# Незабываемое

О Миненко-Орловская

НЕЗАБЫВАЕМОЕ


Осторожно, даже с робостью берусь я сегодня, на пороге 60 лет своей жизни, за перо, чтобы закрепить скупой записью несколько деталей из жизни Ленина.

Но когда мне было двадцать лет. я написала одним залпом 1803 рифмованных строк о Ленине, напечатала их под громким названием "Лениниада" и полетела в Москву на крыльях успеха и гордости.

И вот я уже в газете "Правда", сижу перед столом Марии Ильиничны Ульяновой. Мне нужен ее совет. Я, разумеется, не сомневаюсь, что издание этой поэмы в Москве крайне необходимо для России и даже мировой революции.

Мария Ильинична тихо листает страницы рукописи и внимательно поглядывает на меня. Она прочла поэму накануне, и я ужасаюсь, когда вижу свою рукопись, испещренную подчеркиваниями и пометками на полях. Не напутала ли я дат, названий городов, в которых Ленин жил за границей?

-- Нет, нет, -- успокаивает меня Мария Ильинична,-- хроникальная сторона совершенно в порядке. Дело совсем не в этом. -- Сестра Ленина обращается ко мне, как к равной и взрослой, прямо глядя мне в глаза. -- Я думала вчера, когда читала вашу рукопись, что, может быть, самое великое и бессмертное в Ленине -- это жизнь человека-борца за счастье народа. И вот именно, этот образ вы в корне исказили. У вас не Ленин, а герой-чудотворец: пришел, увидел, победил. А где же народ -- творец и труженик? Вы вырвали Ленина из народа и поставили его над ним...

Она говорила, и я лучше начинала понимать, что такое Ленин. Я видела его несколько раз, гоняясь за ним, где только могла. Две недели, пока не встретила его на прогулке, скиталась я, полуголодная, возле дома в Горках в его последнюю осень...

-- Да вы не огорчайтесь,-- сказала Мария Ильинична, заметив мое волнение, и прикоснулась рукой к моему плечу. -- Создать образ Ленина -- дело бесконечно трудное...

34 года не бралась я писать о Ленине для печати. Давно остались позади легкомысленные мечты воссоздать живой образ Ленина. И если сегодня я снова берусь за перо, то лишь затем, чтобы передать будущим поколениям то немногое, что я знаю о нем и не хочу унести в могилу.

Известно, что Чапаев недолюбливал штабов, где сидели военспецы, и с недоверием относился к интеллигентам. Но Ленина он любил страстно и пламя своей любви к Ильичу передавал бойцам. До конца уверенный в своих силах на любое дело, он только Ленину охотно уступал первенство во всем.

Я просилась в Чапаевскую дивизию.

-- Где училась, чьих родителей дочь? -- спросил Чапаев.

-- Революция застала меня в седьмом классе гимназии. Мой отец был инспектором народных училищ.

-- Та-ак! Значит, перебежчик из чужого лагеря.

Я задохнулась, как от удара хлыста.

-- А Ленин? Ведь его отец тоже был инспектор народных училищ!

-- Ленина не трожь! -- сдвинул брови Чапаев. -- Ленин -- особа статья. Видал я его. Что ни есть неподдельный мужик.

Чапаев подобрел ко мне, когда узнал, что частушки про Колчака, переданные ему из редакции самарской газеты для его бойцов, написаны мною. Он совсем просветлел, когда я сказала, что есть у меня песня и про него -- Чапаева.

-- Читай, -- сказал он, -- для меня песня -- хлеб. Война песню любит.

Я прочла наизусть песню, вчера сочиненную:

Чапаев, Чапаев, бессмертный герой,

Ведешь ты полки в сокрушительный бой!

Их слава над миром, как буря, гремит.

Царям и вампирам народ не простит.

Буржуям не спится, приходит капут.

И Берлин, и Ницца Чапаева ждут...

-- Хороша песня! -- сказал Чапаев, когда я кончила.

Но вдруг он нахмурился и добавил резко:

-- Хороша, да неправильна!..

-- Почему?

-- А Ленин где? -- строго спросил Чапаев. -- Подумала ты своим курячьим мозгом, что б за герой Чапаев был, если б не было Ленина? У Макара табуны б пас. Перепиши песню, -- приказал Чапаев. -- Поставь Ленина на передний план. Привезешь в дивизию.

Я догнала Чапаева под Бузулуком, перед выступлением дивизии на Колчака. Здесь только что кончилось совещание штаба и шел импровизированный концерт.

Чапаев дал знак "актерам", стоящим на сцене в ожидании своих номеров, и приказал пропустить вне очереди песню про Ленина и Чапаева.

Я никогда не пела публично. Но нс успела ахнуть, как чьи-то руки подняли меня и поставили на сцену. Сотни взоров обожгли меня. Мысль, что песня моя плоха и топорна, ударила мне в голову. Мне показалось, что я проваливаюсь в яму. Но я успела подумать, что не тщеславие побудило Чапаева прервать концерт и поставить меня на сцену. Бойцам нужна зарядка на завтрашний бой. Им не нужны сейчас ни складные рифмы, ни умные слова, -- им нужно слышать звук ленинского имени, песнь о том, кто дал им землю и волю, кто стал их знанием и спорой в бою, их путеводной звездой. И я шагнула вперед:

Чапаев. Чапаев, народный герой,

Послал тебя Ленин с буржуями в бой.

Ильич, наш отец, мы с

Чапаем твоим

Земли, что ты дал нам, врагу не сдадим...

Я пела и чувствовала, как каждый звук этой нескладной песни воодушевляет бойцов. Откуда-то выскочил Петька Исаев, держа в руках самодельное знамя из полинялого кумача, на котором неумелой рукой масляными красками была нарисована огромная голова Ленина.

Я кончила... Чапаев встал под знаменем. Все взгляды устремились на знамя с портретом Ленина. Все звуки зала слились в один ревущий поток. Глаза Чапаева сверкали. Чапай в мыслях уже шел в бой.

-- То-ва-ри-щи! Если надо будет, умрем за Ленина и мировую революцию!

-- Ум-рем!!!

-- А если живы будем, всех повезу вас к Ленину -- пусть каждому руку пожмет!

-- У-ра!!!

Ноябрь 1920 года.

По пути из Самары в Москву мы завернули к фронтовому товарищу Максимке, в деревню, расположенную в двенадцати километрах от Кашина. Только что взялись за ложки, как лошадиная морда мелькнула в окне, и седок закричал, прилипая к стеклу бородой:

-- Эй, хозяева! В Кашине электричную станцию открывают. Ленин приехал!

Был с нами за вожака 20-летний парень -- бывший рабочий самарского трубочного завода, будущий автор романов "Страна родная" и "Россия, кровью умытая" -- Артем Веселый.

-- Есть кони? -- спросил Артем, отодвигая миску со щами.

-- Нет коней.

-- Время в обрез, пятки дробью!

Мы шли, почти бежали по осенней грязи. Но путь был не близок и труден, и мы добрались до Кашина с опозданием. Улицы и площадь, где митинг уже начался, были набиты народом. С трудом пробирались к трибуне. На нас шипели: "Тише, Ленин говорит!"

Вдруг ветер донес до меня звонкий и отчетливый голос:

-- Нам нужен мир, чтобы залечить наши раны, чтобы приступить к устройству крестьянского хозяйства.

Сердце дрогнуло от звука его голоса. Но я не видела Ленина, отгороженная частоколом спин.

-- Ребята, голубчики,-- молила я, дергая Артема и Максимку, -- поднимите меня!

Артем взял за руку Максима и сказал: "Лезь!" Я поставила ногу в петлю сцепленных рун и возвысилась над толпой.

Ленин стоял у столба, увитого еловыми ветками и красными полотнищами. Он говорил, энергично рубя воздух то правой, то левой рукой, и быстро поворачивался всем туловищем то в ту, то в другую сторону. Возле Ильича стояла Надежда Константиновна.

Ленин поздравлял крестьян с победой.

-- ...Нам важно, -- говорил он, -- чтобы вся страна была залита светом. Советское правительство разрабатывает сейчас проект электрификации. Электричество будет нам обрабатывать и удобрять землю...

Он повернул голову в нашу сторону, и мне показалось, что на какое-то мгновенье он взглянул прямо на меня, возвышающуюся над толпой. И в этом взгляде, схваченном на лету, проникновенном и горящем, я почувствовала, как велик его дар почти неправдоподобного воздействия на массы. Легко и просто он заставлял людей думать, как он думает, и ненавидеть его ненавистью, и любить его любовью.


О. МИНЕНКО-ОРЛОВСКАЯ


"Литературная газета", No 48, 1958