# Цветы лжи

Андрей Яковлевич Левинсон

О творчестве Гуго фон Гофмансталя.

## Цвѣты лжи.


О творчествѣ Гуго фонъ Гофмансталя.


Гофмансталь тревожитъ и ласкаетъ насъ живымъ обманомъ сказки. Причудливо онъ строить сны изъ драгоцѣнныхъ, самоцвѣтныхъ камней. Поэзія его брезгливо отвращается отъ безкрылой правды будней, чтобы найти въ чудесномъ вымыслѣ свою высшую правду и единственное оправданіе бытія:

"Вся наша жизнь въ красочномъ отраженіи",-- какъ бы повторяетъ онъ за Фаустомъ.

Гофмансталь -- вдохновенный и сознательный творецъ "возвышающихъ обмановъ" -- волшебный властелинъ стиха и рифмы. Въ созвучной прелести своихъ одноактныхъ драмъ ("Глупецъ и Смерть", "Смерть Тиціана", "Вчера", "Императоръ и колдунья"), въ ихъ тонкомъ и сложномъ узорѣ, напоминающемъ старинные гобелены, въ торжественно-правильномъ строѣ "терцинъ о тлѣнности", онъ исчерпалъ сокровеннѣйшія возможности ритмической и рифмованной рѣчи. Иногда кажется, что въ немъ, по мѣткому выраженію Виктора Гюго о Гораціи, "форма стала содержаніемъ". Въ совершенствѣ ея, въ обманчивой красотѣ искусственныхъ цвѣтовъ, онъ ищетъ спасенія отъ грознаго хаоса неприкрашенной дѣйствительности.

"Людскую правду и неправду онъ несетъ

"На пестромъ поясѣ, какъ погремушки"...

(Монологъ памяти артиста Миттервурцера).

Черезъ извилистые лабиринты словъ и образовъ, красивыхъ и вычурныхъ, какъ золотые храмы Востока, своевольный полетъ воображенія чаще всего влечетъ его, какъ нѣкогда восхитительнаго автора "Proverbes" -- Альфреда де-Мюссэ, къ усталому изысканному очарованію Венеціи временъ упадка.

Его привлекаетъ загадочный ночной ликъ города-сказки; полумракъ заброшенныхъ palazzi, хранящихъ тайну бившей въ нихъ жизни, черныя воды каналовъ и лебединая плавность безмолвно скользящихъ гондолъ -- вся эта сумеречная атмосфера, насыщенная живымъ трепетомъ неувядаемыхъ воспоминаній. И кажется порой, что его звенящій стихъ свѣтится и фосфоресцируетъ, какъ темная гладь Адріатики.

...У мѣстъ, гдѣ царствуетъ Венеція златая, въ заповѣдной тиши уединеннаго дворца, заботливо окруженный немногими близкими, быстро угасаетъ "безсмертный" Тиціанъ. На мраморныхъ ступеняхъ террасы, мягко нисходящихъ къ морю, въ мучительно-напряженномъ ожиданіи неминуемой угрожающей развязки, собрались его ученики. Тихимъ, заглушеннымъ голосомъ говорятъ они объ учителѣ, прерывая и подхватывая другъ друга, о нетлѣннной сіяющей красотѣ, вызванной къ жизни свѣтлой силой его генія, о томъ глубокомъ примиряющемъ смыслѣ, который онъ вдохнулъ въ мертвую безгласность природы, о томъ, что онъ одинъ создалъ изъ нихъ художниковъ. Тутъ-же, прижавшись къ холодному мрамору ступеней, тревожно дремлетъ юноша, утомленный видѣніями своей первой безсонной ночи. Эта черная, жгучая ночь впервые зажгла въ его крови лихорадочную дрожь пробудившихся инстинктовъ; подъ ея мглистымъ покровомъ очертанія знакомыхъ предметовъ странно оживились. Тамъ, въ городѣ, въ волнующей, манящей дали, мелькаютъ и гаснутъ огни, рождаются и умираютъ смуглые шумы ночи. Тяжелая завѣса двери раздвигается и на порогѣ является, сопровождаемая двумя дѣвушками, прекрасная дочь Тиціана -- Лавинія. Онъ отослалъ отъ себя всѣхъ и поспѣшно взялся за кисть: все созданное имъ до сихъ поръ -- безцвѣтный хламъ; озаренный свѣтомъ новаго откровенія, онъ, умирая, творитъ новую, небывалую красоту. И изъ устъ Лавиніи широкимъ потокомъ звонкихъ восторженныхъ словъ несется къ ночному небу страстная хвала вѣчной, незакатной красотѣ и священной радости жизни.

Снова безшумно раздвигается завѣса: свершилось!..

Побѣдительная иллюзія нетлѣнности красоты, какъ позже въ "женщинѣ въ окнѣ", иллюзія навѣки раздѣленной страсти, переступаетъ глубочайшую бездну человѣческаго духа1 -- страхъ бытія.

"Глупецъ и Смерть", простирая замыселъ "Смерти Тиціана", этого пышнаго вѣнка, возложеннаго ученикомъ-поэтомъ на гробъ великаго Бёклина, до конечныхъ его выводовъ, являетъ намъ Смерть въ ореолѣ божественной мудрости:

"...Наслѣдственный отбрось передо мною трепетъ.

"Не страшенъ я, не остовъ безтѣлесный,

"Венерѣ родственный и Діонису братъ,

"Великій богъ души стоитъ передъ тобою.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

"Во всякій истинно великій часъ

"Объявшій трепетомъ твое земное тѣло

"Касался я глубинъ твоей души

"Священною, таинственною силой..." 1).

1) Оригиналъ написанъ риѳмованными стихами.

Здѣсь смерть не провалъ въ пустоту, не разложеніе и гибель, а высшая потенція, заворшеніе жизни; человѣкъ

"и въ вѣчной тьмѣ прокладывая путь", идетъ, переступая грани бытія,

"Отъ жизненнаго сна лишь къ пробужденью въ смерти".

Истинная-ли это интуиція, религіозное озареніе, или лишь образъ, милый фантазіи поэта, неутоленной осязаемымъ и явнымъ?

На томъ же чарующемъ фонѣ лучистой венеціанской ночи, какъ и "Смерть Тиціана", развертывается передъ нами дѣйствіе своеобразной драмы "Авантюристъ и пѣвица".

Въ ней радуетъ дерзость страстно-изломанныхъ линій, призрачный блескъ и яркость маскарада. Неразгаданное прошлое капризно сливается съ мгновеннымъ настоящимъ въ пестрый клубокъ красочныхъ иллюзій, который можетъ распутать лишь головоломная скачка невѣроятныхъ случайностей.

Въ позднѣйшемъ произведеніи автора трагедія "Спасенная Венеція", невѣдомая сила снова влечетъ его къ любимымъ берегамъ.

Гофмансталь углублялся въ демоническій хаосъ средневѣковыхъ повѣрій ("Императоръ и колдунья"), ему ярко сіяло золотое солнце Возрожденія ("женщина въ окнѣ"), тепличная красота древняго Востока манила его въ свой мистически-чувственный міръ.

"Свадьба Зобеиды" -- грустная повѣсть о душѣ неутоленной, искавшей великаго счастья въ эфемерныхъ реальностяхъ жизни. Открывшаяся передъ нею чудовищная очевидность сломила ее. "Дверь, передъ которой она лежала въ тоскѣ и ожиданіи, ей отворилась, я она вернулась, неся съ собою смерть".

Поражаетъ въ этой драмѣ-миніатюрѣ концентрація и стремительность дѣйствія: въ немногихъ, быстро смѣняющихся и какъ бы настигающихъ другъ друга картинахъ магически заключенъ весь жизненный кругъ героевъ; роковая необходимость развязки просвѣчиваетъ сквозь радостныя чаянія завязки. Въ жигни человѣка каждое мгновеніе причастно скорби и --

"много скажетъ тотъ, кто скажетъ: вечеръ".

Многое въ стихотворномъ театрѣ Гофмансталя живо напоминаетъ "Сны" Д'Аннунціо: та захватывающая интенсивность сгущенныхъ красокъ, что итальянцы называютъ "pittoresco". Но здѣсь, вмѣсто яркой и цвѣтистой эротики южнаго поэта, съ ея кровавыми пятнами и истерическими выкриками,-- паѳосъ эффектовъ и напряженность положеній являются намъ отраженными въ зеркальности созерцанія, проясняются обобщающимъ раздумьемъ.

Гофмансталь, быть можетъ, ближе всѣхъ подошелъ къ осуществленію завѣтной мечты трехъ поколѣній героевъ германской мысли -- возрожденію античной трагедіи. Въ созданіи "Электры" и "Эдипа и Сфинкса" онъ является продолжателемъ исканій Гёте, Шиллера и Грильпацера, отдаленно, но безспорно родственнымъ Вагнеру, не чуждымъ вліянію той захватывающей своей пламенной парадоксальностью исторической поэмы, что озаглавлена "Рожденіе трагедіи изъ духа музыки".

Судьба рода Атридовъ и скорбной дочери Агамемнона была поочередно обработана Эсхиломъ, Софокломъ, позже Эврипидомъ; но какъ торжественный и суровый Мараѳономахъ, такъ и святой обожатель боговъ, печальникъ гордой Антигоны, видѣли въ участи Электры лишь безличное звено въ непрерывной цѣпи обреченныхъ неисповѣдимымъ рокомъ. Римскій скульпторъ Мевелаосъ, въ мраморной группѣ музея Буонкампаньи, впервые подчеркнулъ въ образѣ Электры величіе горя и героическую рѣшимость.

Въ полуэпизодической роли классической трагедіи, Гофмансталь, используя до крайности намѣченныя въ ней черты, черпаетъ матеріалъ для потрясающей личной драмы.

Дѣйствіе, освѣщенное невѣрнымъ блескомъ факеловъ, развертывается въ душной грозовой атмосферѣ съ глухо наростающимъ напряженіемъ.

"Электра" -- томительное и грозное зрѣлище перерожденія души высокой и царственной, открытой безконечной любви, подъ огненнымъ крещеніемъ неутомимой ненависти -- love that turnes hate, по образному выраженію Шелли -- изъ которой выходъ лишь въ кровавомъ мщеніи; изступленное торжество достиженія цѣли роковымъ образомъ вѣнчается смертью.

Эпизодъ борьбы "Эдипа и Сфинкса", о которомъ древніе завѣщали намъ лишь эпическое повѣствованіе, послужилъ мотивомъ для творчества двухъ глубоко другъ отъ друга отличныхъ поэтовъ современности. И если перваго, Розенкрейцера Сара Пеладава увлекло въ образѣ побѣдителя Сфинкса богоборчество воли, утверждающей себя вопреки велѣніямъ судьбы, то въ трактовкѣ Гофмансталя на первомъ планѣ вырастаетъ, заслоняя первоначальный замыселъ, фигура претедента на престолъ Креона, громадные планы котораго, питаемые безмѣрной волей къ власти, разбиваются о скрытое невѣріе въ свое призваніе.

И въ данномъ случаѣ, монументально-упрощенная концепція и мощная архитектоника французской драмы свободно торжествуютъ надъ изысканной маэстріей творца "вѣнскаго барокко".

Поэзія Гофмансталя является -- и въ этомъ самая главная ея аналогія съ Оскаромъ Уайльдомъ -- носительницей исключительно высокихъ интеллектуальныхъ и культурныхъ качествъ; но, быть можетъ, слишкомъ часто въ создателѣ ея утонченный эстетъ-эклектикъ вытѣсняетъ непосредственнаго и самоцѣннаго творца-художника.

Не легко установить степень и взаимодѣйствіе скрещивающихся вліяній, синтетически отраженныхъ въ творчествѣ Гофмансталя. Англійскіе драматурги Елисаветинской эпохи, "Volpone" Бенъ Джонсона и Шекспировы комедіи, Otway, "Спасенная Венеція" котораго послужила прообразомъ одноименной трагедіи Гофмансталя,-- фантастика Э. А. Т. Гофмана, геніальной драматизаціей чьего разсказа является прологъ "Шахты Фалуна",-- благородный, но уже затемненный безуміемъ стиль гельдерлиновскихъ интерпретацій Софокла,-- не поддающаяся учету сложность и разнородность всѣхъ этихъ впечатлѣній объединяются на плодородной подпочвѣ гетевской культуры въ то неопредѣлимое точное, безконечно дифференцированное явленіе, какимъ представляется мнѣ поэзія Гофмансталя.

Эманципируясь все болѣе отъ кружковой обособленности, составлявшей еще недавно удѣлъ искателей новыхъ путей, онъ, выходящимъ въ настоящее время въ свѣтъ собраніемъ прозаическихъ я критическихъ трудовъ, обращается къ самымъ широкимъ кругамъ читателей, съ которыми примирилъ его безпримѣрный сценическій успѣхъ "Электры" и повернувшееся колесо литературной моды.


Андрей Левинсонъ.


"Современный Міръ", No 11, 1908