# Повести, романы и драматические сочинения Н. А. Лейкина

Николай Александрович Лейкин

Повѣсти, романы и драматическія сочиненія Н. А. Лейкина. 2 тома. Спб. 1871.


Сочиненія г. Лейкина посвящены почти исключительно изображенію апраксинцевъ и мелкаго петербургскаго купечества. Не обладая талантомъ художника, способнаго въ одномъ типѣ представить цѣлую среду и даже заклеймить ее имъ, г. Лейкинъ расплывается во множествѣ разсказовъ, не лишенныхъ наблюдательности и нѣкоторой пользы для той среды, которую они обличаютъ. Значеніе ихъ преимущественно обличительное, но не этнографическое, какъ думаютъ нѣкоторые критики; этнографія, какъ всякая наука, ищетъ точности и вѣрнаго изображенія народа, а насколько этими качествами проникнуты произведенія г. Лейкина, и насколько въ нихъ фантазіи и каррикатуры, судить мудрено. Стенографическіе отчеты о судебныхъ засѣданіяхъ и мелочное описаніе быта этнографомъ, заботящимся только о точной и вѣрной передачѣ своихъ наблюденій, имѣютъ несравненно большее значеніе для этнографіи, чѣмъ всевозможныя беллетристическія произведенія, если они не проникнуты художественнымъ талантомъ. Не разъ указывали на этнографическое значеніе "Подлиповцевъ" покойнаго Рѣшетникова и совершенно вѣрно, но почему вѣрно? Потому, что. Рѣшетниковъ изображалъ своего Сысойку какъ художникъ, потому что въ немъ соединилъ онъ типическія черты цѣлаго слоя населенія восточной Россіи. Рѣшетниковъ не обличалъ этого Сысойку, не говорилъ ему наставленій о его невѣжествѣ, о вредѣ истребляемой имъ сивухи, не разсуждалъ о томъ, что если этого Сысойку гнететъ исторія, то и онъ будто бы гнететъ исторію въ свою очередь, и о томъ, что простирать къ этому Сысойкѣ объятія опасно, потому-что онъ произведетъ укушеніе. Такъ могутъ разсуждать только не особенно глубокіе сатирики и слишкомъ изящные джентльмены, высоко думающіе о томъ, что они менѣе гнетутъ исторію, чѣмъ Сысойки и апраксинцы. Все самое благородное, самое безкорыстное, самое преданное, что есть въ современной исторіи -- это стремленіе сбросить съ Сысоекъ гнетъ накопленныхъ исторіей несправедливостей. Это на "сантиментальничанье народолюбцевъ", а высокая задача прогресса, и художникъ истинный понимаетъ это даже инстинктомъ, а потому художественное представленіе дѣйствительности, даже въ этнографическомъ отношеніи, цѣннѣе, чѣмъ обличительно-беллетристическое, гдѣ правда смѣшана съ вымысломъ и гдѣ для яркости колорита авторъ, принужденъ прибѣгать къ каррикатурѣ.

Мы не сказали бы ни слова о такихъ общеизвѣстныхъ истинахъ, еслибъ не встрѣтили въ "Отечественныхъ Запискахъ" странныя мнѣнія неизвѣстнаго критика объ этнографическомъ значеніи произведеній; г. Лейкина. Неизвѣстный критикъ нашелъ въ нихъ даже "истину" и. преподалъ о томъ, что "какъ наука, такъ и искусство, преслѣдуютъ одну цѣль: истину, а слѣдовательно оцѣниваютъ жизненныя явленія по внутренней ихъ стоимости". Критикъ составилъ дурной силлогизмъ, а потому выходитъ у него не совсѣмъ то, что слѣдуетъ. Слѣдовало сказать, что наука и искусство по стольку наука и искусство, по скольку они вѣрно и глубоко оцѣниваютъ явленія по внутренней ихъ стоимости. Въ этомъ все и дѣло, въ этой "внутренней стоимости" явленій, иначе фотографія стояла бы неизмѣримо выше живописи и стенографія выше художественнаго творчества. А чтобъ вѣрно и глубоко оцѣнить явленія по внутреннему ихъ смыслу, необходимы ученому многосторонній анализъ и способность къ мѣткимъ выводамъ, а служителю искусства -- художественное творчество и умственное развитіе, стоящее на высотѣ современныхъ требованій, особенно, если оно берется за представленіе чрезвычайно сложныхъ историческихъ явленій. Неизвѣстный критикъ "Отечественныхъ Записокъ" распространился о задачахъ искусства и науки не столько, впрочемъ, по поводу г. Лейкина, сколько по поводу помѣщенной въ нашемъ журналѣ статьи "Историческая Сатира", посвященной "Исторіи одного города" г. Салтыкова. Искажая теорію юмора, изложенную авторомъ упомянутой статьи, критикъ "Отеч. Записокъ" преподаетъ молодымъ беллетристамъ свою теорію юмора, главный принципъ которой заключается въ томъ, чтобъ не бросаться въ объятія къ народу, иначе онъ укуситъ. Можетъ быть, это очень остроумно, но остроуміе не предполагаетъ еще ни чувства правды, ни такта, ни разумѣнія задачъ искусства; мы не говоримъ уже о томъ, что эта боязнь "укушеній" можетъ подать поводъ къ предположенію въ критикѣ незнакомства съ народомъ и привычку судить о немъ по наблюденіямъ, произведеннымъ съ благородной дистанціи, но избѣжаніе укушеній. Не говоримъ и о другомъ предположеніи, которое могло бы придти въ голову какому-нибудь легкомысленному читателю и которое можно бы выразить такъ: если г. Салтыковъ руководился подобнымъ правиломъ въ своей "Исторіи одного города", то понятно, почему у него градоначальники вышли лучше глуповцевъ: градоначальники были все же настолько "просвѣщеннѣе", что не кусались, между тѣмъ какъ народъ кусался, стало быть на сторонѣ первыхъ было преимущество въ глазахъ сатирика, боящагося укушеній. Но мы увѣрены, что г. Салтыковъ не приметъ на вѣру воззрѣній критика "Отечественныхъ Записокъ", ибо г. Салтыковъ знаетъ прежде всего, что время на время не приходитъ и что нельзя служить разомъ двумъ господамъ, и градоначальникамъ, и "народу, воплотителю идеи демократизма". "Мы помнимъ,-- говоритъ критикъ "Отечести. Записокъ" съ какимъ-то непонятнымъ озлобленіемъ,-- картины изъ временъ крѣпостного права, написанныя à la Dickens. Какъ тамъ казалось тепло, свѣтло, уютно, гостепріимно и благодушно! а какая на самомъ дѣлѣ была у этого благодушія ужасная подкладка!" Г. Салтыковъ не сказалъ бы и этой тирады, потому-что г. Салтыковъ самъ въ прежнее время рисовалъ народъ à la Dickens, вслѣдъ за Тургеневымъ, который, конечно, и разумѣется въ приведенныхъ словахъ неизвѣстнаго критика. Кромѣ того, г. Салтыкову извѣстно, что, еслибъ г. Тургеневъ и другіе, убоявшись "укушенія" наброда, стали хлестать его бичемъ сатиры и изображать въ видѣ болѣе безобразномъ, чѣмъ помѣщиковъ, то въ обществѣ не могло бы воспитаться сочувствіе въ народу. Г. Салтыкову извѣстно также, что не только у насъ, но и въ такой странѣ, какъ Америка, литература дѣйствовала точно также для того, чтобъ возбудить сочувствіе къ угнетеннымъ: она идеализировала ихъ, она представляла на первомъ планѣ ихъ достоинства и объясняла недостатки историческими условіями. Вспомните "Хижину Дяди Тома", въ которой конечно было не мало идеализаціи, но, тѣмъ не менѣе, картина эта вѣрна и правдива, потому что авторомъ руководила высокая идея служенія вѣчной правдѣ. Поэтому различіе, которое дѣлаетъ критикъ "Отеч. Записокъ" между "народомъ историческимъ" и народомъ, какъ воплотителемъ демократизма, по меньшей мѣрѣ, неудачно относительно народа, изображеннаго въ "Исторіи одного города". "Историческій народъ всегда и вездѣ оцѣнивается и пріобрѣтаетъ сочувствіе по мѣрѣ дѣлъ своихъ." Положимъ, это вѣрно; но чтобы судить о дѣлахъ народа, надо знать его и обладать даромъ отдѣлять привитое исторіей я градоначальниками отъ свойствъ коренныхъ; отсюда самъ собою вытекаетъ такой вопросъ: насколько сатирикъ вѣрно оцѣнилъ дѣла народныя, если онъ градоначальниковъ представилъ лучше "смердовъ" и если онъ знаетъ, что произведеніе его читаетъ не народъ, а градоначальники и кандидаты въ градоначальники, и если онъ придаетъ какую-нибудь цѣну нравственному вліянію своей сатиры на современниковъ? Вотъ о чемъ шелъ вопросъ въ статьѣ "Историческая сатира". Худо-ли, хорошо-ли разрѣшилъ его авторъ, но онъ говорилъ въ интересѣ г. Салтыкова, какъ сатирика, и въ интересѣ тѣхъ молодыхъ писателей, которымъ критикъ "Отеч. Записокъ", неизвѣстно для чего, преподаетъ о боязни укушенія, что касается разсужденій критика о "народѣ, какъ о выразителѣ демократизма", то они тоже не совсѣмъ ясны, ибо критикъ говоритъ, что "сочувствіе" этому народу, "исходящее отъ отдѣльнаго индивидуума, равносильно несочувствію самому себѣ". Стало быть, если писатель сочувствуетъ самому себѣ, т.-е. своей дѣятельности, то вмѣстѣ съ тѣмъ онъ сочувствуетъ народу, какъ выразителю демократизма -- это ли хотѣлъ сказать критикъ или что другое?


"Вѣстникъ Европы", No 7, 1871