Краснова Екатерина Андреевна
Два мира

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Повесть из римской жизни первых времен христианства.
    (Переделка для юношества романа кардинала Уайсмена "Фабиола")

Екатерина Андреевна Бекетова (Краснова).
Два мира

Повесть из римской жизни первых времен христианства.

Родителям и воспитателям

(Несколько слов о происхождении повести "Два Mиpa")

   Предлагаемая юным читателям повесть "Два Mиpa" переделана из того же самого сочинения, которым воспользовалась известная писательница г-жа Евгения Тур для своих "Катакомб". "Катакомбы" выдержали уже несколько изданий, и книга эта давно пользуется вполне заслуженною прекрасною репутацией. Переделка г-жи Евгении Тур есть не что иное, как очень близкая передача сочинения кардинала Уайсмена, -- сочинения, переведенного с английского на все европейские языки.
   В Англии уже давно возникло общество, поставившее себе целью издавать и распространять популярные книги религиозного направления, но в художественной форме. Когда это общество обратилось за советом к уэстминстерскому архиепископу, кардиналу Уайсменy, он не только одобрил план, но даже принял деятельное участие в его исполнены. Он посоветовал составить целую серию беллетристических рассказов, в которых предположить изобразить быть христианской Церкви в различные эпохи ее существования, и первый рассказ этой серии -- "Церковь в катакомбах" -- написал сам, чтобы пояснить свою мысль на деле.
   Литературным дарованием прелат не обладал, писал он свою повесть понемножку, между делом, но написал ее с любовью, от всего сердца.
   Прием для своей работы он употребил довольно оригинальный: задавшись целью изобразить быт христианской общины в первые три века ее существования, он взял "Жития" нескольких святых мучеников, связал их вместе одною общею историческою нитью, окружил соответствующею обстановкой и прибавил немного археологических сведений. Для диалогов же он пользовался отчасти требниками. Весь этот материал, согретый христианским чувством и горячею верой почтенного прелата, составил прекрасную книгу, которая и до сих пор читается с увлечением детьми и подростками всех европейских народов.
   Но повторяем: кардинал не обладал литературным дарованием, и рассказ его слишком часто сбивается на католическую проповедь или элементарный урок археологии и истории Церкви, а потому страдает длиннотами и отступлениями, затягивающими ход действия и ослабляющими интерес книги. Цель настоящей переделки (для которой мы воспользовались французским переводом Ришара Вио, случайно оказавшимся под рукою) именно в том и заключалась, чтобы очистить книгу от этих недостатков и придать ей, по возможности, более литературную форму. Вся фабула рассказа, все действие и главные действующие лица сохранены. Если же в новом своем виде повесть прочтется легко, без утомления, которое испытывалось при чтении некоторых мест оригинала, цель наша будет достигнута.

Е. Б.

ДВА МИРА.

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть царство небесное (Матф. V, 10).

Глава I.
Сын мученика.

   Солнце уже начинало склоняться к западу, жара спадала, и масса гуляющих направлялась к садам Цезаря и Саллюстия, чтобы насладиться чудным сентябрьским вечером и поболтать со ветреными знакомыми о городских новостях. В это время дня все обширное Марсово поле с его великолепными садами и общественными постройками было полно отдыхающими или просто праздными людьми. Все дневные занятия были окончены, лавки заперты, школы закрыты, и потому прохожие с некоторым удивлением провожали глазами стройного юношу, который возвращался из школы в такой необычайный час в сопровождении старого вольноотпущенника, несшего за ним свертки пергамента. Коротенькая туника, едва спускающаяся ниже колен, и золотая булла (Булла -- золотой шарик, который римские дети носили на шее.), висевшая у него на шее, показывали, что он еще не вышел из отроческого возраста. И, действительно, ему было всего только четырнадцать лет, хотя он был высок и строен не по летам. Его красивое, открытое лицо поражало благородством очертаний; большие темные глаза светились умом и смелостью; черные вьющиеся волосы падали грациозными кудрями на высокий лоб. Он шел так быстро, что старик едва за ним поспевал; видно было, что он очень торопится. Приблизившись к большому дворцу простой и строгой архитектуры, как и большинство патрицианских домов, он остановился у входа, увенчанного гладким портиком, и громко ударил в дверь, которая была немедленно отворена рабом. Юноша переступил через порог, на котором красовалась обычная мозаичная надпись "Здравствуй" и быстро прошел в атриум. Постукивая сандалиями о мраморные плиты, он осмотрелся кругом, точно ища кого-то глазами. После яркого дневного света глаза его не сразу различали привычную обстановку, так как имплувиум (Impluvium -- квадратное отверстие в потолке атриума, или первая комната римского дома. Под этим отверстием находился квадратный бассейн с фонтаном, окруженный колоннами.) был затянут такою темною материей, что пропускал очень мало света. Фонтан журчал, как всегда, обдавая свежими брызгами роскошные цветы, благоухавшие вокруг бассейна в мраморных вазах; колонны и статуи белели в полумраке; пышное ложе и столики драгоценной работы, уставленные дорогими чашами, статуэтками и всевозможными изящными вещицами, стояли под портиком, но атриум был пуст. Юноша поспешил в следующую комнату. Она была вымощена плитами из разноцветного мрамора и разукрашена фресками и позолотой. Освещалась она также сверху, как и атриум, но здесь потолок был затянут более светлой тканью, и лучи заходящего солнца проникали сюда свободнее, так что в комнате царствовал мягкий и приятный свет. Колоннада из драгоценного фригийского мрамора поддерживала потолок.
   Тут сидела хозяйка дома, Люцина, пожилая матрона с прекрасным, печальным лицом, обрамленным пышными волосам уже подернутыми пробивающейся сединой. Ее одежда и головной убор поражали своею необычайною простотой среди окружавшей ее роскошной обстановки. Гладкая белая туника с пурпуровою вдовьею каймой и темное покрывало, слегка наброшенное на прекрасные волосы, составляли весь ее наряд. Единственная драгоценность, которая нарушала его строгую простоту, была спрятана под туникой, и о присутствии ее можно было догадаться только по тоненькой золотой цепочке, надетой у нее на шее.
   А между тем руки ее были полны жемчуга и драгоценных камней, оправленных в золото. Она выбирала их из дорогих ящичков и шкатулок, расставленных на столе перед нею, и унизывала этими драгоценностями полосу золотой парчи, по которой выводила искусные узоры.
   Но это занятие не могло отвлечь ее от того заметного беспокойства, с которым она постоянно оглядывалась то на входную дверь, то на клепсидру (Водяные часы), стоявшую на маленьком столике. Заслышав шаги в атриуме, она оставила свое вышивание и быстро встала с места навстречу входящему юноше.
   -- Отчего ты так поздно сегодня, мой Панкратий? -- воскликнула она, как только он вошел в комнату. -- Надеюсь, с тобою не случилось ничего неприятного?
   -- Нет, нет, уверяю тебя, милая мать.
   Матрона с нежностью поцеловала сына, но ее лицо сохраняло все то же озабоченное выражение.
   -- Так ничего? -- повторила она. -- Я вижу по твоему лицу, что с тобою случилось что -- то особенное. От меня ничего не скроешь.
   -- Нечего делать, расскажу все! -- сказал Панкратий. -- Боюсь, что ты будешь беспокоиться.
   -- Я так и знала! -- воскликнула Люцина. -- Ну, что же такое случилось? Говори скорее!
   -- Сразу всего и не расскажешь... Это был удивительный день! Во-первых, я получил первую награду за сочинение. Кассиан задал нам необыкновенно интересную тему: Истинный философ должен быть всегда готов умереть за истину. Все мои товарищи написали холодные, скучные рассуждения, да и не удивительно... Какое у них понятие об истине? За какие убеждения им умирать? Но зато какая это благодарная тема для христианина! Можешь себе представить, с каким жаром я принялся за свое сочинение! Я вспомнил все, чему ты меня учила и словом и делом; вспомнил, что отец мой умер за христианскую веру, и ты не поверишь, как это меня одушевило. Но когда пришла моя очередь читать сочинение, я понял, что сам себя выдал... В пылу увлечения я и не заметил, как сказал христианин вместо философ, вера -- вместо истина... В первый раз Кассиан вздрогнул, но я не обратил внимания: когда же я повторил свою ошибку, он неспешно наклонился ко мне и прошептал: "Берегись, дитя мое, тебя могут услышать враги!"
   -- Как! -- удивилась Люцина. -- Так Кассиан -- христианин? Я отдала тебя к нему в школу потому, что он всем известен своею высокою нравственностью и ученостью: но о том, что он христианин, я и не подозревала... Мы живем в такие опасные и тяжелые времена, что нам поневоле приходится скрываться друг от друга. Если бы Кассиан открыто исповедывал свою веру, его школу давно бы закрыли. Что же дальше? Надеюсь, что его опасения не подтвердились?
   -- Боюсь, что да. Я сам заметил, с какою ужасною ненавистью смотрел на меня Корвиний, и как он кусал себе губы от злости, когда другие товарищи восхищались моими сочинением.
   -- Какой Корвиний, и за что он тебя так ненавидит?
   -- Это самый старший ученик в нашей школе и, вместе с тем, самый тупой и неспособный. Он меня всегда почему-то не любил.
   -- Ну, что же дальше? Уж не вышло ли у вас какой-нибудь ссоры? -- спросила матрона с беспокойством.
   -- Ты угадала! Отчего я и опоздал... Как только мы вышли из школы, он обидел меня при всех товарищах. Подошел ко мне и говорит: "Слушай, Панкратий: сегодня наш последний день в школе, и потому здесь (он почему-то сделать особенное ударение на этом слове) мы с тобою больше не встретимся. А между тем, у нас с тобою накопилось много старых счетов: пора нам их свести! Ты всегда любил выказывать над нами свое превосходство и почему-то считал себя лучше других. Вот и сегодня тоже! Ты думаешь, я не видел, какие презрительные взгляды ты на меня бросал, когда читал свое напыщенное и глупое сочинение? Могу тебе сказать, что я заметил в нем такие вещи, за которые ты, наверно, ответишь! Ты знаешь, что мой отец -- префект (тут Люцина заметно вздрогнула). Я от него слышали, кое- что, что тебя близко касается... А теперь мне хочется хорошенько отомстить тебе за свои личные обиды: давай драться!"
   -- Что же ты ему отвечал? -- воскликнула мать.
   -- Я отвечал, как можно спокойнее, что никогда и не думал его обижать или подавлять своим превосходством, и не считаю себя лучше других. А драки не люблю и драться я ни за что не буду. Тут он начал надо мною смеяться, называть меня трусом... Вокруг нас столпились все остальные товарищи, и я отлично видел, что все против меня. Они непременно хотели, чтобы мы дрались. Но я решительно от этого отказался и хотел уже уходить домой, как вдруг Корвиний громко закричал: "Нет, ты от меня так не отделаешься. подлый обожатель ослиной головы!" (Язычники думали, что христиане поклоняются ослиной голове.) И тут же ударил меня по лицу со всего размаха, так что я пошатнулся!
   Панкратий задыхался от волнения.
   -- Так во мне все и закипело! -- продолжал он прерывающимся голосом. -- Я почувствовал, что мне ничего не стоит с ним справиться в эту минуту... И мне тем больше хотелось ему отомстить, что товарищи хохотали и радовались моему унижению. Во мне проснулись самые злые, самые скверные чувства... Мне кажется, что я никогда не испытывал ничего подобного. Уверяю тебя, что мне пришлось вынести настоящую боpьбу, чтобы сдержать свой гнев!
   -- Но ты сдержался? -- проговорила мать дрожащим голосом.
   -- Да, Господь мне помог сладить с собою! Я вспомнил, что Он велит прощать и любить своих врагов, и поскорее протянул руку Корвинию и сказал емy, что прощаю его от всего сердца. Тут пришел Кассиан, который видел все издали. Как только он подошел к нам, все разбежались. Я попросил его не наказывать Корвиния, и он обещал исполнить мое желание. Видишь, не правду ли я те6е говорил, что сегодня необыкновенный для меня день!
   Вместо ответа Люцина нисколько раз молча поцеловала сына и глубоко задумалась. Между тем, солнце закатилось, и в комнате стало совсем темно. Вошла старая служанка и тихонько зажгла многочисленные лампы на бронзовых и мраморных подставках. Панкратий видел, что мать занята своими мыслями, и тоже молчал. Он чувствовал, что не возбудил никакого недовольства своими рассказами, и что она задумалась о чем-то более важном и серьезном, чем события этого дня.
   И было о чем задуматься... Сын, которого она воспитывала с такою нежностью и заботливостью, вырастал, и она чувствовала, что может им гордиться. А между тем что ожидает его впереди? Неужели та же самая участь, какая постигла его отца? Неужели и сына потеряет она так же, как потеряла мужа? Все, что сейчас рассказал ей сын о намеках и угрозах Корвиния, подняло целую бурю тревог и опасений в ее груди. Конечно, велика слава мученика, и, как восторженная христианка, она была готова пожертвовать даже своим сыном ради веры Христовой!... Может быть, он погибнет, но зато он, ее дорогой сын, возвеличит имя Господне и стяжает себе мученический венец на небесах!
   Панкратий не узнавал своей матери. Безграничная любовь и нежность, с которыми она на него смотрела, были ему знакомы и привычны. Но, кроме того, во взгляде ее сияло чудное вдохновение и восторженная решимость, которые преображали земную женщину в ангела. Повинуясь какому-то безотчетному чувству, он тихо опустился на колени.
   -- Сын мой, -- заговорила она в сильном волнении, -- ты сказал правду: сегодня великий день для нас обоих! Ты кончил свое школьное воспитание и вышел из детского возраста. Но, кроме того, ты доказал мне сегодня, что не только по внешности, но и на деле, ты перестал быть ребенком и мыслишь, и чувствуешь, как разумный человек. Я старалась сделать из тебя настоящего христианина и радовалась, когда видела, что это мне удается, что в твоем сердце крепнет твердая вера и христианское милосердие, что тебя не влечет ни к роскоши, ни к пустым удовольствиям, что ты научаешься все больше и больше любить Бога, любить добро и ближних. Но сегодня я убедилась, что ты дорос до понимания самого высокого христианского подвига! Я знаю, сколько в тебе прямоты и искренности. Ты бы не стал так горячо доказывать, что христианин должен быть готов умереть за веру, если бы ты этого не думал и не чувствовал.
   -- Я это думаю и чувствую всем сердцем!
   -- Значит, ты думаешь и чувствуешь, как твой отец! Хочешь ли ты быть на него похож, мой Панкратий?
   -- Я постараюсь об этом, милая мать! -- восторженно воскликнул юноша. -- Я буду стремиться к тому всеми силами. Одно воспоминание об его мученической смерти наполняет мою душу благоговением и восторгом.
   -- Да, ты больше не ребенок! -- промолвила Люцина. -- Сними же свою буллу, символ детства; взамен ее я дам тебе нечто другое, на что ты теперь имеешь право.
   Он повиновался и снял золотой шарик.
   -- Ты получил от отца богатое наследство, -- торжественно продолжала матрона. -- Он завещал тебе благородное патрицианское имя, высокое общественное положение, великие богатства, -- словом, все, чем люди дорожат в жизни. Но он оставил после себя еще и другое сокровище, драгоценнее всех остальных. Его я хранила до времени, чтобы отдать тебе, когда ты будешь того достоин. До сих пор я скрывала его от тебя, Панкратий, но сегодня я могу тебе его отдать.
   Дрожащими руками сняла она золотую цепочку, надетую у нее на шее, и Панкратий в первый раз увидел, что на ней висел маленький мешочек, усыпанный жемчугом. Мать открыла его и вынула оттуда кусочек сухой губки темного цвета.
   -- Вот кровь твоего отца, Панкратий, -- сказала она тихо. -- Я сама омочила эту губку в крови, сочившейся из его смертельной раны. Никем не узнанная, скрываясь под чуждою одеждой я не отходила от него, пока он умирал за Христа...
   Горячие слезы тихо заструились по ее лицу при этом воспоминании и закапали на губку. Давно засохшая и почерневшая кровь мученика увлажнилась этими слезами и покраснела, и когда сын его прикоснулся к ней своими дрожащими губами, на них остался пурпуровый след.
   Тогда Люцина снова бережно спрятала губку в ее драгоценную оболочку и повесила ее на шею сына.

Глава II.
Госпожа рабыня.

   Фабий, богатый и знатный патриций, был известен всему Риму. Он долго заведовал доходами азиатских провинций и на этой службе нажил огромное состояние, которым пользовался весело и беспечно, употребляя его на открытую, гостеприимную жизнь и на удовлетворение всевозможных прихотей своей единственной дочери, Фабиолы. Фабиола лишилась матери в раннем детстве и выросла на свободе, нестесненная ничьим надзором. Отец любил ее, как умел, но он был человек легкомысленный и беспечный, проводивший целые дни то в банях, то на форуме, где легко и приятно коротал время, приглашая всякого встречного знакомого на вечерний пир в своем доме. Все его отношение к дочери ограничивалось тем, что он доставлял ей самых дорогих и модных учителей, рабынь, драгоценности, наряды и всевозможную роскошь. Ни в чем он ей никогда не отказывал, позволял ей делать все, что ей было угодно, и проводить время, как она знает. Не только своей дочери, но и всем своим рабам и вольноотпущенникам он предоставлял полную свободу и был для них таким же добродушным и снисходительным господином, как для нее -- отцом.
   Фабиола была совершенно не похожа на отца. Гордая и высокомерная, как истая патрицианка, она привыкла повелевать, требуя беспрекословного повиновения, и не терпела ни малейшего противоречия. Ей только что исполнилось двадцать лет, и она была стройною, красивою девушкой, с надменными изящными чертами и великолепными глазами, в которых нередко вспыхивал гнев. Характер у нее был вспыльчивый и горячий, но было также и горячее, благородное сердце, которое умело сильно и горячо любить. Так любила она своего отца, но, к несчастию, он слишком мало бывал с нею и слишком часто предоставлял ее самой себе. Она провела всю свою двадцатилетнюю жизнь, окруженная подобострастными рабынями, которые наперерыв старались ей угождать и исполнять ее малейшие капризы, и модными учителями, которые научили ее всему, что считалось необходимым для образования знатной молодой римлянки того времени. Умная и восприимчивая, она пристрастилась к чтению и много читала не только своих, но и греческих авторов. Особенно любила она читать философские сочинения, много над ними думала и додумалась до того, что стала глубоко презирать язычество, со всеми его нелепыми баснями и идолопоклонством, заменявшими религию большинству ее современников. Отчасти по привычке, отчасти для того, чтобы не отличаться от других, она продолжала исполнять все обряды, предписываемые язычеством, но в душе глубоко презирала всех этих богов и богинь, которым оказывала внешнее поклонение. О христианстве она ничего не знала: слышала от других, что это -- бессмысленное, грубое учение, и нисколько им не интересовалась, считая, что не стоит его изучать. Вообще, это была избалованная девушка, зараженная всеми предрассудками своего времени и сословия, но обладавшая пылким сердцем и светлым умом, которых некому было направить в хорошую сторону, и которые не находили себе применения. Поэтому она часто томилась и скучала в пышных палатах своего отца.
   А между нем его огромный дворец был убран с самою утонченною роскошью и наполнен драгоценными произведениями искусства, и в нем толпились десятки слуг, ожидавших ее приказаний. Широкая лестница из светло-розового мрамора, убранная цветами и статуями, вела из атриума во второй этаж, где находились ее покои. Они занимали целую длинную анфиладу и выходили на одну общую мраморную теpрасу, превращенную в роскошный сад с помощью нескольких фонтанов и редких цветов, благоухавших под навесом из пурпуровой ткани, защищавшим их от солнечных лучей. Некоторым из комнат освещались сверху, другие -- посредством громадных окон прорезывавших стены от пола до потолка и завешанных тяжелыми драпировками, заменявшими также и внутренние двери в римских домах. _
   В эту минуту Фабиола находилась в уборной, где занималась своим нарядом, в ожидании гостей, которых отец ее, по обыкновенно, пригласил к себе ужинать. Молодая девушка полулежала на пурпуровых подушках драгоценного ложа тончайшей греческой работы, украшенного серебряною инкрустацией. С огромных окон, выходивших на террасу, были отдернуты шелковые драпировки из восточной ткани, и вместе с лучами заходящего солнца в комнату струился аромат цветов. И стены и потолок комнаты были расписаны чудными фресками, а узорчатый мозаичный пол устлан шелковыми циновками. В простенке между окнами, прямо против Фабиолы, блестело огромное зеркало из полированного серебра, вышиною в человеческий рост. Теперь оно отражало не только молодую патрицианку на ее великолепном ложе, но также и трех рабынь, хлопотавших вокруг нее. В правой руке Фабиола держала серебряное ручное зеpкало, рассматривая свои брови, подведенные с помощью только что испробованного состава; ее левая рука небрежно играла острым кинжалом, оправленным в драгоценную ручку из резной слоновой кости с золотым кольцом. Рядом с ее ложем, на столе из красного порфира, опирающемся на бронзовых львов, стояли ящички и флаконы с драгоценными ароматами и притираниями, до которых были такая охотницы римские дамы, и бесчисленные ларцы и шкатулки, переполненные украшениями: Фабиола еще не выбрала драгоценностей, которые должна была надеть на сегодняшний вечер.
   Старшая из трех прислуживавших ей рабынь, чернокожая уроженка Нумидии, была великою искусницей по части всевозможных притираний и знала целебные свойства травы, и растений, из которых умела приготовлять не только лекарства, но и смертельные яды и таинственные одуряющие напитки. Ее звали Афрой, так как она была родом из Африки. Вторая рабыня, гречанка Грайя, была приставлена к молодой патрицианке отчасти за свое удивительное уменье изящно драпировать складки туники и искусно убирать волосы и отчасти за свой безукоризненный аттический! акцент, которому стремились подражать все знатные римлянки, так как греческий язык был в такой же моде в римском обществе того времени, как недавно у нас французской. Третья, самая младшая из рабынь, происходила из Сирии, на что указывало данное ей имя -- Сира. Она была необыкновенно искусна в вышиванье и всяких женских рукодельях и отличалась удивительным усердием, кротостью и молчаливостью. Две ее подруги не переставали болтать, как сороки, льстили своей молодой госпоже и постоянно хвастались своим искусством и услужливостью.
   -- Признаюсь, госпожа, хотела бы я быть в триклиниуме (Triclinium -- столовая.), когда ты туда войдешь, -- говорила Афра. -- Я так и вижy, как все начнут восхищаться твоими глазами и удивляться их необычайному блеску! Признаюсь, я подвела их необыкновенно искусно, и этот новый состав удался мне, как никогда. Ручаюсь, что такого нет ни у одной патрицианки великого Рима...
   -- Клянусь богами, прекрасная госпожа, -- подхватила хитрая гречанка, -- никакие составы не прибавят красоты твоему лицу... Вот эта шелковая туника так, действительно, может привлечь взоры гостей: я так долго трудилась над ее складками, что теперь и сама Афродита (Афродита (греческое имя Венеры) -- богиня красоты) не отказалась бы украсить ею свое божественное тело! Посмотри на эту тончайшую ткань цвета морской волны, породившей богиню, посмотри на это серебряное шитье! Само Небо отряхнуло свои созвездия на эту тунику, чтобы украсить твою лучезарную красоту...
   -- А ты, Сира? -- сказала Фабиола с ленивым презрением, обращаясь к молчаливой девушке. -- Что же сделала ты, чтобы украсить мою "лучезарную красоту"? Что ты все молчишь?
   -- Мне нечего сказать тебе, благородная госпожа. Я не могу похвастаться ничем, так как делаю, что могу, и исполняю только свой долг.
   Фабиола с неудовольствием сдвинула брови.
   -- Ты необыкновенно скупа на слова, -- сказала она строго: -- от тебя никогда не услышишь ничего приятного.
   -- Тебе каждый день льстят самые утонченные и любезные юноши знатного Рима, госпожа; от них ты слышишь так много приятного, что слова смиренной рабыни, право, не могут для тебя ничего значить, -- отвечала Сира. -- Ты презираешь даже лесть и поклонение тебе равных, -- так зачем же тебе мои?
   Фабиола окончательно рассердилась.
   -- Это не твое дело, -- сказала она надменно. -- Я купила тебя за дорогую цену, и ты принадлежишь мне. Я могу делать с тобой все, что хочу, и ты должна исполнять все, что мне угодно. Захочy, чтобы ты болтала с утра до вечера, восхваляя меня, чтобы ты пела и плясала, сидела и молчала -- все равно, ты все должна делать, если мне так нравится. До того, что ты думаешь или чего ты хочешь, мне нет никакого дела. Вот странная фантазия! Точно у рабыни может быть своя воля или свои желания! Даже твоя жизнь -- и та принадлежит мне.
   -- Да, -- тихо отвечала Сира, -- мое тело и здоровье, мои силы, мое время, вся моя жизнь и все, что длится, пока я жива, принадлежат тебе, госпожа. Ты купила все это ценою своего золота, и все это -- твое. Но все же у меня остается то, чего не купишь за все богатства мира, чего нельзя заключить ни в какие цепи, ограничить никаким пространством!
   -- Что же это такое, скажи, пожалуйста? -- насмешливо осведомилась Фабиола.
   -- Душа!
   -- Душа?! -- повторила молодая римлянка с величайшим изумлением. -- Бессмертные боги! В первый раз слышу, чтобы у рабыни были такие претензии...
   Объясни мне, прошу тебя; что ты хочешь этим сказать?
   -- Я сама не умею объяснить это хорошенько, -- сказала Сира. -- По-моему душа, это -- что-что неизъяснимое, но живое, что я сознаю в своем сердце, что делает из меня разумное и мыслящее существо, что не может потухнуть, как огонь, не может сгнить, как тело, потому что оно не вещественно, не осязаемо, но все же есть, потому что я чувствую в себе его присутствие.
   Две остальные рабыни не могли опомниться от изумления, при виде неслыханной дерзости своей товарки, осмелившейся разговаривать с госпожой, как с равной. Они слушали и ровно ничего не понимали из того, что говорилось. Фабиола была удивлена не меньше их, но к ее удивленно примешивалось и любопытство. А все-таки ей было досадно слышать, что презренная рабыня умеет рассуждать, да еще выражает какие-то необычайные мысли.
   -- Где ты всему этому выучилась? -- воскликнула она раздраженно. -- Откуда ты это все взяла? Я хоть и много училась и читала в своей жизни, а давно уже пришла к тому заключению, что все эти предположении о существовании какой -- то души у человека -- пустые мечтанья поэтов и софистов. И вдруг ты, грубая и необразованная рабыня, станешь утверждать противное, точно ты больше меня знаешь! Неужели ты воображаешь, что когда ты умрешь и твое дело сожгут в одной общей яме с другими телами презренных рабов, то это твое удивительное я, которое ты так живо в себе сознаешь, так и возродится для новой жизни или совсем не умрет?
   -- Да, я умру не вся! -- с глубоким убеждением сказала чужеземка, и лицо ее приняло такое странное восторженное выражение, что госпожа ее совсем изумилась. -- Да, мое тело бросят в общую яму и сожгут с телами других рабов, а я все-таки не умру -- и буду жить вечно и буду свободна и блаженна!
   -- Твое восточное воображение наполняет твою голову всякими глупостями, из-за которых ты забываешь свои обязанности. Постарайся от этого вылечиться. Интересно знать, где ты нашла такое философское учение? Я не встречала ничего подобного ни у греческих, ни у наших авторов. Что это за новая философская школа?
   -- Это такая... школа, -- произнесла Сира с улыбкой, -- которая не делает ни малейшей разницы между греком и варваром, между господином и рабом...
   -- Как! -- вспылила Фабиола. -- Мало того, что ты претендуешь на жизнь и свободу после смерти, но ты еще и теперь смеешь считать себя мне равной! Уж не воображаешь ли ты, что ты лучше меня? -- и она приподнялась на ложе, вся раскрасневшаяся от гневного волнения.
   Сира выпрямилась с спокойным достоинством и твердо отвечала:
   -- Благородная госпожа, суди сама: ты занимаешь высокое положение, ты умна, образована, богата, прекрасна. Но при всем том, ты имеешь не больше надежды на продолжение своего существования, на более совершенную, вечную жизнь, чем прекрасная, блестящая птичка, которая живет в драгоценной золотой клетке и ничего не знает, и не ждет за ее пределами. Я же, бедная и скромная рабыня, глубоко убеждена, что во мне живет разумный, бессмертный и свободный дух, который берет начало в самом божестве и от него истекает -- и потому никогда не умрет! Могу ли я после этого считать себя ниже тебя в нравственном отношении, ниже тебя по духу?..
   Фабиола вспыхнула от гнева. Не помня себя, она схватила кинжал и ударила забывшуюся, по ее мнению, рабыню. Сира невольным движением заслонилась рукою, защищаясь от удара, и острый конец оружия вонзился в ее обнаженную руку выше локтя и нанес ей страшную, глубокую рану. Кровь полилась ручьем, и боль была так сильна, что слезы брызнули у нее из глаз.
   Фабиола устыдилась своей жестокости сию же минуту, но от этого только сильнее почувствовала свое унижение в присутствии других рабынь.
   -- Ступай к Ефрозине; она перевяжет твою рану, -- сказала она Сире смягченным голосом. -- Я не хотела тебя наказывать так жестоко: это случилось нечаянно. Постой, возьми это себе!
   С этими словами она порылась в одной из шкатулок с драгоценностями, стоявшей перед нею на столе, и выбрала оттуда кольцо, которое протянула Сире.
   -- Вот тебе! -- сказала она. -- Можешь идти. Сегодня ты мне больше не нужна. .
   И гордая патрицианка совершенно успокоилась, в по