# Страхи

Федор Дмитриевич Крюков

Федор Крюков. Накануне. В глубине. Повести, рассказы и очерки 1910--1914 гг.

М.: АИРО-XXI, 2022.


## Страхи


Соседские ребятишки, для которых я устраивал елку, были, конечно, народ не вполне благонадежный, при случае склонный даже и к потрясению порядка. Но в подозрении, кажется, не состояли. Я был достаточно уверен, что предстоящее наше собрание около елки не будет сочтено угрожающим существующему строю. Однако, во избежание недоразумений, полагал, что присутствие представителей местной власти делу не повредит.

Было и еще одно обстоятельство, склонявшее меня в сторону такого образа действий, который свидетельствовал бы об открытости моего сердца и моих намерений. Дня через три по приезде моем в родной угол прислуга немножко секретным тоном сообщила мне:

-- Заседатель про вас спрашивал...

Заседатель Иван Алексеевич, шарообразный человек с лиловыми щеками, был человек знакомый. Хлеб-соль, правда, мы не наживали, но при встрече он охотно делился административными анекдотами,-- они у него были несколько пряные и всегда колоритные. Однако я не имел ни малейшего основания предполагать, чтобы Иван Алексеевич интересовался моим приездом со стороны праздничных визитов. Скорее всего, тут был долг службы. Судя по таинственному тону сообщения, я склонен был думать, что Иван Алексеевич обременен касательно меня каким-нибудь конфиденциальным поручением, -- я -- человек "на замечании", -- и делает предварительную рекогносцировку.

Чтобы сразу обезоружить бдительную власть, я решил открыть сердце. Послал бойкую Сашутку в качестве фельдъегеря к заседателю:

-- Проси Ивана Алексеевича на елку...

И был искренне обрадован, когда маневр мой удался. Иван Алексеевич почтил нашу елку своим присутствием. Я нашёл ему партнеров подходящих по рангу и положению, и, выждав когда он со всем пылом закалённого в боях на зелёном поле воина ринулся в стычку, возгласив:

"Была -- не была, повидалася! Семь без козырей!", -- приступил к литературной программе вечера.

В ней преобладали басни Крылова. Но были вещи, которые могли возбудить сомнения. Ученик второго класса приходского училища Мишук Ермаков вытянув руки по швам и выпучив глаза, -- новая манера получившая право гражданства с введением в школах военного строя, -- продекламировал стихотворение "Манифест". Правда, речь шла о 19-м февраля, а не о более близком к нам времени, но всё-таки были места, способные внушить опасения.

"Вспыхнет, братцы, эта зорька... Тьма идёт концу!"...

с большим воодушевлением читал Мишук и начинало казаться, что в самом деле тьма идёт концу и зорька вспыхнет.

Иван Алексеевич увлекся и ничего не слышал. По временам из комнаты, где шла игра, крякал его басистый голос:

-- Трефишка!... Черви-шашалы!.. Пас-Псоич!...

И только...

Всё обошлось превосходно. Ребята покружились около елки, попрыгали, получили что полагалось, и ушли. Иван Алексеевич с партнерами закончил пульку, оказался в проигрыше, но сохранил вполне бодрость духа, огорчение не обнаружил, весело острил. Я легкомысленно радовался, глядя сзади на мягкие, тестообразная складки его необъятной, вспотевшей шеи. Всё превосходно...

Однако, одеваясь, Иван Алексеевич сказал вскользь, но многозначительно:

-- Не хотите ли пройтись со мной по морозцу?

Не хотелось. Но нечего делать, пришлось одеться и выйти.

Улицы уже спали. Кругом стояла мутно-белая, немая ночь, без огней. Восточный ветер гнал снежную пыль. Мы несколько минут молча балансировали по обледеневшей дороге, толкаясь друг о друга. Наконец, Иван Алексеевич прервал молчание, которое становилась уже загадочным и удручающим.

-- Ф. Д., кому вы тут писали, чтобы хлеба не сеять в двенадцатом году?

Вопрос состоял из слов, как будто вполне ясных, а я не понял его, Переспросил:

-- Хлеба не сеять?

-- Словом, -- полей не засевать.

-- Почему же?

-- А вот в виду двенадцатого года... Это уж вам лучше знать: по случаю ли всеобщей войны или всеобщей забастовки...

Я посмотрел на своего собеседника: шутит или нет? Толстая, короткая фигура покачивалась вперёд и назад, вправо и влево, как бочонок брошенный в воду. Снежная пыль кружилась вокруг нас, слепила глаза. И немо было кругом, -- даже собаки безмолвствовали.

-- Вы не шутите, Иван Алексеевич?

-- Какие же шутки! Я обязан произвести дознание, но счел долгом как хороший знакомый... спросить откровенно: писали или нет? Слухи волнуют население...

-- Неужели даже волнуют?

-- А как же иначе?

-- От кого же вы услышали об этом впервые?

-- А уж это моё дело.

-- Но всё-таки?.. Вот вам предстоит произвести дознание... С кого начнете?

Иван Алексеевич с минутку помолчал. Потом сказал:

-- Слышал я, -- скрывать не стану, от своей хозяйки, Семёновны... "Вот, -- говорит, -- беда, пришло письмо от Ф. Д., чтобы в двенадцатом году никак хлеба не сеять: бунт большой будет"... Я, конечно, уверен, что вы не так писали, но что-нибудь в этом роде, вероятно, было?..

-- Не было, Иван Алексеевич.

-- Ну, может быть, своим что-нибудь написали?.. Ну, там... как говорится... Кто-нибудь услышал же звон...

-- Иван Алексеевич, голубчик! Из-под присяги покажу: не писал! Успокойте Семёновну... Кто-то подшутил над ней. Да будет ей и вам известно: ведь я и сам посевом занимаюсь...

-- Знаю! -- радостным голосом воскликнул заседатель. -- Но войдите же в моё положение: слухи... волнение умов... По долгу службы, я обязан немедленно произвести дознание... Но и счел долгом прежде всего на чистоту... как хорошему знакомому... сказать предварительно... Уж извините...

-- Я очень тронут, Иван Алексеевич... Но, право же, это немножко забавно...

-- Забавно? Вам забавно! -- с горечью воскликнул мой собеседник. -- А войдите в наше положение... Вот это самое, называемое успокоение, оно у нас вот где сидит! -- он сделал неопределенный жест по направлению к уху. -- Там, на верхах, дадут идею в общих чертах, а тут изволь соображать... И недосол и пересол на спине... А как потрафишь? Кто может сказать: успокоен или нет народ... Кажется, успокоен, а смотрит бирюком... Молчит, -- чего бы, кажется, лучше? Но молчит как-то не так, не откровенно, скрытно молчит... Вот ежеминутно и держи в голове: "смотри в оба!"

-- И в то же время я -- человек, и должен жить, -- шумно вздохнул заседатель, -- ... жить с этими людьми, которые подлежат успокоению... Иной раз водки с ними выпить хочется, в картишки перекинуться, поговорить о воздухоплавании... Одним словом, побыть обыкновенным обывателем... А тут чувствуешь: говорить-то с тобой говорят, но смотрят как-то криво, подозрительно... И, может быть, завтра же обстоятельства тебя заставят придти с обыском к хорошему знакомому, у которого накануне играл в карты... А это, кому ни доведись, -- вещь тяжелая...

Я слушал эти горькие сетования заседателя и, признаться, не очень верил в их искренность. Неопределенность успокоительного идеала. предуказанного свыше, кажется, мало кого отягощала из той бесчисленной рати исполнителей, в которой не последней спицей был и Иван Алексеевич. Он великолепно понимал, что пересол выгоднее недосола, и посему старался. Кажется, о нем или о ком-то из его сослуживцев знакомый судебный следователь рассказывал мне следующее. Во время крещенского водосвятия обыватель слободы Гуляевки Лихобабенко, глядя на падающий сверху пушистый снег, сказал во всеуслышание:

-- На лето просом огрузимся!

Эти вещие слова возбудили радостное волнение в толпе.

-- Просом? Дай Бог!.. Хоть бы ребятенкам кашей не бедствовать... А стражник придрался: на каком основании распускается такой

слух? Лихобабенко шутя ответил:

-- Потому что я астрономию изучил, а ваше дело -- лишь привязки... привыкли рюмки схватывать!..

За астрономию и за волнующие слухи заседатель со слов стражника составил на Лихобабенку протокол, поступивший к судебному следователю как дело "политическое"...

Мы приятельски расстались с Иваном Алексеевичем, но я и теперь не уверен, оставил ли он втуне волнующие слухи о двенадцатом годе, дошедшие до него через Семёновну...


Русские ведомости, 1912, 13 января, No 10