# В монументной лавке

Николай Александрович Лейкин

Н. А. Лейкин


В монументной лавке


Лейкин Н. А. Шуты гороховые: Повести. Рассказы

М., "Русская книга", 1992.


В монументную лавку входит, переваливаясь с ноги на ногу, пожилая и рыхлая купчиха в ковровом платке и в шелковой косынке на голове. Уши поверх косынки завязаны белым носовым платком. Ее сопровождает старуха в черном суконном платье. Голова повязана таким же платком концами назад. В руках ридикюль. Их встречает приказчик.

-- Ух!-- говорит купчиха.-- Смучилась вся. Дайте сесть.

-- Сядьте, матушка, Василиса Савельевна, сядьте вот тут на лавочку,-- суетится около нее старуха.

Купчиха садится.

-- Раскисла, совсем раскисла!-- продолжает она.-- В пятках свербление, в глазах мелькание, под коленками трясение и сердце не в себе.

-- Что прикажете, сударыня?-- вопросительно наклонился к ней приказчик, опираясь одной рукой на стол.

-- Да погоди, молодец! Ну, что ты к душе-то пристаешь? Дай ей отдышаться!-- обрывает его старуха.-- В монуметную лавку пришли, так уж, знамо, тешки осетровой под хреном не спросим. Памятничек бы мне новопреставленному супругу... Только какой получше.

-- Монумент-с? Можно. Я вот вам сейчас рисунки покажу. Во вкусе рококо, в готическом стиле.

-- Нет, нет. Какой монумент! Он ведь у меня православный был, а не немец. Просто памятник. Зачем ему монумент?

-- В таком разе, может, плиту желаете или гранитную глыбу?

-- Да что ты тараторишь-то!-- снова перебила приказчика старуха.-- Ты товар показывай. Ну, где ж это видано, чтоб под плитой лежал купец? Ты купеческий памятник кажи.

-- Извольте-с, можно и купеческий. Купцы вот больше под такими серыми мраморами любят ложиться,-- стукнул он по памятнику.-- Урну на него можно с ангелом поставить.

-- А что это за урна такая?-- спросила купчиха.

-- Ваза-с, в которую ангельские слезы капают.

-- Ну вот! Еще, пожалуй, иные за рюмку примут. Скажут: нашла чем помянуть! Покойник у меня, не тем будь помянут, тоже любил насчет винного-то малодушества...

-- Помилуйте, сударыня, рюмка маленький предмет, а тут большой сосуд. Это и не похоже.

-- Ничего не значит. Он всегда из большого сосуда и пил.

-- Коли так -- два горящих факела крест-накрест прикажите.

-- Что ты, что ты!-- вскинулась на приказчика купчиха.-- Того и гляди за поджигателя примут. У него два раза лавка горела.

Приказчик развел руками.

-- Ежели уж не то и не другое, то позвольте трубу и опрокинутую чашу изобразить,-- сказал он.

-- Ты опять с чашей! Говорят тебе, что от чаши-то он и Богу душу отдал. Раз даже в окошко выпрыгнуть порывался. Тем и спасли, что за халат ухватили. А труба ему уж и совсем не идет. Он купец был, а не музыкант.

-- Так что ж, что купец? Нельзя же, сударыня, на памятнике аршин с ножницами крест-накрест и кота изобразить. Наконец, тут труба не музыкантная, а ангельская и чаша тоже... Желаете змию? Это эмблема вечности будет.

Купчиха замахала руками:

-- Нет, нет! Пожалуй, еще за зеленого змия примут. А он, голубчик, два раза доходил до него.

-- Ну, надломленное древо,-- предложил приказчик, подумав.

-- И древ не надо. Мы дровами не торговали. У нас две башмачные лавки были. Нельзя ли что-нибудь так, чтоб и благородно было, и божественно, и фигуристо?

-- Ей-Богу, уж не знаю, что вам предожить,-- зачесал затылок приказчик.-- Заходящее солнце не прикажете ли и лучи в разные стороны?..

-- Не надо солнце. Солнце он и при жизни не любил. Как, бывало, солнце -- сейчас сердится. В хорошую-то да в солнечную погоду, вишь ты, калош резинковых не покупали, а у нас в лавке большой склад был. Как солнечный день -- меня ругать начнет. Так зачем же я его в могиле-то солнцем дразнить буду?

-- Ах, продавец, продавец!-- закачала головой старуха.-- Как же ты это покупательнице потрафить не можешь?

Приказчик вспыхнул:

-- Помилуйте, бабушка, да как же ей потрафить, коли она небывалого хочет. Ведь калошу на памятник нельзя... Уж я и так из кожи вылез. Ну, вот что, сударыня: за двести пятьдесят целковых я вам поставлю гладкий, белого итальянского мрамора, памятник, а наверху золотой крест. Внизу доска...

-- Постой, постой!-- перебила его купчиха.-- А под итальянским мрамором русскому купцу не грешно будет лежать?

-- Насчет этого будьте покойны. Протоиереи лежат, а не токма что купцы. Итак-с,-- продолжал он,-- внизу будет доска медная и на ней надпись: "здесь погребено тело..."

-- Зачем тело? Тело -- это у чиновника, а у купца -- прах.

-- Ну, прах так прах. "Здесь погребен прах купца..." По которой гильдии он платил-то?-- спросил приказчик.

-- По второй.

-- "Погребен прах второй гильдии купца такого-то и такого, скончавшегося..."

-- Купца и кавалера,-- поправила его купчиха.-- Он две медали имел. Да и что тут "скончавшегося!..". Надо как-нибудь послезливее...

-- Поставьте, матушка-благодетельница, слово: "в Бозе". Это уж всегда у купцов,-- вмешалась старуха.-- "Приявшего в Бозе дни кончины своей горестной смерти..."

-- Как на записке надпись дадите, так и изобразим-с,-- успокоил их приказчик.

-- Ну, хорошо,-- согласилась купчиха.-- Только ты, почтенный, скинь что-нибудь. Боюсь, как бы покойник-то по ночам не стал являться и грозить мне, зачем дорого дала.

-- На поминальный кисель две красненькие скинуть можно-с, а больше не могу. За 230 извольте.

-- Ну, трафь. Только мне чтоб и стихи. Вот тут мне один сочинитель написал на записке. Он хоть и полоумный, а пишет славно. Куда я записку-то задевала?

Купчиха начала рыться в кармане.

-- Вот она, кажется.

Приказчик взял записку и начал читать:

-- "Водки очищенной, лучшей, два ведра по четыре с полтиной, пива..."

-- Ах, нет, это не то. Это из винного склада на годовое поминовение. Надо полагать, на обороте стихи-то.

Приказчик обернул и прочел:


"Сей памятник супругу,

Как истинному другу,

Поставила жена,

Быв с ним двадцать годов, три месяца

и шесть ден сопряжена".


-- Очень прекрасные стихи. Будьте покойны, все как следует вырежем,-- сказал он.-- Теперь потрудитесь только самую надгробную надпись продиктовать.

Начинается составление надписи.