# Сон в летнюю ночь

Мария Всеволодовна Крестовская

## М. В. Крестовская


Сынъ.-- Немудреные.-- Семейныя непріятности.-- Имянинница.-- Сонъ въ лѣтнюю ночь.-- Дѣти.-- Первое счастье.


С.-ПЕТЕРБУРГЪ

Типографія М. М. Стасюлевича, В. О., 5 л., 28

1896


## СОНЪ ВЪ ЛѢТНЮЮ НОЧЬ.


...На суку извилистомъ и чудномъ

Пестрыхъ сказокъ пышная жилица

Вся въ огнѣ, въ сіяньѣ изумрудномъ,

Надъ водой качается жаръ-птица;

Расписныя раковины блещутъ

Въ переливахъ чудной позолоты,

До луны жемчужной пѣной плещутъ

И алмазной пылью водометы;

Листья полны свѣтлыхъ насѣкомыхъ,

Все растетъ и рвется вонъ изъ мѣры

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мигъ еще... и нѣтъ волшебной сказки...

Фетъ.


Теплая, лунная ночь тихо спускалась надъ старымъ помѣщичьимъ садомъ. Длинныя аллеи липъ и кленовъ окутывались таинственнымъ сумракомъ, отъ котораго онѣ казались еще глубже и длиннѣе, теряясь въ темнотѣ, и только на дорожкахъ кое-гдѣ, прорѣзываясь сквозь густую листву, трепетали, бѣлѣя и скользя, причудливыя, словно разорванное кружево, лунныя тѣни, да надъ прудкомъ серебрился прозрачный туманъ, поднимавшійся надъ нимъ словно легкимъ бѣлымъ облачкомъ, запутавшимся между высокимъ тростникомъ и склонившимися вѣтвями плакучей ивы. Въ травѣ стрекотали кузнечики, а изъ прудка доносилось кваканье лягушекъ, и звуки эти, сливаясь, наполняли воздухъ какою-то грустною, но прекрасною гармоніей. Въ домѣ только-что отужинали и старики отправились спать, а молодежь разсыпалась по саду.

Въ столовой оставались только Митя, спѣшившій починить къ утру свои удочки, чтобы поспѣть на разсвѣтѣ вмѣстѣ съ поваренкомъ Гришкой идти на рыбную ловлю, да Аграфена Ильинишна, убиравшая въ буфетъ оставшіяся закуски и бутылки съ наливками.

Аграфена Ильинишна уже лѣтъ десять завѣдывала въ домѣ всѣмъ хозяйствомъ, поступивъ туда ключницей, по смерти мужа, и за эти десять лѣтъ такъ здѣсь обжилась, такъ ко всѣмъ привыкла и къ ней всѣ такъ привыкли, что мало-по-малу она обратилась совсѣмъ въ члена семьи. Это была полная и красивая еще, несмотря на свои сорокъ съ лишнимъ лѣтъ, женщина, той типичной свѣжей и здоровой красоты, что часто попадается среди русскихъ женщинъ, проведшихъ большую часть жизни на вольномъ деревенскомъ воздухѣ.

-- Ну, Митенька,-- спать пора!.. Я сейчасъ огонь здѣсь потушу,-- сказала она привычнымъ, не допускающимъ возраженій, голосомъ, котораго и "большіе" не всегда рѣшались ослушиваться.

-- Сейчасъ! отвѣтилъ недовольно Митя,-- дайте вотъ только эту удочку кончить.

-- Чего тутъ годить!.. Ужъ двѣнадцатый часъ скоро, только керосинъ попусту жжете; хотите чинить, такъ въ гостиную идите, тамъ лампа горитъ.

-- Очень мнѣ нужно въ вашу гостиную!.. Тамъ мнѣ ваши дѣвченки только мѣшать будутъ,-- заговорилъ Митя тѣмъ задирчивымъ и пренебрежительнымъ тономъ, какимъ говорилъ всегда, какъ только рѣчь заходила о дѣвочкахъ.

-- Ну, коли въ гостиную не хотите,-- рѣшила Аграфена Ильинишна,-- такъ спать идите!

И, къ полному негодованію Мити, преспокойно потушила въ лампѣ огонь.

Въ первую минуту Митя такъ разсердился, что въ головѣ его даже пронеслась мысль -- не поколотить ли Аграфену Ильинишну? Но, къ счастію, Аграфена Ильинишна уже ушла, да и колотить ее все равно было нельзя, какъ нельзя было колотить бабушку, или тетю Машу, и, къ сожалѣнію Мити, даже и старшихъ сестеръ.

Митѣ кончался уже четырнадцатый годъ, но онъ былъ такой маленькій, пухлый и розовый, что на видъ ему казалось не больше двѣнадцати, да и по натурѣ онъ былъ еще совсѣмъ ребенокъ, и по цѣлымъ днямъ возился съ деревенскими мальчишками; онъ собралъ себѣ изъ нихъ цѣлую шайку, съ которой и учинялъ чрезвычайно интересныя облавы то на лягушекъ и ужей, во множествѣ водившихся въ прудкѣ подъ мостомъ, та на собственныя яблоки, росшія въ ихъ же саду, то на деревенскихъ дѣвченокъ, которыхъ преслѣдовалъ съ еще большимъ ожесточеніемъ и жаромъ., чѣмъ самыхъ большихъ ужей, и которыя смертельно боялись его и удирали въ разсыпную, едва его завидѣвъ.

Въ душѣ онъ былъ страшный женоненавистникъ. Всѣхъ женщинъ, начиная отъ дѣвочекъ, барышень и кончая вполнѣ солидными барынями, онъ окрестилъ однимъ позорнымъ именемъ -- "дѣвченокъ", и никакого дѣла съ ними, кромѣ маленькихъ потасовокъ время отъ времени съ младшими изъ нихъ, имѣть не желалъ, находя, что настоящему мужчинѣ, какимъ онъ считалъ себя,-- особенно послѣ того, какъ дядя Петръ Николаевичъ сталъ брать его съ собою на охоту,-- возиться съ дѣвченками неприлично и унизительно. Онъ даже нарочно велъ себя съ ними всегда такъ грубо и дерзко, что онѣ поминутно жаловались на него, чѣмъ еще больше убѣждали его, что всѣ онѣ созданы только для кляузъ, сплетенъ и разныхъ непріятностей. Но онъ рѣшилъ, рано или поздно, доказать всему міру и даже самимъ дѣвченкамъ, что всѣ онѣ злы и глупы, а потому для благополучія мужчинъ и процвѣтанія государства ихъ всѣхъ слѣдуетъ уничтожить. Положимъ, уничтожить совсѣмъ, то-есть убить или казнить какъ-нибудь, было все-таки какъ-то неудобно, и потому, въ порывѣ великодушія, онъ, такъ и быть, дарилъ имъ жизнь, но зато придумывалъ построить огромнѣйшую, въ нѣсколько верстъ тюрьму, куда дѣвченокъ запрятывали бы прямо съ рожденія на всю жизнь, сбирая ихъ для этого со всего міра.

Но что всего больше оскорбляло и сердило Митю, такъ это измѣна его старшаго брата Пети и его товарища Миронова, передъ которыми онъ прежде положительно преклонялся, чувствуя невольно, что они еще больше его самого -- настоящіе мужчины. Года четыре тому назадъ сами же они внушали ему подобныя идеи, а теперь не только измѣннически отреклись отъ нихъ, но съ тѣхъ поръ какъ перешли въ послѣдній классъ гимназіи и сами, по мнѣнію Мити, совершенно обабились. Вздумали вдругъ дружиться съ дѣвченками, отъ него и прежнихъ игръ и забавъ совсѣмъ отстали, а съ тѣми завели какія-то шушуканья и секреты, бѣгали по ихъ порученіямъ, исполняли всѣ ихъ дурацкія приказанія и даже огорчались, если тѣ смѣли на нихъ еще дуться. Вмѣсто того, чтобы вставать, какъ прежде, на зарѣ, да отправляться въ далекія прогулки или на рыбныя ловли, шатались теперь съ дѣвченками до поздней ночи по саду, распѣвая разные дурацкіе романсы и декламируя стихи; а днемъ, вмѣсто чтенія прежнихъ Робинзоновъ и другихъ интересныхъ путешествій, читали вслухъ дѣвченкамъ какіе-то глупѣйшіе романы и восхищались вмѣстѣ разными влюбленными героями и героинями, казавшимися Митѣ просто какими-то идіотами. Словомъ, вели себя совсѣмъ позорно и унизительно для каждаго порядочнаго мужчины и все больше разочаровывали въ себѣ Митю.

И теперь, отправляясь, поневолѣ спать, послѣ того, какъ Аграфена Ильинишна такъ безцеремонно потушила лампу, Митя, проходя чрезъ гостиную, услышалъ вдругъ голосъ Любочки, декламировавшей на террасѣ свое любимое стихотвореніе Кузнечикъ-Музыкантъ. которое она въ послѣднее время декламировала особенно часто, вѣроятно вслѣдствіе того, что Мироновъ восхищался имъ, находя, что это стихотвореніе она читаетъ "артистичнѣе и художественнѣе" всѣхъ прочихъ. Такіе глупые отзывы бывшаго пріятеля всегда ужасно сердили Митю, и ему давно уже надоѣли и Любочка съ ея декламаціей, и Мироновъ, восхищавшійся ею, и даже самый Кузнечикъ-Музыкантъ, раньше очень ему нравившійся.

Вслѣдствіе всего этого онъ пришелъ наверхъ въ свою комнату въ самомъ сердитомъ расположеніи духа. Лунный свѣтъ косыми лучами падалъ на середину комнаты, а въ распахнутыя окна лился ароматъ липы и цвѣтовъ.

Митя подошелъ къ окну и заглянулъ внизъ. Весь садъ словно дремалъ и на деревьяхъ не дрожалъ ни одинъ листъ Только въ травѣ, казавшейся совсѣмъ черною, блестѣли кое-гдѣ огоньки свѣтляковъ. Митя прислушался къ-ночной тишинѣ и, вглядываясь въ залитый мѣсяцемъ садъ, невольно задумался о чемъ-то смутномъ и неясномъ еще для него самого, но что порой уже охватывала его вдругъ какою-то странною не то тоской, не то радостью, надъ которою онъ, впрочемъ, никогда еще долго не задумывался и которая проходила почти прежде, чѣмъ онъ замѣчалъ ее...

Вдругъ подъ окномъ послышался шорохъ и чьи-то тихіе голоса. Прямо подъ нимъ, въ тѣни, сиреневыхъ кустовъ, сидѣли на маленькой скамейкѣ Петя и Дашенька, подруга Любочки. Свѣтлое платье ея бѣлѣло на лунномъ свѣтѣ, а бѣлокурая головка казалась почти сѣдою. Рука ея лежала въ рукѣ, Пети, и онъ что-то говорилъ ей, наклоняясь совсѣмъ близко къ ея лицу, точно шепча ей на ухо, а. она тихо смѣялась, покачивая своею хорошенькою головкой.

Но Петя наклонился къ ней еще ближе, такъ близко, что лицомъ своимъ совсѣмъ коснулся ея лица, и на мгновеніе звукъ поцѣлуя слился съ стрекотаніемъ кузнечиковъ, заливавшихся гдѣ-то въ травѣ.

Митя быстро отшатнулся отъ окна, и чувство не то негодованія, не то любопытства охватило его. Ему было противно и досадно на Петю, дошедшаго уже до такого идіотизма, что даже началъ цѣловаться съ дѣвченками, и въ то же время какъ будто хотѣлось подслушать, о чемъ они говорятъ и не поцѣлуются ли опять. Онъ снова выглянулъ въ окно, но Дашенька, испуганная вѣроятно поцѣлуемъ, убѣжала, а за ней побѣжалъ и Петя, и черезъ минуту ихъ звонкіе, смѣющіеся голоса, нарушая торжественную тишину ночи, уже громко раздавались на террасѣ, вмѣстѣ съ голосами Любочки и Миронова...

Митя постоялъ еще у окна, словно поджидая, не вернутся ли они опять, но вдругъ разсердился и на себя за то, что заинтересовался такими пустяками, и на Петю съ Мироновымъ, возившихся съ этими дурами-дѣвченками, и на самихъ дѣвченокъ, изъ-за которыхъ портились такіе славные мужчины, какими были когда-то Петя и Мироновъ, и мысленно выругавъ ихъ дураками, Митя сердито захлопнулъ окно и рѣшилъ ни съ кѣмъ изъ нихъ больше не связываться.

Онъ спалъ уже около часу, когда вдругъ услышалъ, что дверь его комнаты тихо скрипнула и отворилась. Митя лѣниво, сквозь сонъ, подумалъ, что это вѣрно вернулись Петя съ Мироновымъ и, не желая съ ними разговаривать, только плотнѣе надвинулъ на голову одѣяло и повернулся къ стѣнѣ. Но оказалось, что это были не они, такъ какъ ни шаговъ, ни голосовъ ихъ Митя больше не слышалъ, а чувствовалъ только какой-то тихій шорохъ, какъ будто слегка шелестѣла кисейная занавѣска распахнувшагося окна...

Тогда Митя снова раскрылъ глаза и поднялъ голову уже съ нѣкоторою тревогой; но въ комнатѣ никого не было и только по полу безшумно ползали трепещущія тѣни, да въ отворенное окно громче раздавалось кваканье распѣвавшихъ лягушекъ.

Митя очень удивился, почему окно оказалось раствореннымъ, когда онъ самъ съ вечера его затворилъ; онъ нехотя поднялся съ постели, чтобы снова его запереть. Но, заглянувъ по привычкѣ въ садъ, вдругъ замѣтилъ, что тамъ совершается что-то необыкновенное... Въ чемъ собственно заключалось это необыкновенное, Митя не съумѣлъ бы сказать; на первый взглядъ все даже казалось такимъ же какъ и всегда. Все такъ же тонули въ сумракѣ аллеи, а на темно-синемъ звѣздномъ небѣ рѣзко вырѣзывались высокіе, чуть-чуть задумчиво покачивавшіеся пирамидальные тополи; все такъ же стрекотали въ травѣ кузнечики и искрились кое-гдѣ свѣтляки...

Все было какъ вчера, какъ третьяго дня, какъ бывало въ каждую лѣтнюю лунную ночь; но все это стало почему-то вдругъ совсѣмъ инымъ и необыкновенно страннымъ.

Митя съ любопытствомъ всматривался въ глубь сада, прислушиваясь къ какимъ-то неяснымъ, едва уловимымъ звукамъ ночи... и ему вдругъ ужасно захотѣлось сбѣжать внизъ. Въ травѣ все чаще вспыхивали огненныя точки свѣтляковъ, и Митя, удивляясь откуда это столько набралось ихъ, началъ считать, но чѣмъ дольше онъ считалъ, тѣмъ больше являлось ихъ, и черезъ минуту не только трава, но а деревья, и кустарники, и даже клумбы съ цвѣтами заблестѣли ихъ огненными точками, и весь садъ засвѣтился точно разукрашенный какою-то волшебною иллюминаціей.

Тогда Митя, окончательно пораженный и восхищенный, рѣшилъ сейчасъ же бѣжать въ садъ и уже хотѣлъ кинуться вонъ изъ комнаты, но комната вдругъ стала точно чужою незнакомою и такою холодною и мрачною, что Митѣ сдѣлалось въ ней жутко и онъ даже хотѣлъ крикнуть... Но отъ крика онъ удержался, вспомнивъ, что это позоръ для настоящаго мужчины кричать по всякимъ пустякамъ и сейчасъ же звать на помощь разныхъ нянюшекъ, какъ маленькому... Онъ храбро кинулся впередъ, натыкаясь впотьмахъ на столы и стулья и ушибаясь объ нихъ, но ни стѣнъ, ни дверей найти не могъ: онѣ точно совсѣмъ исчезли, и хотя окно свѣтилось какимъ-то яркимъ желтовато-зеленымъ блескомъ, озарявшимъ весь садъ, но комнату свѣтъ этотъ почему-то совсѣмъ не освѣщалъ и отъ него она, напротивъ, казалась только еще угрюмѣе и мрачнѣе. Тогда окончательно струсившему Митѣ пришла вдругъ счастливая мысль спуститься прямо въ окно, хотя до сихъ поръ онъ этого еще никогда не пробовалъ, такъ какъ оно помѣщалось довольно высоко во второмъ этажѣ, но къ удивленію его онъ спустился совсѣмъ легко и удобно, точно кѣмъ-то поддерживаемый.

Спустившись, въ первую минуту Митя стоялъ совсѣмъ пораженный, не понимая въ чемъ дѣло и чувствуя только, что весь садъ сталъ чѣмъ-то живымъ и одушевленнымъ. Всюду кругомъ него кружились всевозможные бабочки, жуки, стрекозы и кузнечики, сдѣлавшіеся почему-то чрезвычайно большими, почти одного съ нимъ роста; не обращая на него никакого вниманія, они спѣшно пропархивали мимо него, видимо куда-то ужасно торопясь и такъ близко, что почти задѣвали его своими мягко шуршавшими крыльями.

Митя молча слѣдилъ за ними, придумывая что бы это все могло значить, и вдругъ, внезапно озаренный просвѣтленіемъ, радостно захлопалъ въ ладоши.

Онъ понялъ, что все это ни болѣе ни менѣе какъ свадьба того самаго кузнечика-музыканта, съ которымъ Любочка такъ надоѣдала ему по вечерамъ. Положимъ, въ чтеніи Любочки все это представлялось ему только невѣроятною чепухой, но зато теперь онъ понялъ, какъ все это въ дѣйствительности прекрасно и интересно. Конечно, подобное зрѣлище немногіе изъ простыхъ смертныхъ удостоивались видѣть въ своей жизни; для этого требовался конечно цѣлый рядъ геройскихъ подвиговъ,-- въ чемъ собственно состояли геройства самого Мити, онъ помнилъ довольно смутно,-- но не сомнѣвался, что они были, иначе онъ, очевидно, сюда бы не попалъ.

Гордый сознаніемъ собственныхъ подвиговъ и достиженіемъ чудной награды, онъ радостно побѣжалъ впередъ по аллеѣ, къ большой круглой лужайкѣ, гдѣ въ обыкновенное время бабушка съ Аграфеной Ильинишной варили варенье и гдѣ теперь, по его предположенію, должно было сосредоточиваться главное торжество...

И онъ дѣйствительно не ошибся: еще только подбѣгая къ ней, онъ долженъ былъ на минуту зажмурить глаза отъ того ослѣпительнаго свѣта, которымъ вся она была залита.

Не только всѣ самые крупные и яркіе свѣтляки увѣшивали своею причудливою иллюминаціей деревья и кусты, но и сама луна, низко спустившись надъ срединой лужайки, горѣла брилліантовымъ блескомъ, а тысячи стрекозъ и бабочекъ кружились вокругъ нея въ какихъ-то фантастическихъ танцахъ, подъ кваканье лягушекъ и оглушительное стрекотанье цѣлаго оркестра изъ кузнечиковъ.

Поминутно подлетали все новыя бабочки, встрѣчаемыя при входѣ большими черными жуками съ перетянутыми таліями и воинственными усами, напоминавшими портретъ того гусара, который висѣлъ надъ письменнымъ столомъ тети Маши, и тотчасъ же пышно распустивъ свои нарядныя крылышки, точно какія-то воздушныя, блестящія юпочки, красивыя бабочки упархивали со своими кавалерами, кокетливо поглядывая на нихъ своими круглыми глазками, тогда какъ неповоротливыя и неуклюжія ночныя бабочки, вѣроятно ихъ маменьки, завернувшись въ, свои длинныя пестрыя крылья, какъ въ турецкія шали, степенно и важно сидѣли вокругъ лужайки, ужасно походя, по мнѣнію Мити, на тѣхъ маменекъ, которыя каждое 11 іюля привозили къ нимъ на лѣтній балъ своихъ дочекъ.

Но болѣе всего поразила Митю Аграфена Ильинишна, величественно сидѣвшая на тѣхъ мѣдныхъ тазахъ, въ которыхъ въ обыкновенное время варили варенье, но изъ которыхъ теперь былъ устроенъ блестящій тронъ, горѣвшій какъ золото подъ лунными лучами, и въ которомъ, вмѣсто изумрудовъ и рубиновъ, сіяли настоящіе самые разнообразные и великолѣпные жуки, переливавшіе всѣми цвѣтами радуги.

Какъ попала сюда Аграфена Ильинишна, да еще взгромоздилась на тронъ, Митя не только не могъ понять, но былъ этимъ даже положительно возмущенъ и оскорбленъ, потому что ужъ за ней-то онъ, конечно, никакихъ геройскихъ подвиговъ признать не могъ. Повидимому она даже играла тутъ очень важную роль такъ какъ всѣ жуки и бабочки обращались съ ней чрезвычайно почтительно и, проходя мимо, низко кланялись ей, на что она отвѣчала едва замѣтнымъ, снисходительнымъ кивкомъ головы. Эти всеобщія стрекозиныя почести ужасно сердили Митю, и ему хотѣлось закричать всѣмъ этимъ глупымъ, пустоголовымъ жукамъ, что всѣ они дураки и лебезятъ предъ этою Аграфеной Ильинишной, которая совсѣмъ не царица, а просто ихъ ключница, но объявить объ этомъ во всеуслышаніе онъ все-таки не рѣшался, начиная и самъ ужъ сомнѣваться, не была ли она въ самомъ дѣлѣ какой-нибудь тайной царицей, а ключницей только притворялась? И Митя благоразумно старался не попадаться ей на глаза, сознавая, что кто бы она тамъ ни была -- ключница ли, царица ли -- а выгнать его, если захочетъ, все-таки, вѣроятно, можетъ отлично.

Видъ Аграфены Ильинишны былъ такъ поразителенъ, что Митя невольно глядѣлъ въ ея сторону; на головѣ у нея была корона -- вся изъ тѣхъ же жучковъ и бабочекъ, а станъ ея драпировало какое-то необычайное, ослѣпительно бѣлое одѣяніе, отъ котораго она и въ самомъ дѣлѣ казалась настоящею королевой.

Вдругъ явившіеся откуда-то Любочка съ Мироновымъ и Дашенька съ Петей начали танцовать мазурку и танцовали ее такъ удивительно хорошо, что даже у самого Мити ноги невольно начали выдѣлывать какія-то па и ему смертельно захотѣлось тоже танцовать, да не было только дамы. Но взглянувъ снова на Аграфену Ильинишну, онъ рѣшилъ, что если плясать; такъ ужъ конечно съ ней -- и смѣло направился къ ней, думая осчастливить ее своимъ выборомъ, но по мѣрѣ того какъ онъ шелъ, смѣлость его все уменьшалась, уменьшалась и наконецъ исчезла совсѣмъ.

Она сидѣла предъ нимъ такая величественная и прекрасная, какою онъ никогда еще не видалъ ее, и улыбалась ему... Но какъ улыбалась! Глаза ея, смотрѣвшіе прямо на него, горѣли какъ звѣзды и словно звали и притягивали его къ себѣ какою-то неодолимою силой,-- и онъ шелъ, не отводя очарованнаго взгляда отъ ея блистающаго красотой лица, но шелъ робко и застѣнчиво, съ какою-то странною, жуткою радостью въ груди...

Вотъ онъ подошелъ къ ней совсѣмъ близко, близко, вотъ она протянула ему руку, и онъ радостно схватилъ эту руку, но вдругъ все дрогнуло, смѣшалось и исчезло... Все: жуки, бабочки, луна, тронъ, Любочка, Мироновъ -- все исчезло и кругомъ разлилась темнота; но рука ея, мягкая и теплая, осталась въ его рукѣ и влекла его куда-то въ темное пространство. Онъ бѣжалъ за ней, уже не видя ее и только мучительно боясь выпустить и потерять ее; онъ крѣпко сжималъ ея руку въ своихъ рукахъ и все бѣжалъ, бѣжалъ, почти задыхаясь, падая, едва поспѣвая за ней и съ ужасомъ чувствуя, что сейчасъ, сейчасъ выпуститъ ее и не найдетъ уже никогда, никогда...

Но вдругъ на востокѣ блеснулъ первый лучъ розовой зари и освѣтилъ Аграфену Ильинишну... Она остановилась, и Митя снова увидѣлъ ея прекрасное лицо. Она все такъ же глядѣла на него своими манящими, лукавыми глазами, все такъ же улыбалась ему, но теперь на ней уже не было ни короны, ни блестящаго одѣянія... Она стояла передъ нимъ въ той самой розовой ситцевой блузѣ, въ которой онъ привыкъ видѣть ее чуть не каждый день, съ гладко-причесанною темною косой, и только красные корольки трепетали на ея пышной груди.

Онъ, радостно вскрикнувъ, бросился къ ней, а она наклонилась къ нему и поцѣловала его, крѣпко, крѣпко, въ самыя губы... сердце его забилось... и онъ проснулся...

Розовая заря играла на оконныхъ стеклахъ, бросая лучистый отблескъ во внутрь комнаты.

Но вѣроятно было еще очень рано, такъ какъ ни въ домѣ, ни на дворѣ не слышалось движенія, и только гдѣ-то подъ окномъ, въ кустахъ сирени заливался соловей,

Митя вскочилъ съ постели и съ недоумѣніемъ оглядывался кругомъ, почти не узнавая знакомой комнаты и не понимая, что съ нимъ такое сейчасъ было. Сердце его еще билось взволнованно и радостно, какъ забилось минуту назадъ, когда Аграфена Ильинишна поцѣловала его, и ощущеніе этого поцѣлуя было такъ живо и ясно въ немъ, что онъ какъ бы чувствовалъ еще на губахъ своихъ прикосновеніе ея горячихъ устъ. Ему казалось, что она дѣйствительно только-что была здѣсь и только спряталась отъ него теперь, чтобы подразнить его немного. Онъ усиленно протиралъ глаза, оглядывая всю комнату, и самъ не понималъ -- проснулся ли онъ наконецъ, или это все еще продолжается его чудесный сонъ.

Но малу-по-малу съ какою-то почти обидой Митя убѣдился, что онъ дѣйствительно проснулся и не увидитъ больше Аграфену Ильинишну, то- есть не увидитъ ее такою, какою она сейчасъ приснилась ему, и это показалось ему такъ досадно, такъ несправедливо и грустно, что онъ чуть не заплакалъ.

Заснуть снова онъ уже не могъ, хотя и вспомнилъ, что съ вечера собирался-было ѣхать на зарѣ съ поваренкомъ Гришкой на рѣку удить рыбу, но теперь ему даже и этого не хотѣлось. Послѣ такого сна онъ могъ думать только о немъ, вспоминая его въ мельчайшихъ подробностяхъ. Но какъ онъ ни старался, а вся первая половина этого сна представлялась ему какъ-то туманно и спутанно: онъ помнилъ только, что видѣлъ цѣлую толпу разныхъ мухъ и жуковъ, которые вертѣлись и плясали передъ нимъ, но вся живость и прелесть этой картины, такъ восхитившей его во снѣ, теперь ускользала отъ него и онъ даже не понималъ, что ему и во снѣ-то могло нравиться во всей этой чепухѣ. Но за то, вторая... въ ней сосредоточивался весь интересъ и вся прелесть этого необыкновеннаго сна: вѣдь Аграфена Ильинишна существовала въ дѣйствительности и почти такая же красивая, какъ и во снѣ... развѣ только самую чуточку похуже... Отчего же ей и въ самомъ дѣлѣ не поцѣловать его когда-нибудь?.. Но мысль эта даже однимъ представленіемъ подобной возможности совсѣмъ смущала и конфузила его почему-то; онъ застѣнчиво вспыхивалъ и пряталъ голову въ подушки, точно стыдясь и прячась отъ самого себя, но она упорно носилась въ его разгоряченномъ воображеніи и онъ положительно не могъ думать ни о чемъ другомъ. Тогда онъ нарочно зажмуривалъ глаза, чтобы еще яснѣе вызвать въ воображеніи всю картину своего сна, а главное и ощущеніе того страннаго восторга, отъ котораго даже и во снѣ у него такъ заколотилось сердце...

Солнце уже ярко озаряло всю комнату и по ней безшумно рѣяли десятки мухъ, точно плавая и играя въ воздухѣ и гоняясь другъ за другомъ въ перегонки. Весь садъ наполнился птичьимъ гамомъ, смѣнившимъ трели соловья, а на скотномъ дворѣ раздавался звонкій голосъ скотницы Марѳуши, выгонявшей ягнятъ и бранившей по дорогѣ свою внучку Машутку. Домъ мало-помалу оживалъ, а Митя все лежалъ и думалъ. Онъ думалъ, какъ бы хорошо было сидѣть, пока еще никто не всталъ, гдѣ-нибудь въ глубинѣ сада, хоть у прудка на дерновой скамеечкѣ, вдвоемъ съ Аграфеной Ильинишной и держать ея теплую руку въ своей рукѣ, какъ сегодня во снѣ, и глядѣть на нее... и говорить... Но о чемъ бы они стали говорить, Митя никакъ не могъ придумать и рѣшилъ, что лучше бы они просто такъ сидѣли и молчали, молчали бы и сидѣли, и онъ бы все глядѣлъ на нее, а она на него... а потомъ она наклонилась бы къ нему и поцѣл.... Но тутъ Митя снова вспыхивалъ, зарывался въ подушки и жмурился отъ восторга.

-- Вотъ, вспоминалъ онъ, тетя Маша говоритъ, что Мироновъ и сосѣдъ Левицкій влюблены въ Любочку, а Дашенька въ Петю, а сама тетя Маша до сихъ поръ еще влюблена въ того гусара, съ длинными черными усами и перетянутою таліей, портретъ котораго виситъ въ ея комнатѣ, а бабушка, вѣроятно, была влюблена въ дѣдушку, я отецъ -- въ покойницу мамашу, и всѣ, всѣ навѣрное ужъ въ кого-нибудь влюблены... Что еслибы и ему... еслибы и ему влюбиться въ Аграфену Ильинишну!

Но при этой мысли сердце его заколотилось такъ часто, что его бросило въ жаръ, онъ безпокойно вскочилъ съ постели и съ ужаснымъ волненіемъ спрашивалъ себя -- неужели это правда? И ему сдѣлалось такъ стыдно и даже страшно чего-то, точно онъ сильно напроказилъ... Онъ не хотѣлъ объ этомъ думать, но, помимо его воли, его все-таки охватывало какое-то новое, странное, непостижимое для него чувство, поднимавшее въ душѣ его цѣлый сумбуръ и смятеніе; но смятеніе это было какое-то пріятное, отъ котораго въ груди что-то сладко и радостно замирало.

Внизу въ столовой пробило семь часовъ, и почти тотчасъ же явился садовникъ Ипатъ, исполнявшій заодно, Богъ знаетъ почему, и лакейскія обязанности. Поставивъ передъ постелями барчатъ ярко вычищенные сапоги, онъ безцеремонно растолкалъ сладко спавшихъ Петю и Миронова и, стуча своими огромными подкованными сапожищами, принялся ходить по комнатѣ, приготовляя платья и воду для умыванья. Мироновъ нехотя проснулся и потягивался, лѣниво зѣвая, а Петя, не обращая ни малѣйшаго вниманія ни на понуканье Ипата, ни на грохотанье его сапожищъ, только плотнѣе завернулся въ одѣяло и, повернувшись къ стѣнѣ, заснулъ еще слаще.

Но Митя сейчасъ же вскочилъ и принялся наскоро одѣваться и умываться.

Обыкновенно онъ вступалъ при этомъ съ Ипатомъ въ длинныя разсужденія по самымъ разнообразнымъ вопросамъ, но сегодня онъ избѣгалъ даже смотрѣть на него, чувствуя себя передъ нимъ почему-то очень неловко и смутно опасаясь въ душѣ, какъ бы Ипатъ не проникъ въ его неожиданную тайну.

Но, когда Ипатъ ушелъ, а Мироновъ снова задремалъ, Митя подошелъ къ зеркалу и началъ передъ нимъ причесываться, чего не дѣлалъ еще никогда, потому что былъ увѣренъ, что зеркала придуманы нарочно только для дѣвченокъ, которыя по три часа кривляются передъ ними каждое утро. Но сегодня, приглаживая мокрою щеткою свои непослушные волосы, привыкшіе торчать во всѣ стороны самыми разнообразными вихрами, онъ пристально разсматривалъ свое лицо, въ тайнѣ сожалѣя о томъ, что у него не только не было еще молодой кудрявой бородки, какъ у Миронова, придававшей его обладателю внушительный видъ, но даже и на верхней губѣ не замѣчалось ни малѣйшихъ признаковъ какой-нибудь растительности, тогда какъ у Пети еще въ прошломъ году показались уже маленькіе усы, благодаря которымъ онъ сталъ выглядѣть гораздо мужественнѣе и красивѣе, чѣмъ прежде.

"Вихры" его, какъ называла ихъ бабушка, привели Митю совсѣмъ было въ отчаяніе и уныніе: какъ онъ ни старался, они все-таки упрямо вставали опять торчкомъ. Наконецъ ему надоѣло съ ними возиться, онъ бросилъ щетку и, горя желаніемъ какъ можно скорѣй увидѣть Аграфену Ильинишну, поспѣшно сбѣжалъ внизъ. Но передъ дверью въ столовую, изъ которой доносился "ея" голосъ, Митя вдругъ остановился и долго не рѣшался отворить ее, въ одно и то же время и желая, и боясь увидѣть "ее". Онъ стоялъ такъ, пока прибѣжавшія изъ сада Любочка и Дашенька, еще совсѣмъ розовыя и свѣжія отъ утренняго воздуха, не распахнули передъ нимъ дверь и, толкнувъ его впередъ, съ веселымъ щебетаньемъ молодыхъ, радостныхъ голосовъ, шумно ворвались въ столовую. Тамъ уже сидѣли бабушка въ бѣломъ какъ снѣгъ тюлевомъ чепцѣ на головѣ и тетя Маша, раскладывавшая уже свой любимый пасьянсъ, а Аграфена Ильинишна, засучивъ рукава, стояла подлѣ самовара въ той самой розовой блузѣ, только перевязанной теперь передникомъ, въ которой приснилась Митѣ, и, что-то разсказывая бабушкѣ о новыхъ курахъ кохинхинкахъ, намазывала на ломти домашней еще теплой булки желтое только-что сбитое деревенское масло.

При видѣ ея сердце Мити страшно забилось, но взглянуть на нее пристальнѣе, несмотря на страшное желаніе, онъ не отважился. Весь красный отъ волненія и смущенія, молча поцѣловалъ онъ руку у бабушки и тети Маши и, не здороваясь съ Аграфеной Ильинишной, усѣлся, ни на кого не глядя, на свое обычное мѣсто за чайнымъ столомъ.

Дѣвочки о чемъ-то перешептывались и хохотали, но это почему-то уже не раздражало Митю; напротивъ, онъ присматривался къ нимъ сегодня даже съ нѣкоторымъ любопытствомъ, и онѣ казались ему словно какими то новыми. Его интересовало, видятъ ли и онѣ когда-нибудь такіе сны, какой приснился ему, и если видятъ, то съ кѣмъ онѣ цѣлуются, съ Мироновымъ ли, съ Петей, съ сосѣдомъ Левицкимъ или съ нимъ? Отчего же бы и не съ нимъ, чѣмъ онъ хуже Миронова или Пети?

Ему ужасно хотѣлось разсказать всѣмъ про свой сонъ и посмотрѣть, что скажетъ Аграфена Ильинишна и какъ поглядитъ на него, когда онъ признается, что цѣловался съ ней во снѣ?

Но сдѣлать этого онъ не рѣшился бы ни за что, даже еслибъ его за это безъ переэкзаменовки перевели въ четвертый классъ, и только молча слѣдилъ, какъ бѣлыя полныя руки Аграфены Ильинишны поминутно мелькали въ воздухѣ, передавая то чашки съ чаемъ, то хлѣбъ.

Наконецъ явились Петя и Мироновъ, но уже умытые, причесанные и совсѣмъ непохожіе на тѣхъ заспанныхъ, растрепанныхъ и сердитыхъ, "балбесовъ", какъ называла ихъ старуха няня, являвшаяся будить ихъ иногда вмѣсто Ипата, какими Митя видѣлъ ихъ каждое утро при вставаніи.

Они вошли развязно и даже граціозно, хотя видимо стараясь быть гораздо развязнѣе и граціознѣе, чѣмъ были на самомъ дѣлѣ; поцѣловали ручки у бабушки и тети Маши, а дѣвочкамъ и Аграфенѣ Ильинишнѣ просто пожали руки, причемъ особенно усердно стискивали руку той, за которою ухаживали; затѣмъ каждый изъ нихъ усѣлся подлѣ своей "дамы", какъ говорила бабушка. А дамы, какъ только вошли кавалеры, окончательно расцвѣли и защебетали еще звонче и веселѣй прежняго.

Митя вдругъ ужасно огорчился.

-- Ахъ, какой я дуракъ!-- говорилъ онъ себѣ съ досадой,-- ну отчего я ей тоже руки не пожалъ, вѣдь пожали же руки Петя и Мироновъ, значитъ можно, отчего же мнѣ нельзя! И мнѣ тоже можно!

И онъ рѣшилъ непремѣнно это сдѣлать, когда будетъ уходить.

-- А что вы видѣли во снѣ?-- спросила вдругъ у Миронова Любочка, лукаво взглядывая на него.

Но Мироновъ не могъ сразу припомнить, что онъ такое видѣлъ; за то Митя весь вспыхнулъ и подозрительно посмотрѣлъ на сестру, съ ужасомъ подумавъ, ужъ не узнала ли она какъ-нибудь про его сонъ.

-- Ахъ, вотъ что я видѣлъ!-- вспомнилъ наконецъ Мироновъ,-- я видѣлъ будто я опять въ приготовительномъ классѣ, а Степановъ, бывшій нашъ учитель математики, вызываетъ меня къ доскѣ, а я урока не приготовилъ, испугался ужасно и путаю ему страшно, а онъ будто и говоритъ мнѣ: "стыдитесь, молодой человѣкъ, вамъ ужъ въ университетѣ пора бы быть, а вы даже и для приготовительнаго класса неудовлетворительны!"

-- Ну, совсѣмъ, совсѣмъ не то!-- воскликнула, хотя смѣясь, но съ видимымъ разочарованіемъ Любочка, и даже замахала на него почему-то руками.

Но тетя Маша тоже вспомнила свой сонъ и прервала ее.

-- А я видѣла,-- начала она своимъ пѣвучимъ, растягивающимъ всѣ слова, голосомъ,-- будто на мнѣ все платье распоролось, ну все, все, какъ есть такъ и расползлось по швамъ...

-- Ахъ, это нехорошо!-- замѣтила Аграфена Ильинишна, слывшая за большую мастерицу разгадывать сны.-- Это вы что-нибудь потеряете! Хуже нѣтъ, какъ видѣть разорванное платье, либо башмаки! Ужъ это завсегда къ потерѣ.

-- Ахъ, Боже мой, неужели?-- И тетя Маша, крайне суевѣрная и трусиха, совсѣмъ разогорчилась и даже поблѣднѣла... Но тутъ Митя окончательно не выдержалъ и рѣшилъ, что первую половину сна во всякомъ случаѣ разсказать можно.

-- А я видѣлъ,-- началъ онъ, стараясь подбодрить самого себя,-- будто я на стрекозиномъ балѣ!..

Но всѣ такъ расхохотались при этихъ словахъ, что онъ опять смутился и обидѣлся.

-- Ну, что же тутъ смѣшного!-- сердито сказалъ онъ, обращаясь къ Любочкѣ, положительно захлебывавшейся отъ хохота!-- Вѣдь ты же восхищаешься своимъ Кузнечикомъ-Музыкантомъ. Ну, и я точно такъ же все, какъ тамъ описано, видѣлъ! И ничего тутъ смѣшного нѣтъ.

-- Да вѣдь то поэма!-- воскликнула пораженная на минуту Любочка -- все равно, что сказка!

-- Ну такъ что же, что поэма, вѣдь и я не на яву это видѣлъ! Не разберешь еще, а хохочешь... Только это было очень хорошо и интересно,-- продолжалъ Митя, снова увлекшись при воспоминаніи о своемъ снѣ:-- на большой лужайкѣ, гдѣ варенье варятъ, собрались всякіе жуки, бабочки, кузнечики и танцовали, въ родѣ того, какъ мы видѣли тогда зимой въ балетѣ, а Аграфена Ильинишна,-- проговорилъ онъ дрогнувшимъ голосомъ и застѣнчиво взглядывая на нее,-- была ихъ царица и сидѣла на золотомъ тронѣ, нарядная такая, съ короной на головѣ...

-- Вотъ тебѣ и разъ!-- воскликнула, разводя руками, Аграфена Ильинишна, никакъ не ожидавшая подобнаго конца.

Всѣ снова засмѣялись и принялись поздравлять ее съ новымъ титуломъ, а Мироновъ даже вскочилъ и, принявъ смиренную позу, просилъ ее не оставить ихъ, грѣшныхъ, своими милостями.

-- Что значитъ дитя-то!-- сказала бабушка, покачивая головой и съ доброю улыбкой поглядывая, поверхъ очковъ, на своего любимца.-- Дитяти дѣтское и снится! Нѣтъ, ужъ въ наши годы стрекозинаго бала не приснится.

И она о чемъ-то печально вздохнула и ласково потрепала Митю по щекѣ своею старческою, морщинистою, но нѣжною рукой. Митя совсѣмъ обидѣлся и сердито вырвался отъ нея.

-- Совсѣмъ я не дитя!-- воскликнулъ онъ запальчиво, чувствуя какъ слезы уже щекотятъ ему горло и въ то же время мучительно боясь расплакаться и тѣмъ еще больше уронить себя въ глазахъ Аграфены Ильинишны.

-- Ну, ну, не дитя, не дитя,-- ласково согласилась бабушка,-- не хорохорься только, пѣтухъ ты эдакій! Весь въ покойницу Любочку!-- добавила она съ грустнымъ вздохомъ, невольно вспомнивъ о покойницѣ дочери.

Наконецъ чай отпили и изъ-за стола начали вставать.

"Когда всѣ уйдутъ,-- думалъ Митя,-- я встану, подойду къ ней, протяну ей руку и... и кто знаетъ, можетъ быть она тогда и поцѣлуетъ меня"...

Но ушли только бабушка, да тетя Маша, а Любочка съ Дашенькой, какъ нарочно, выдумали вышивать и остались въ залѣ, болтая со своими кавалерами.

Аграфена Ильинишна принялась мыть чайную посуду и молчала, видимо поглощенная хозяйственными соображеніями и заботами, которыхъ у нея было не мало, а Митя глядѣлъ на нее и поражался. Поражался тѣмъ, какъ онъ раньше не замѣчалъ, какая необыкновенная красавица Аграфена Ильинишна и какія у нея великолѣпныя брови, густыя, густыя, почти сросшіяся на переносицѣ, а лобъ бѣлый, точно фарфоровый. Но лучше всего Митѣ все-таки казались ея алыя, крупныя губы, и особенно когда онъ вспоминалъ, какъ она крѣпко поцѣловала его сегодня ночью... Онъ даже вздрагивалъ отъ этого воспоминанія и ему казалось, что если этого никогда больше не повторится, то это будетъ такъ обидно и горько, что лучше и совсѣмъ не жить тогда. Но руку-то ея онъ во всякомъ случаѣ пожметъ и нарочно пожметъ такъ крѣпко и такъ взглянетъ на нее при этомъ, что она все пойметъ и догадается...

И принявъ развязный видъ, Митя слегка откашлялся, обдернулъ свою гимназическую блузу, всталъ и подошелъ къ Аграфенѣ Ильинишнѣ.

-- Благодарю васъ!-- сказалъ онъ громко, нарочно придавая себѣ храбрости, и смѣло протянулъ ей слегка задрожавшую руку.

Но Аграфена Ильинишна благодарности его не разслышала, замѣтивъ только, что онъ зачѣмъ-то протягиваетъ руку.

-- Чего вамъ?-- спросила она недоумѣвая,-- молока, что-ли?

-- Совсѣмъ не молока,-- сказалъ Митя, весь краснѣя и въ то же время обижаясь и смущаясь еще больше.-- Зачѣмъ мнѣ молока, очень мнѣ его нужно!.. Я просто... просто благодарю васъ и... и хочу пожать вашу руку!

Но говоря это, Митя сознавалъ самъ, что говоритъ совсѣмъ уже глупо и что теперь все безвозвратно погибло...

-- Господи, Боже ты мой! Да ужъ къ добру ли!-- разсмѣялась Аграфена Ильинишна, съ удивленіемъ смотря на него,-- когда это бывало, чтобы Митенька за чай вздумалъ поблагодарить? Да еще и ручку пожать проситъ! Совсѣмъ чудеса! Идите, батюшка, идите съ Богомъ, не стоитъ благодарности!

И она смѣясь, но все-таки не протягивая руки, подняла подносъ съ вымытыми чашками и пошла съ ними къ буфету.

Митя стоялъ совершенно уничтоженный, чувствуя себя такимъ жалкимъ, несчастнымъ и оскорбленнымъ, что ему стыдно было поднять глаза и взглянуть не только на Аграфену Ильинишну или Любочку и Миронова, но даже и въ пустой уголъ.

А Любочка, услышавшая этотъ разговоръ, уже хохотала, крича Аграфенѣ Ильинишнѣ, что Митя вѣрно влюбился въ нее, послѣ того какъ увидалъ ее стрекозиною царицей, а теперь предлагалъ ей вѣрно свою руку и сердце, чтобы чрезъ нея и самому сдѣлаться стрекозинымъ принцемъ.

Вся кровь хлынула Митѣ въ голову отъ стыда и отъ Любочкиныхъ оскорбленій, казавшихся ему такими возмутительными и ужасными, что въ первую минуту онъ чуть не бросился на Любочку, чтобъ хорошенько "проучить" ее, но вдругъ передумалъ и, ничего не сказавъ, круто повернулся и побѣжалъ вонъ изъ столовой, наверхъ въ свою комнату.

Прибѣжавъ туда, онъ кинулся на постель и горько зарыдалъ.

Онъ плакалъ, чувствуя себя въ конецъ опозореннымъ, униженнымъ и совершенно несчастнымъ и отъ того, что Любочка смѣла при всѣхъ смѣяться надъ нимъ, и отъ того, что Аграфена Ильинишна не только не дала ему руки, но еще надъ нимъ же и посмѣялась, и отъ того, что всѣ считаютъ его все тѣмъ же ничтожнымъ десятилѣтнимъ мальчишкой и никто не хочетъ замѣтить, что онъ давно уже выросъ, а бабушка даже треплетъ его по щечкѣ, какъ пятилѣтняго, да еще и при Аграфенѣ Ильинишнѣ, и отъ того, что теперь всѣ навѣрное догадаются, что онъ влюбился въ Аграфену Ильинишну, и еще больше будутъ дразнить его и смѣяться надъ нимъ, а главное... главное, отъ того, что теперь онъ окончательно убѣдился, что никогда Аграфена Ильинишна не захочетъ поцѣловать его на-яву какъ поцѣловала во снѣ... Это было для него обиднѣе и горче всего остального, и онъ долго еще плакалъ, жалобя самого себя своею несчастною судьбой и тѣми несмываемыми обидами, которыя всѣ наносили ему...

Такъ неудачно начался для Мити первый день его первой любви...

1891 ГОДЪ.

С.-Петербургъ.