Кроуфорд Фрэнсис Марион
Зороастр

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

М. Крауфорд.

Зороастр

1

   В большой зале Вавилонского дворца все было приготовлено для пира. В эту ночь царь Валтасар собирался веселиться со множеством своих вельмож.
   От одного до другого конца громадного сводчатого зала тянулись столы из дорогого дерева, выложенного золотом и серебром. Над золотыми, хрустальными и малахитовыми кубками, большими чашами, наполненными доверху редкими плодами и еще более редкими цветами, носились последние лучи яркого южного солнца. Они врывались целыми потоками в открытые колоннады портика, сверкали на полированном мраморе, окрашивая мягким цветом красную облицовку стен и красное с золотом одеяние исполинской статуи, сидевшей на высоком троне.
   В тиаре трижды царственного владычества, со скипетром в правой и кольцом бессмертия и жизни в левой руке, попирая ногами головы распростертых перед ним пленников, -- так восседало изваяние великого царя Навуходоносора.
   По обе стороны каждого из столов, приготовленных для пиршества, стояли большие подсвечники в двойной рост человека, внизу толстые и покрытые тяжелою резьбой, вверху же заостренные и украшенные тонкою скульптурною работой. Они поддерживали бронзовые лампады, светильники которых были погружены в дорогое масло, перемешанное с воском. Посредине залы, где находился на возвышении царский трон, колонны расступались, образуя от правой стороны к левой как бы комнату со сводом из высоких резных стропил.
   Стены были густого ярко-красного цвета, придававшего гладкой облицовке вид сплошного драгоценного мрамора. Панели пролетов были разрисованы пестрыми красками, изображавшими всю историю царя Навуходоносора. Посредине залы, там, где было приготовлено место для царя, не было ни картин, ни колонн, только царственный пурпур разливался здесь ярким и ровным сиянием. Около стола тоже стоял высокий светильник, выше других и более искусной работы; его подножка была из редкого мрамора и чеканной бронзы, а лампада наверху из чистого золота, привезенного из южного Офира. Она не была зажжена, потому что солнце еще не зашло и час пиршества не наступил.
   На конце залы, перед гигантскою статуей из литого золота, было открытое пространство, не загроможденное столами, и гладкий, полированный мраморный пол выступал здесь во всем богатстве своих узоров и красок.
   Два человека, тихо вошедшие в залу, приблизились к этому месту и стали рядом, устремив взор на лик золотого царя.
   Целая жизнь отделяла их друг от друга. Один уже переступил за обычные пределы земного существования, другой же, был прекрасный четырнадцатилетний отрок.
   Старец был еще прям, и его белоснежные волосы и борода окружали как бы львиною гривой могучий лоб и властное лицо... Глубокие борозды, проведенные мыслью и врезавшиеся еще глубже от старости, шли вровень с благородными очертаниями бровей, а темные глаза все еще метали искры, как бы пронизывая сгустившийся мрак времен, чтобы смело взглянуть в лежащую за ним вечность. Левою рукой он придерживал складки своего белоснежного одеяния, а в правой у него был прямой посох из черного дерева и слоновой кости; на этом посохе, прекрасной работы и удивительно полированном, были вырезаны непонятные изречения на еврейском языке. Старец стоял, выпрямившись во весь высокий рост, и безмолвно переводил взоры с блестящего лика статуи на своего юного спутника.
   Юноша стоял, скрестив руки, и смотрел на величавые черты Навуходоносора. Его красивое лицо было румяно, тяжелые волны золотистых волос, густых, мягких и шелковистых, ниспадали длинными кудрями на плечи. Тонкие черты, прямые и благородные, были скорее северного, чем восточного типа.
   Наконец, старец заговорил глубоким, ровным голосом на еврейском языке:
   -- Царь Навуходоносор отошел к праотцам, и сын его, и Салтасар занял престол с той поры, как Навуходоносор разрушил наше царство и отвел в плен. Шестьдесят семь лет терпел я, до сего дня терпел я, Зороастр, и еще останусь я на земле и буду свидетельствовать об Израиле.
   Глаза старца сверкнули. Зороастр повернулся к нему и тихо заговорил:
   -- Скажи, Даниил, почему эта золотая статуя как бы улыбается? Быть может, исполнилось твое видение? Может, он радуется пиршеству?
   -- Нет, его лик скорее должен бы выражать скорбь о гибели его рода и его царства, -- отвечал Даниил. -- Истинно говорю тебе, конец приближается, и камни Вавилона не будут больше вопиять о тяжести грехов Валтасара; народ не будет больше молить Ваала, чтобы он воскресил царя Навуходоносора или же послал сюда перса или мидянина, который был бы справедливым правителем страны.
   -- Ты прочел это в звездах или же глаза твои видели все это в видениях ночи, учитель?
   Даниил только склонил голову, так что чело его опустилось на его белый посох, и стоял, погруженный в глубокую думу.
   -- Я видел сои, -- продолжал Зороастр после краткого молчания, -- и этот сон так овладел веем моим существом, что душа моя исполнилась печали и великого уныния. Я видел сон: была тьма, и на крыльях ночного ветра принеслись крики воинов, шум битвы и бряцание оружия: владыки земные боролись друг с другом из-за власти и победы. Я снова увидел сон, но было уже утро, и десятками, сотнями и тысячами уводили людей в плен, в дальнюю страну, уводили и дев, и молодых женщин. И лицо одной из них показалось мне лицом прекраснейшей из дочерей твоего народа. Тогда мое сердце устремилось к ней, и я готов был последовать за ней в неволю, но мрак окутал меня, и я не мог больше ее видеть. Вот почему я смущен и весь день меня угнетает тоска.
   Даниил зорко посмотрел на своего юного спутника и в его взгляде выразилось разочарование.
   -- И ты хочешь быть мудрецом? -- спросил он. -- Ты, мечтающий о прекрасных девах, ты, которого волнует любовь к женщине? Неужели ты думаешь, отрок, что, когда ты созреешь, женщина поможет тебе сделаться мужчиной? Или же ты полагаешь, что слово Господа совместимо с суетой? Попытайся дать какое-нибудь толкование своему видению, если только ты способен истолковать его. Теперь же удалимся отсюда, потому что царь уже близко, и часть ночи будет отдана веселью и разврату, с которыми у нас нет ничего общего. Истинно говорю тебе, я тоже видел сон. Удалимся.
   Зороастр схватил его за руку, умоляя остаться.
   -- Расскажи мне свое сновидение, учитель, и объясни мне его, -- горячо воскликнул он, -- посмотри, совпадает ли оно с моим, настанет ли тьма в стране и раздадутся ли в ней воинственные клики?
   Но Даниил не сказал ни слова. Он вышел из залы; юный перс Зороастр вышел вместе с ним, погруженный в размышления о настоящем и о будущем и о таинственном значении своего сна и устрашенный молчанием своего друга и учителя.
   Мрак сменил сумерки; в зале зажгли лампады и светильники, горевшие ярким пламенем и издававшие благоухание. На столах, тянувшихся бесконечными рядами, все было готово к пиршеству; из садов, окружавших дворец, все ближе и громче доносились волны музыки. Все ближе и ближе слышались арфы, флейты, тимпаны и звучные камышевые свирели; и со всем этим сливался стройный, громогласный хор певцов, певших вечерний гимн богу солнца Ваалу, прославляемому и при вечерней и при утренней заре самыми молодыми и сладкозвучными голосами Сенаара.
   Впереди шли по двое жрецы Ваала, в белых туниках, в широких белых шароварах, в белых митрах, присвоенных жреческому сословию, с мелко завитыми и блестящими, как шелк, длинными бородами. Посреди их, величавою поступью, опустив глаза и скрестив руки на груди, шествовал верховный жрец, и лицо его казалось в сумраке высеченным из черного мрамора. По обе стороны его жрецы, совершавшие жертвоприношение, несли орудия своего служения -- нож, топор, веревку и чашу с огнем, и руки их были обагрены кровью последней закланной ими жертвы.
   За ними следовали сто отборных музыкантов, игравших чудные мелодии в величественном, размеренном ритме. Они шли по десяти человек в ряд и, когда приблизились к дворцу, свет, струившийся из его дверей, начал переливаться на их серебряных украшениях и на причудливой форме их инструментов.
   Позади шли певцы -- двести отроков, сто юношей и сто зрелых мужей. То были самые знаменитые из всех певцов, возносивших хвалу Ваалу в стране Ассура. Они двигались сомкнутыми рядами, по десяти человек, в такт тяжелым ударам протяжного ритма.
   Пред началом гимна музыканты и певцы разомкнули свои ряды и выстроились по обе стороны широкой мраморной лестницы; то же самое сделали и жрецы; только верховный жрец стоял один на нижней ступени.
   Тогда между этими рядами появилась царская процессия, подобная реке из золота, пурпура и драгоценностей, заключенная в ослепительно-белых берегах. Тысяча вавилонских вельмож подвигалась величественною толпой, по десяти человек в ряд, а посреди их, верхом на вороном коне, ехал царь Валтасар в высокой тиаре из белого полотна, украшенной золотом и драгоценными камнями, с золотым скипетром в правой руке. За вельможами и царем следовала длинная процессия носилок, в которых возлежали прекраснейшие женщины Ассирии, приглашенные на пиршество. Шествие замыкалось копьеносцами царской стражи, в вооружении из чеканного золота, в мантиях, украшенных царским гербом, с коротко подстриженными и завитыми бородами, согласно строгому воинскому обычаю.
   Когда звучные голоса певцов запели торжественным хором последнюю строфу гимна, царь достиг уже открытого пространства внизу лестницы; он натянул поводья и, ожидая окончания, неподвижно сидел на коне. Как спелые колосья нагибаются под напором ветра, так и царская свита обернулась к монарху и пала ниц в ту самую минуту, как звуки музыки умолкли по мановению верховного жреца. Вельможи, жрецы, певцы и копьеносцы склонились все разом и распростерлись на земле; носильщики опустили носилки и тоже поверглись пред царем и каждая из этих прекрасных женщин преклонила колена в носилках и закутала себе голову покрывалом.
   Один только царь сидел прямо и неподвижно на своем коне, посреди распростертой перед, ним толпы. Свет, лившийся из залы, причудливо отражался на его лице, делая еще презрительнее насмешливую улыбку на его бледных губах и накладывая еще более мрачную тень на его опущенные глаза.
   Несколько секунд молчание ничем не нарушалось, и легкий вечерний ветерок приносил царю из садов сладкое благоухание роз, точно и земля хотела воскурить перед ним фимиам поклонения и признать его грозную власть.
   Затем свита поднялась и расступилась, по обе стороны, и царь подъехал к лестнице, слез, с коня и направился в залу пиршества; за ним последовал верховный жрец и все князья и вельможи и знатные женщины Вавилона, во всей своей красе и великолепии, взошли по мраморным ступеням, и вся эта толпа устремилась широким потоком к бесконечным рядам столов от дверей и до самого подножия золотой статуи Навуходоносора. И тотчас же из-под колоннад снова полились звуки музыки, служители засуетились вокруг столов, позади каждого гостя стал черный невольник с опахалом из пальмовых листьев. Пир начался.
   Это был долгий пир. Сердца царедворцев все больше предавались веселью, а темные глаза ассирийских женщин метали взгляды более сладкие, чем все сладкие яства Египта, более властные над душой мужчины, чем крепкие вина юга. Даже сумрачный царь, со впалыми глазами, с лицом, истощенным чрезмерными наслаждениями, даже он улыбался и смеялся, -- сначала довольно угрюмо, но все веселее и беспечнее с каждым глотком вина. Его дрожащая рука делалась тверже по мере того, как вина возвращало ему утраченную силу, и не раз принимался он играть черными, как смоль, кудрями и тяжелыми серьгами красавицы., сидевшей рядом с ним.
   -- Ведь сегодняшний день посвящен празднованию победы! -- вдруг воскликнул он, и все смолкли. -- В этот день мой родитель, привез в. Вавилон, все богатства израильтян. Принесите мне эти сосуды из храма, я хочу пить из них в эту ночь и сделать возлияние богу богов, Ваалу!
   Хранитель сокровищницы предугадал желание царя и приготовил все заранее, так что с последним звуком речей Валтасара в залу вошла длинная вереница служителей, которые несли высоко над головами блестящие сосуды.
   -- Раздайте их, -- воскликнул царь, -- поставьте пред каждым кубок или чашу!
   Царский виночерпий наполнил вином громадный кубок, который держал в руке царь, и служители поспешили наполнить все чаши. Князья и вельможи, посмеиваясь над их причудливою формой, оценивали массивность чеканки золота и серебра. Перед каждым было поставлено по священному сосуду из иерусалимского храма, чтобы пить вино во славу бога Ваала и царя Валтасара.
   Когда все было готово, царь взял в обе руки свою чашу и поднялся с места, и весь сонм царедворцев последовал его примеру; между тем, ароматный воздух огласился могучею мелодией, а служители начали сыпать цветы и опрыскивать столы благовониями.
   А за стенами дворца стоял ангел смерти и точил свой меч о камни Вавилона.
   Валтасар поднял чашу и заговорил громко и торжественно:
   -- Я, царь Валтасар, во дворце своих предков, возливаю и пью это вино во славу великого, всемогущего и вечного бога Ваала, пред которым боги запада, востока, севера и юга ничтожны, как песок пустыни, уносимый вихрем. Во славу Ваала, при виде которого бренные кумиры Египта рассыпались в прах и Бог израильтян затрепетал и умалился во дни отца моего Навуходоносора. И я повелеваю вам, князья и вельможи Вавилона, вам и вашим женам, и вашим красавицам, тоже возлить и выпить вина в честь нашего бога Ваала и меня, царя Валтасара.
   С этими словами он повернулся в сторону и возлил несколько капель вина на мраморный пол, затем приложил чашу к губам, обратившись лицом к гостям, и стал пить.
   В эту минуту в зале раздался оглушительный возглас:
   -- Привет тебе, царь, живи вовеки! Привет тебе, князь Ваала, живи вовеки! Привет тебе, царь царей, живи вовеки!
   Долго не смолкал громкий крик, звеня и переливаясь между колоннами и поднимаясь к толстым резным стропилам, так что самые стены как бы заколыхались и задрожали от шумной хвалы, возносимой царю.
   Валтасар медленно осушил чашу до дна, внимая с полузакрытыми глазами этой буре; язвительная усмешка, скрытая от посторонних взоров, мелькала на его губах. Затем он поставил сосуд на стол и поднял голову. Вдруг он пошатнулся, побледнел и чуть не упал. Он ухватился за свое кресло из слоновой кости и стоял, дрожа всем телом, так что колени ударялись одно о другое, а глаза готовы были выступить из своих орбит. Лицо его исказилось смертельным страхом.
   На красной облицовке стены, напротив светильника, лившего свои яркие лучи на ужасное зрелище, двигались пальцы исполинской руки, чертя какие-то письмена. Только одни эти пальцы были видны, колоссальные, ослепительно-блестящие, и, по мере того, как они медленно совершали свое дело, на темно-красной поверхности вспыхивали громадные огненные знаки; их летучее гневное пламя ослепляло тех, кто созерцал его, и ужас объял всю тысячную толпу, потому что она стояла пред лицом Того, чья тень есть вечность и смерть.
   Среди почти осязаемого безмолвия грозная рука начертала до конца свою весть и исчезла, но неземное пламя все еще ярко горело в ужасных письменах, оставшихся на стене.
   Царь, наконец, пришел в себя. Он дико вскрикнул, повелевая собрать всех астрологов, халдеев и гадателей, потому что он был в великом страхе и опасался какого-нибудь ужасного и неминуемого бедствия.
   -- Кто прочтет эти письмена, -- воскликнул он изменившимся, разбитым голосом, -- и изъяснит мне их смысл, того я одену в пурпур, возложу золотую цепь на шею его и поставлю его третьим лицом во всем царстве.
   Среди беспредельного смятения и ужаса, мудрецы были призваны к царю.
  

II

   Достигнув глубокой старости, Даниил жил в мидийском городе Экбатане.
   Он выстроил башню за семью стенами царской крепости, на вершине холма, обращенном северною стороной к горным лесам, южною -- к равнине, восточною -- к реке, а западною -- к горам Загроша.
   Жизнь Даниила близилась к концу: ему было почти сто лет. Семнадцать лет миновало с тех пор, как он истолковал роковые письмена на стене залы пиршества в Вавилонском дворце, в ту ночь, когда Валтасар был убит, и ассирийская монархия погибла навеки. Неоднократно облекаемый властью и назначаемый правителем различных провинций, Даниил неустанно служил в царствование Кира и Камбиза.
   Хотя он находился на ступени предельного человеческого возраста, ум его все еще был ясен.
   Он жил в северной Экбатане, в башне, им самим выстроенной. Посредине дворцов крепости он заложил прочный фундамент на север и на юг и воздвиг этаж за этажом, один ряд колони над другим, балкон над балконом, -- все это из черного мрамора, великолепно изваянного от основания до верху, такого гладкого и твердого, что его полированные углы, края и орнаменты сверкали, как черные алмазы среди пламенного сияния полуденного солнца, а ночью отражали лучи месяца в сумрачно-светлом отблеске.
   Внизу, в роскошных покоях, жили родственники престарелого пророка и семьи двух левитов, которые остались с Даниилом и предпочли последовать за ним в его новую отчизну, вместо того, чтобы возвратиться в Иерусалим под предводительством Заровавеля, когда Кир издал указ о возобновлении храма.
   Здесь же, во дворце, жил персидский князь, тридцатилетний Зороастр, начальник города и крепости. А в отдельном флигеле дворца, отличавшемся от других особою роскошью своих садов и более пышным убранством, жила, окруженная своими прислужницами и рабынями, Негушта, последняя из оставшихся в Мидии дочерей царя Иоакима.
   Она родилась в тот год, когда был разрушен Вавилон, и Даниил, покинув Ассирию, привез ее с собою в Сузы, а оттуда в Экбатану. Воспитанная родственницами Даниила, девочка росла и хорошела в стране чужеземцев. Ее мягкие детские глаза утратили постепенно свой недоумевающий взгляд и сделались горделивыми и темными, а длинные черные ресницы, окаймлявшие тяжелые веки, спускались бахромой на щеки, когда она смотрела вниз. Скоро она превратилась в еврейскую красавицу -- с легкой горбинкой нос, широкие извилистые ноздри, полные, сочные губы и бледно-оливковая кожа.
   Негушта была настоящей царевной. Она с таким горделивым достоинством умела выражать одобрение или презрение, что пред простым жестом ее руки сам Зороастр склонялся так же покорно, как пред великим царем. Даже Даниил, проводивший все время в сваей высокой башне, где он предавался созерцанию другой жизни, на рубеже которой уже стоял, даже он нежно улыбался, когда в его комнату входила Негушта в сопровождении своих прислужниц и рабынь.
   Ассириец по воспитанию, перс по своей приверженности к династии завоевателей и по своей долгой и верной службе персам, Даниил все же остался по своим верованиям истинным сыном Иудеи; он гордился своим племенем и с любовью взирал на его молодые ветви.
   Негушта бродила одна по широким дорожкам сада. В сухом, мягком воздухе летнего вечера не чувствовалось холода, а потому тонкий тканый пурпурный плащ свободно висел у нее на плечах. Нежные складки туники плотно обхватывали ее до самых колен и были скреплены у талии поясом из кованого золота с жемчугом; руки были скрыты под длинными рукавами, стянутыми у кисти жемчужными застежками. На голове высилась прямая полотняная тиара. Ослепительно белая, она сидела горделиво, как царская корона. Одна из террас была расположена на восток от садов. Медленно направилась к ней Негушта и, дойдя до гладкой мраморной балюстрады, оперлась, отдыхая.
   Вечерний мир и тишина водворились и в ее душе. Птицы умолкли пред надвигающимся мраком, и медленно, будто выплыв из равнины, взошла золотая луна и озарила луга и реку своим таинственным светом. Но в то время, как Негушта стояла неподвижно у мраморной балюстрады террасы, среди миртовых деревьев послышался шорох и быстрые шаги раздались на мраморных плитах.
   Девушка вздрогнула и тут же счастливая улыбка заиграла на ее губах. Не оборачиваясь, она тихо положила руку на перила, где должна была ее встретить рука возлюбленного. Зороастр положил свою руку на руку Негушты и наклонился. Еще минуту она простояла, смотря прямо перед собой, затем обернулась и внезапно взглянула ему в лицо.
   -- Я не звала тебя, -- сказала она, делая вид, будто хочет немного отступить.
   -- Мне надо сообщить весть, которая удивит тебя, -- сказал Зороастр. -- В столице произошли перемены и предстоят еще новые. Семеро князей убили Смердиза, и на место его избран царем Дарий, сын Гуштаспа.
   -- Тот, что был здесь в прошлом году? -- спросила с живостью Негушта. -- Он не красив.
   -- Да, не красив, -- отвечал перс, -- но он храбрый и добрый человек. Я должен еще сказать тебе, что он прислал мне повеление отправиться в Сузы...
   -- Тебе?!'-воскликнула Негушта. Она поспешно положила обе руки ему на плечи и посмотрела ему в глаза. Его лицо было освещено луною, ее же оставалось во мраке, так что она могла уловить малейший оттенок его выражения. Он улыбался. -- Ты смеешься надо мною! -- воскликнула она с негодованием. -- Ты уезжаешь и радуешься этому!
   Она хотела отойти от него, но он удержал ее.
   -- Я уезжаю не один, -- ответил он. -- Великий царь прислал мне приказ привезти в Сузы родственников Иоакима, за исключением Даниила, нашего учителя, который слишком стар, чтобы вынести это путешествие. Царь хочет почтить потомство царя Иудеи, и с этою целью он посылает за тобой, высокородная и возлюбленная царевна! Ты рада? -- спросил Зороастр. Он стоял спиной к балюстраде, опираясь на нее левым локтем, а правая рука его небрежно играла тяжелыми золотыми кистями плаща. Он пришел из крепости во всех своих доспехах: на нем была золоченая броня, полускрытая широким пурпурным плащом, у пояса висел меч, а на голове возвышался остроконечный шлем, богато выложенный золотом и украшенный спереди крылатым колесом, которое властелины. Персидской монархии присвоили себе, как знак царского достоинства, после завоевания Ассирии. Фигура его дышала неутомимой и гибкой силой, упругостью натянутого стального лука, невыразимой легкостью движений и несравненной быстротой. Иудейская царевна и знатный перс оба были прекрасны и являли совершенный контраст: семитка и ариец, -- представительница смуглой расы юга, жившей целыми поколениями во время египетского рабства под знойным дыханием ветра пустыни, наложившего на нее жгучую печать южного солнца, и белокурый представитель того народа, который проник уже в северные, страны.
   -- Ты рада? -- сном, спросил Зороастр -- положив, правую руку на плечо царевны. Негушта, закутавшись в плащ и закрывая им до половины свое лицо, подняла глаза.
   -- Скажи мне, когда мы отправимся в путь? Отправимся немедленно или должны ждать нового приказания? Прочно ли сидит Дарий на своем престоле? Кто будет первым лицом при дворе? Вероятно, один из семи князей или, быть может, престарелый отец царя? Говори, знаешь ли ты что-нибудь о всех этих переменах? Почему не сказал ты мне раньше ни слова о том, что должно было случиться, ты, который облечен такою высокою властью и которому все известно?
   -- Твои вопросы обступили меня, как налетают голуби на девушку, дающую им корм из своих рук, -- сказал с улыбкой Зороастр, -- и я не знаю, с какого начать. Что касается царя, я знаю, что он будет велик и утвердится на престоле, потому что он успел уже завоевать любовь народа от Западного моря до диких восточных гор. Но, пока не пришла эта весть, князья имели, по-видимому, намерение поделить царство между собою. Мне сдается, что он скорее выберет себе другом кого-нибудь из твоего народа, чем доверится князьям. Что же до нашего путешествия, то нам надо отправиться заблаговременно, иначе царь раньше нас уедет из Суз в Стаккар на юге, где, как говорят, он хочет выстроить себе дворец и провести в нем будущую зиму. Так приготовься же к путешествию, моя царевна. Я должен идти к нашему наставнику, чтоб сообщить ему полученную весть. Прощай, покойной ночи, моя царевна, свет души моей! -- и он страстно поцеловал ее. -- Покойной ночи!
   Он быстро пошел вдоль террасы.
   -- Зороастр! -- громко воскликнула Негушта.
   Он снова приблизился к ней. Она обвила руками его шею и поцеловала его с каким-то отчаянием, потом тихо отстранила. И когда он ушел, она еще долго оставалась у балюстрады.
  

II

   В комнате Даниила свет луны падал на мраморный пол; еврейская бронзовая лампада с семью рожками разливала вокруг нежное и мягкое пламя, освещавшее свиток, развернутый на коленях старца. Брови Даниила были сдвинуты, и морщины на его лице казались еще глубже от оттенявшего их света. Он сидел, опираясь на подушки и закутавшись в свой широкий пурпурный плащ, густо опушенный мехом и стянутый у самой его бороды, потому жизненная теплота уже покидала его тело.
   Зороастр приподнял тяжелую ковровую занавесь, висевшую над низкою квадратною дверью, вошел и преклонился. Даниил зорко взглянул на него, и что-то похожее на улыбку мелькнуло в его суровых чертах. Зороастр держал шлем в руке, и светлые волосы окружали лицо, словно сиянием, ниспадая до плеч и сливаясь с шелковистою бородой, спускавшейся на латы. Его темно-синие глаза встретили взор учителя.
   -- Привет тебе, живи вовеки, избранник Божий!
   Я принес необычайно важные вести. Если тебе угодно, я теперь же сообщу их тебе, если же нет, я приду в другое время.
   -- Сядь по правую руку мою, Зороастр, и скажи мне то, что имеешь сказать. Разве ты не возлюбленный сын мой, ниспосланный мне Господом в утешение моей старости?
   -- Я служитель твой и служитель твоего дома, отец мой, -- ответил Зороастр, садясь на резной стул, в некотором отдалении от старца.
   -- Говори, сын мой, с какими вестями пришел ты.
   -- Из Суз прибыл гонец с письмами и вестями. Семеро князей умертвили Смердиза в его дворце и избрали царем Дария, сына Гуштаспа.
   -- Хвала Господу, избравшему справедливого человека! -- воскликнул Даниил. -- Таким образом, зло породит добро и кровопролитие приведет к спасению.
   -- Да будет по слову твоему, учитель! -- отвечал Зороастр. -- Кроме того, пишут, что Дарий, -- да продлятся дни его вовеки, -- прочно утвердился на престоле мидян и персов. Я получил письма, написанные рукой того же гонца и скрепленные печатью великого царя, в которых мне дается повеление немедленно привезти в Сузы родственников Иоакима, бывшего царя Иудеи, так как царь хочет оказать им подобающие почести; но какие собственно почести он намерен оказать им, этого я не знаю.
   -- Что ты говоришь?! -- спросил Даниил, внезапно поднявшись с подушек и устремив свои темные глаза на Зороастра. -- Неужели царь отнимет у меня детей, услаждающих мою старость? Разве ты не сын мой? И разве Негушта не дочь моя? Зачем хочет он отнять вас у меня?
   -- Пусть господин мой не смущается! -- сказал горячо Зороастр. -- Это только на некоторое время, на несколько недель. Твои родственники снова вернутся к тебе и я вместе с ними.
   -- На некоторое время, на несколько недель! Что значит для тебя "некоторое время", дитя, или какая-нибудь неделя? Но я стар. Если ты возьмешь у меня мою дочь Негушту то, быть может, я не успею уже снова ее увидеть. Мне же почти минуло сто лет.
   -- Однако, если такова воля царя, я должен исполнить ее, -- ответил Зороастр, -- но я клянусь, что с молодою царевной не приключится ничего худого! Видишь, я поклялся; пусть же господин мой больше не смущается!
   Но Даниил скорбно склонил голову и не отвечал. Он хорошо знал персидский двор; он знал, что раз они попадут в вихрь и водоворот его жизни, полной волнений и козней, то не вернутся уже в Экбатану, а если и вернутся, то совсем уже не теми.
   Зороастр стал воином в силу обстоятельств, но было два предмета, стоявшие в его глазах гораздо выше военного поприща.
   С самой ранней юности он был воспитанником Даниила, учившего его таинственной науке, которой старец был так много обязан своим необычайным успехом на службе ассирийских и персидских монархов. Достигнуть аскетической жизнью созерцательного усвоения знания, понимания естественных законов, неуловимых для одних внешних чувств, -- вот какие задачи ставил Даниил своему ученику.
   Год за годом жил юный перс в пышной обстановке двора, отличаемый перед всеми своими сверстниками за храбрость, честность, но больше всего, пожалуй, выделялся он тем, что не искал общества женщин и никогда ни одной женщины не любил. Он был любимцем Кира, и даже Камбиз, погрязший в гнусных пороках и окруженный льстецами и жрецами-магами, признал достоинства молодого князя и, догадываясь уже в то время о замыслах своего брата Смердиза овладеть троном, возвел Зороастра в звание правителя Экбатаны, дав вместе с тем разрешение Даниилу построить высокую башню в этой старинной крепости.
   Здесь, в уединении царского дворца, старец отдался всецело созерцанию предметов, занимавших в течение всей жизни его досуг, а в свободные часы, остававшиеся у Зороастра от исполнения его обязанностей, Даниил старался довести ум воина-философа до совершенной и конечной степени развития. Проводя все свое время в башне, за исключением тех редких промежутков, когда он приказывал снести себя в сад, пророк почти не знал, что делается в нижних покоях дворца, а потому удивлялся порою, видя, что внимание его ученика отвлечено чем-то посторонним и что в речах своих он начинает проявлять интерес к своему будущему и к переменам, могущим произойти в его дальнейшей судьбе.
   Но старец не знал о переменах в жизни Зороастра, на глазах которого росла Негушта. Двадцатилетн