ, что жалею, зачем не родился вашим человеком! Такие у вас добрые, богоугодные люди, от них же первый и наилучший господин полковник черниговский: об нем далеко слава идет. И в Москве все говорят про то, как он усердствует о благолепии церквей Божиих и как ко всему священному делу навычен и охочен.
   -- Я последний и найхудейший от многих, -- сказал Борковский. -- Трудимся в поте лица своего, по Божией воле, да в день судный заступление имамы от Пресвятыя Богородицы.
   -- Был я, -- говорил воевода: -- у преосвященною Лазаря и у отца архимандрита Иоанникия и у отца игумена Зосимы. Какие это честные особы! Какие умные, сведущие философы! Истинно у нас в Московской земле таких не сыщешь, хоть всю землю исходи. И они в един глас про вельможность твою доброе слово говорят, да величают честность твою.
   -- Держимось на свете молитвами оных богоугодных мужей! -- сказал Борковский.
   Вошел полковой писарь с бумагами.
   -- Уже напысано? -- то добро, бо к спиху надобно! Всим сотныкам?
   -- Всим, -- отвечал писарь.
   Полковник закричал, чтоб ему подали "каламарь" и подписал один за другим шестнадцать приказов сотникам Черниговского полка. Писарь, забравши бумаги, ушел. Вслед затем служитель доложил, что у крыльца дожидается сотник черниговской сотни. Борковский приказал позвать его.
   Вошел молодой, лет тридцати, мужчина, статный, белолицый, черноусый, с высоким открытым лбом, с большими глазами. Это был тогдашний сотник черниговской полковой сотни Булавка. Поклонившись полковнику, он обвел большими глазами вокруг себя и на мгновение остановил их на госте, как будто желая спросить полковника: можно ли при нем говорить о том, зачем пришел; потом, успокоившись от раздумья, начал полковнику говорить:
   -- Вашои вельможносты прийшов спытать: будеть доход, як зараз прийшов лыст от твоей вельможносты; чи можно мени оставить в городи и не брать в поход швагра мого козака Молявку-Многопиняжного, бо вин заручився и ему треба весильля грать?
   -- Того нияк не можно! -- сказал строго полковник: -- колы твого швагра зоставыть за-для весильля, то други козаки почнуть соби просыты, абы их зоставылы. Кто за-для весильля, кто за-для похорон, а кто выгада соби инше що-небудь... Не позволю: не прохай! Нехай твий швагер пидожде; вернеться с походу -- тоди и весильля справит. Де твий швагер заручився?
   -- У козака Пилыпа Куса, -- сказал сотник: -- одыныця дочка у батька. Колы жодною мирою не можно зоставить мого швагра, так чи не можно тепер у Петривку повинчать его, а весильля справлять тоди вже як Бог дасть с походу вернуться.
   -- То вже не наше козацьке дило, а церковне, -- сказал полковник. -- Нехай просыть владычнёго розришеня у преосвященного Лазаря, а я, полковнык, от себе протывносты не маю. Нехай соби винчаються, колы владыка дозволыть. Тильки мы в поход выступаем в недилю, а писля, завтра субота. Швагер твий мусыть буты в походи.
   -- Как? Разве это у вас можно?. -- заметил воевода.-- Вы, кажись, православного закона! Как же это? В Петров пост свадьбу праздновать?
   Полковник отвечал:
   -- Власне забороняеться в постны дни свадебное пиршество -- весильна гулянка, по-нашому, -- а шоб совершить обряд церковный -- на те потрибно тильки розришеня архиерея; аще архиерей знаеть, що праздныка весильного и гулянки в пист не буде, то и розришыть. У нас, господын воевода, такий есть обычай от дидив и прадидив, шо муж с жоною сожительствуют и уважаються перед всим свитом в брачному союзи, або як у нас говорыться в малженсьтви тильки с того часу, як справыться весильля у молодой и у молодого, по-нашому звычаю, як воно ведеться в народи нашом, а до тыеи поры молода ходыть як дивыця и головою свитыть, и нихто ии за мужатую невисту не уважае, аж поки на висильли не покрыють. Тым-то у нас архиерей можеть розришиты винчаня у пист, абы тиль-ки знав, що до кинця посту не будуть справоваты весильля, В продолжении этой объяснительной речи сотник Булавка стоял, потупивши голову, но изредка с любопытством бросал взгляды на воеводу, а тот жадно слушал полковника.
   -- Странные для нас, русских московских людей, дела рассказываешь ты, господин полковник, -- сказал воевода. -- Такого ничего не делается у нас в Московской земле. Однако, и то справедливо говорят добрые люди: что город, то норов, что край, то свой обычай. Греха тут, я думаю, нет. У вас исстари так повелось, а у нас не так, а вера у нас все-таки одна остается, хоть, видишь, вон что у вас архиереи разрешают, а у нас никто к архиерею об этом и просить не посмеет пойти. У вас, -- прибавил он, обращаясь не к хозяину, а к сотнику: -- и при венчаньи может быть такое твориться, чего у нас нет?
   -- Не знаю, -- отвечал Булавка: -- я в Московщини не бував и не бачив, як у вас там диеться.
   -- Непременно пойду в церковь как будет венчаться козак, шурин этого сотника, -- говорил воевода, обращаясь к Борковскому. -- Прикажи, господин полковник, меня известить, я пойду!
   -- Сам с твоею милостию пойду! -- сказал Борковский.
   Сотник хотел уходить, но полковник приказал ему остаться. Воевода понял, что полковник имеет сказать сотнику нечто наедине, попрощался с хозяином и, провожаемый им в сени, ушел в свой двор, отстоявший от полковничьего саженях во сто.
   Воротившись опять в комнату, Борковский сказал:
   -- Пане сотнику! Узнай ты мени, яку се чаривныцю клыкав до себе сей воевода, як кажуть.
   -- Мени узнавать сёго не приходыться, вельможный пане, -- сказал Булавка: -- бо я вже знаю. Приходыла до его Феська Билобочиха, а приводыв ей стрилець Лозов Якушка. А зачим ей звано, того не знаю.
   -- Поклич ей зараз до себе, а як прийде -- пришлы с козаками вартовыми до мене, -- сказал полковник.
   Сотник быстро ушел. Борковский велел позвать обозного, судью и писаря, разговаривал с ними о делах полковых и о походе. Наконец, служитель доложил, что козаки привели бабу Белобочиху.
   Обозный, судья и писарь при этом имени разом засмеялись.
   -- Що вы, панове, смиетесь? -- сказал со строгим видом полковник.
   Судья сказал:
   -- Выбачай, вельможный пане, либонь яка справа точыться соромотна. Баба та Билобочиха видома сводныця в Черныгови!
   -- Эге ж! Добре, панове, що вы лучилысь, -- сказал Борковский: -- Увийдите у другий покой, и слухайте там, що стане казать мени ся Билобочиха.
   Обозный, судья и писарь вошли по указанию хозяина в другую комнату, следовавшую за тою, где происходила беседа. Ввели козаки бабу Белобочиху. То была низкорослая, с короткою шеею женщина лет пятидесяти, с маленькими простодушными и вместе лукавыми глазками.
   Полковник подошел прямо к ней с очень строгим и суровым видом и сказал:
   -- Бабо! Чаклуеш! Чаривнычуеш! Людям шкоды робыш! Ось я тебе пошлю до владыки, щоб на тебе епитемью наложыв, да в манастырь на працю заслав рокив на два бо й на довгше.
   -- Я никому шкоды не дияла! -- говорила баба, перекачивая голову и отважно глядя на полковника: -- А коли кто поклыче пособыты в який болисти, то не одмовляюсь, и твоя мылость колы позовеш, то прийду и все подию, що можно и як Бог пособыть.
   -- Брешиш! -- сказал полковник: -- Чого ты ходыла до воеводы.
   -- А присылав звать, тым и ходыла, -- сказала Белобочиха.
   -- А повишо присылав за тобою? Чого от тебе хотив? -- спрашивал полковник.
   -- Та, -- запинаясь, говорила баба: -- казав про свою якусь хворобу, а я-таки гаразд не второпала, шо вин там по-московськи мени казав; я ему отвитыла -- ничого не знаю, да й пишла от его.
   -- Брешиш, бабо! -- сказал полковник: -- Не за тым тебе звано, не те воевода казав тоби, не такий ты ему отвит дала. Эй, козаки! -- обратился полковник к тем козакам, которые привели Белобочиху: -- Выведить сю бабу на двир да й сполосуйте ий спыну дротянкою-нагайкою.
   -- Пане вельможный! -- вскричала Феська. -- Я не стану доводыть себе до нагайки. Скажу и без ней. Воевода пытав мене, чи не можно добуть ему дивчыну красовыту, бо, каже, одынокий я чоловик, скушно спаты, таку, каже, дивку, щоб до его у нич ходыла.
   -- А ты ему що на те сказала? -- спросил полковник.
   -- Я сказала, не знаю... За таке дило ныколи не бралась! -- отвечала Белобочиха.
   -- Брехня! Не те ему ты отвитыла! -- сказал Белобочихе полковник, потом, обращаясь к козакам, присовокупил: -- Покропить ий нагайкамы плечи!
   -- Пане вельможный! -- закричала Белобочиха.-- Змылуйся! Всю правду скажу, тильки не выказуйте мене воеводи; вин мене тоди з свита сжене, бо вин звелив никому того не выявлять!, що мени казав.
   -- Мое полковныцьке слово, що не скажу, -- отвечал полковник. -- И быты не буду, абы тильки правду сказала. Говоры, да не тайся! Що отвитыла? На яку дивку указала?
   -- Отже всю правду повидаю, -- сказала Феська: -- пытав мене воевода: яка тут у Черныгови красовытийша дивка? А я ему сказала, що як на мое око, так нема крас-чои над Ганну Кусивну, що отсе, як кажуть, просватана за козака Молявку. А воевода каже: где бы мени ии увыдить? А я ему кажу: а где ж? У церкви. А вин казав, щоб я узнала, у який церкви буде та дивчына, так вин туды пий-де, щоб ии повыдаты. От и все. Бильш розмовы у мене с воеводою не було. От вам хрест святый! -- и Феська перекрестилась.
   Полковник, разговаривая с кем бы то ни было, по выражению глаз и по звуку речи отлично умел узнавать: правду ли ему говорят или ложь. На этот раз он заметил, что Белобочиха не лжет, и от ней он более ничего не добивался, а потому и отпустил. Феська убежала во всю старческую прыть, довольная тем, что избавилась от грозившей ее плечам "дротянки".
   -- Чулы, панове! -- спросил полковник вышедших из другого покоя старшин.
   -- Чулы, все чулы! -- был ответ.
   -- Так мовчыть поки до часу, а як час прийде, тоди мы заговорым и може прыгодыться те, шо тепер чулы!
   

II

   Много цветов в садах зажиточных козаков, а между цветами нет ни одного такого, как роза. Ни крещатый барвинок, ни пахучий василек, ничто не сравнится, как говорит народная песня, с этой розою, превосходною, прекраснейшею розою. Вот так же много красных девиц в городе Чернигове и ни одна из них не сравнится с Ганною Кусивною -- дочерью козака Пилииа Куса. Много писателей восхваляло в своих описаниях красоту женскую, так много, что если бы собрать все, что написано было в разных краях и на разных языках о женской красоте, то никакого царского дворца не достало бы для помещения всего написанного по этой части. Но правду сказать, если б стало возможности прочитать все написанное о женской красоте, то едва ли много оказалось бы там такого, что было бы выше одной истинной красавицы, существующей не в книгах, а в природе.
   По этой-то причине мы не станем изображать красоты Ганны Кусивны, а скажем только, что в течение трех лет оного времени в Чернигове, кого бы ни спросили: кто из девиц черниговских всех красивее -- все в одно сказали бы, что нет красивее Ганны Кусивны; не сказал бы разве тот, кто уже полюбил другую девицу, так как всегда для влюбленного никакая особа женского пола не кажется прекраснее предмета его любви. Само собою разумеется, много было желавших получить ее себе в подруги жизни -- и как же должен был казаться счастливым тот, кому обещала красавица свое сердце! Эта завидная для многих доля выпала козаку Яцьку Феськовичу Молявке-Многопеняжному.
   Ходит красавица в своем рутяном садочку, молодец подстилается к ней пахучим васильком, крещатым барвинком: ясным соколом пробирается молодец сквозь калиновые ветви, поймать хочет пташку-певунью, унести ее в свое теплое гнездышко. Вот сквозь ветви зеленых дерев блестит полуночное небо с бесчисленными звездами, всходит ясный месяц и полюбилась ему одна звездочка паче прочих, и* месяц гоняется за нею, хочет схватить звездочку в свои объятия. А молодец Яцько Молявка-Многопеняжный посреди многих девиц черниговских полюбил паче всех прекрасную Ганну Кусивну и хочет ввести ее хозяйкою под свой, домашний кров.
   А в хате козака Пилипа Куса при свете лампады сидит пожилая Кусиха со свахою и с молодою дочерью Ганною. Они дожидаются старого хозяина козака Куса с его молодым нареченным зятем; вместе отправились они к владыке Лазарю Барановичу и воротятся с приговором судьбе Ганны Кусивны. С нетерпением мать и дочь прислушиваются к каждому звуку за окнами, за стенами хаты, на дворе и на улице, мало говорят между собою -- все только слушают. Вот наконец, заскрипели ворота, кто-то въехал во двор. Ганна бросается к окну, вглядывается во двор, озаренный лунным светом, и в тревоге восклицает: -- "матинко, се наши!"
   Вошли в хату козак Пилип Кус и козак Яцько Молявка-Многопеняжный.
   Познакомимся теперь с обоими поодиночке.
   Пилип Кус был козак лет сорока слишком, плечистый, белокурый, с лысиной на передней части лба; в его волосах чуть пробивалась седина. По отсутствию морщин на лице и по веселым спокойным глазам проницательный наблюдатель мог понять, что жизнь этого человека проходила без больших потрясений и без крупных несчастий. В самом деле, за исключением немногих неприятностей, без которых вообще не обойдется земное бытие, этому человеку выпала такая доля, какую в тогдашней козацкой Украине мог иметь далеко не всякий козак. Родился Кус в Чернигове, где и теперь проживал, родился в семье не очень богатой и не очень бедной; у Кусова отца, как и у Кусова деда всегда было, что съесть и выпить и во что одеться, и нищему подать Христа ради. И у нашего Куса жизнь повелась точно так же. Раза три приходилось ему ходить в поход с прочими козаками своего полка, но ранен он не был ни разу; только навела было на него скорбь смерть его тестя козака Мурмыла, убитого в схватке с поляками. Но ведь это что за несчастие в козацком быту, когда каждый козак с детства привыкает к мысли потерять в бою кого-нибудь из близких или самому положить голову! Пилип женился лет двадцати от роду, взял в приданое за женою кусок земли в Седневской сотне дней в тридцать, и жил с женою в полном согласии. У него, кроме жениной земли, был верстах в восьми от Чернигова еще и отцовский участок, с рощею, где стояла его пасека, и было у Куса довольно земли, так что Кус землю свою отдавал другим с половины. У Кусов было четверо детей, но трое умерли в младенчестве: уцелело четвертое дитя, дочка Ганна, которую теперь собирались родители отдавать замуж.
   Жених Ганны Кусивны происходил от предков не из козацкого рода и был захожим человеком в Чернигове. Дед его Федор Молявка жил в Браславе и отдавал деньги в рост: за это какой-то дьячок приложил ему кличку Многопеняжный, и такая кличка привилась к его роду. Сыновья Федора наследовали, вместе с этой кличкой, любовь к отцовскому промыслу и возбуждали своею алчностью слух о несметном своем богатстве. Козацкий гетман Павло Тетеря, нуждаясь в деньгах, прицепился к одному из них -- Феську Федоренку, требовал от него денег; Фесько, расставшись поневоле с тем, чего нельзя было укрыть, клялся всеми святыми, что у него более ничего нет, но Тетеря подверг его пытке, от которой Фесько и умер. Скоро, однако, Тетеря был разбит Дроздом и выгнан из Украины. Но Дрозду нужны были деньги так же, как и Тетере, и Дрозд принялся за вдову Феська, взмылил ей спину нагайками, допрашивая, куда запрятаны у ней мужнины деньги, не добился признания и посадил ее в тюрьму. Через месяц после того Дрозд был разбит Дорошенком, отведен в Чиги-рин и там расстрелян. Вдова Феська освободилась из тюрьмы, но опасалась, чтоб и Дорошенко не стал делать с нею того же, что делали Дрозд и Тетеря; она поспешила выкопать из-под земли зарытые мужем червонцы и вместе с сыном и дочерью ушла на левую сторону Днепра. Два брата Феська еще прежде перебрались туда с женами и где-то поселились в Слободских полках, куда, как в обетованную землю, стремились тогда переселенцы с правого берега Днепра. Вдова Феська Молявки-Многопеняжного не пошла слишком далеко искать новоселья, а по совету родных своих приютилась в Чернигове, выпросила себе место для двора и там построилась, как следовало. Дочь ее вышла замуж за Булавку, который потом сделан был сотником Черниговской полковой сотни, а сын, который был моложе сестры своей несколькими годами, отдан был в обучение чтению и письму, а потом записан в козаки. Грамотность была далеко не повсеместна между козаками, однако уже уважалась, и Молявка-Многопеняжный, через то уже, что умел читать и писать, мог надеяться повышений в козацкой службе. Ему был двадцать второй год от роду, когда он увидал Ганну Кусивну и задумал на ней жениться. Яцько был под пару Ганне, -- чернобровый, кудрявый, становитый, писаный красавец и не беден, как говорили; кроме двора, у него никакой недвижимости в Чернигове не значилось, но слухи носились, что у его матери были деньги, а сколько было денег примерно, того не говорил никто, и сам сын не в состоянии был сказать. Несчастия, перенесенные его матерью из-за денег, сделали ее скупою и скрытною. Кто бы с нею ни заводил разговор, она первым делом хныкала и жаловалась на сиротство, беспомощность и бедность и каждому рассказывала, как у ее мужа отнял деньги и самого замучил Тетеря. Когда сын объявил матери, что замыслил жениться, мать сперва не слишком желательно приняла эту новость, но не стала сыну перечить, когда узнала, что Кус -- козак не бедный и дочь у него единственная. Мать Молявки-Многопеняжного отправилась в гости к Кусихе и скоро сошлась с нею; всегда веселая, спокойная, добродушная Кусиха хоть кого могла привязать к себе. Обе старухи были вместе, когда Кус и Молявка-Многопеняжный вошли в хату.
   -- А ну що? -- спрашивала бойкая, словоохотливая и привередливая Кусиха: -- Чи с перцем, чи с маком?
   -- По-нашому сталось. Чого ходылы, те и добулы! -- сказал торжествующим тоном Кус. -- А чи съусим по души те буде нашому коханому зятеви, про те его вже спытайте.
   -- Не оставляють весильля грать? -- спрашивала Молявчиха-Многопеняжная.
   -- Ни за що! -- сказал Яцько. -- Полковнык аж розсердывся, гризно глянув на мене и проговорыв: колы станете докучать, то не дозволю тоби и оженыться.
   -- Ну як-таки вин не дозволыть? Где такий закон есть, щоб не дозволыв женыться полковнык козакови? -- говорила мать.
   -- С пансьтвом не зволодаеш, -- сказал Молявка. -- Що каже пансьтво, нам те и робыты, бо як не послухаеш, то що з того буде? Тоди хоч зарани пьятами накиваты треба, а колы на мисти зостанешься пид панським региментом, то пан колы не тым, то другим тебе дошкуля! От и мени так: ты, каже, в выбори стоиш запысаный! А -я кажу: се колы твоей милосты ласка буде, так вельможный пан може... и не договорюю, тильки кланяюсь нызько. А вин зу-пыныв мене, та й каже: що може вельможный пан, про те не тоби розважаты, бо еси ще молодьгй, а вельможному панови те не подобаеться, щоб ты зоставався тут, а хоче пан, шоб ты з иншими выбирными йшов у поход! А що ж? Мае свою рацию. Скачы, враже, як пан каже!
   -- Правда то правда, сыну! -- подхватил Кус. -- Подначалне дило наше. Повыннисьмо слухаты владзы. От, прикладом, хоч бы и я! Мене вже давно не впысують в выборы, а сдумалось бы так пансьтву, сказалыб: иды, Кусе, и Кус, чи хоче, чи не хоче, а мусыть йты.
   Молявка подсел к невесте и начал с нею говорить почти шепотом, так что другим не слышно было речей его. Невеста, слушая его речи, то улыбалась, то кивала одобрительно головою. Впрочем, если б и можно было слышать их разговор между собою, то передавать на бумагу разговоры между женихом и невестою довольно трудно. Бывает, в таких разговорах бессвязница, а они все-таки бывают кстати и доставляют приятность тем, которые их ведут. Кусиха вышла из хаты, потом воротилась уже в сопровождении наймички; обе несли скатерть, оловянные тарелки, ножи, ложки, хлеб и водку в склянице. Постлали скатерть, поставили на ней "пляшку" с водкой и положили хлеб. Тогда наймичка вышла в другую хату, находившуюся через сени, в которой обыкновенно топилась печь и готовилась ества, а хозяйка просила всех садиться за ужин, сама же из шкафа, стоявшего направо от порога, вынула серебряные чарки и поставила на столе.
   Выпили по чарке настойки, заели хлебом и оселедцем. Найми