# Дочь Авроры

Джек Лондон

A Daughter of the Aurora

Перевод Зиновия Львовского (1925).

Джек Лондон


## Дочь Авроры


Из сборника "Бог его отцов"


Перевод Зин. Львовского


Лондон Д. Собрание повестей и рассказов (1900--1911). Пер. с англ. М.: Престиж Бук; Литература, 2010.


-- Итак, вы хотели бы жениться на мне? Нет, вы -- как бы это сказать? -- вы слишком ленивый человек, а это нехорошо. Уверяю вас, что ленивый человек никогда не назовет меня своей женой.

Вот как говорила Джой Молино Джеку Харрингтону. Накануне она то же самое, только по-французски, говорила Луи Савою.

-- Послушайте, Джой!

-- Нет! Зачем же я стану выслушивать вас? По-моему, вы поступаете очень нехорошо, что так много времени отдаете мне и ничего не делаете. Подумайте, как это вы станете добывать пропитание для своей семьи? Ведь у вас нет золота. А вот другие имеют очень большой запас золотого песку.

-- Напрасно, Джой, вы так думаете. И я достаточно работаю. Нет дня, чтобы я не рылся либо там, либо здесь. Вам известно, что я только что вернулся и что мои собаки измотались вконец. Работаю я не меньше других, да вот счастья нет. Иным везет, и они добывают массу золота, а вот я -- ни черта!

-- Ах, не то вы говорите! Вот помните про того человека? Ну, вот тот самый Мак-Кармак, который вместе с женой ушел на Клондайк и там нашел золото... Вы почему не пошли с ним? Вот другие пошли -- и разбогатели.

-- Как же вы не знаете, что я в то время работал на Тананау и не имел никакого представления ни об Эльдорадо, ни о Бонанзе? А потом уже было слишком поздно.

-- Это только отговорка -- и больше ничего. Вы вообще любите увиливать.

-- Как вы сказали?

-- Я говорю, что вы вообще любите увиливать. Вот, например, есть такое хорошее местечко на Эльдорадо. Явился туда некий человечек, набил там колышков и ушел. Никто не имеет понятия о том, что с ним после того приключилось. В течение шестидесяти дней он должен использовать свое право. После того туда набежит масса народу. Желая добыть право на участок и нужную бумагу, все понесутся туда с быстротой ветра, а кто успеет -- разбогатеет. Уж их-то семьи не будут нуждаться.

Слова Джой живо заинтересовали Джека Харрингтона, но он скрыл это и спросил самым равнодушным тоном:

-- А когда срок?

-- Я уже говорила про это Луи Савою, -- продолжала Джой, не обращая никакого внимания на вопрос Джека. -- Я так думаю, что он не прозевает этого дела.

-- А, черт бы его взял!

-- Да, Луи Савой сказал мне следующее: "Джой, я -- человек сильный и выносливый, и собаки у меня сильные. Я попытаюсь. А пойдете ли вы за меня замуж, когда я выиграю это дело?" И я сказала ему... Я сказала...

-- Что же вы сказали ему?

-- Я сказала ему: "Если Луи Савой выиграет свое дело, я, конечно, буду его женой".

-- А если он не выиграет?

-- А если он не выиграет, то -- как бы вам сказать? -- то Луи Савой не будет отцом моих детей.

-- А если я выиграю?

-- Если вы выиграете? Ха-ха! Да никогда вы не выиграете!

Она расхохоталась. Ее смех действовал на Джека Харрингтона самым раздражающим образом, но все же он должен был признать, что даже злой ее смех чудесно ласкает ухо.

Джек Харрингтон не был исключением и давно привык к такому отношению Джой Молино. Не только его одного -- она заставляла страдать всех своих поклонников. В подобные минуты она была прелестна; в подобные минуты, словно цветок, раскрывался ее рот. От острых поцелуев, от страстных укусов мороза нежно розовело лицо, а глаза зажигались тем несравненным прекрасным огнем, какой составляет неотъемлемую особенность женщин.

-- Ну а если я выиграю? -- настойчиво повторил Харрингтон. Джой Молино перевела взгляд с собаки на человека и обратно.

-- Что скажешь, Волчий Клык? Если Джек Харрингтон окажется сильным и добьется своего, выйдем ли мы с тобой замуж за него? Твое мнение, Волчий Клык?

Волчий Клык весь насторожился и зарычал.

-- Однако очень холодно! -- вдруг с чисто женской непоследовательностью сказала Джой Молино.

Она поднялась с места и стала приводить в порядок свою собачью запряжку.

Джек Харрингтон продолжал с бессмысленным видом смотреть на нее. Уже с самого начала их знакомства он в присутствии девушки как-то глупел, но с другой стороны, то же знакомство прибавило ему терпения.

-- Эй, Волчий Клык, вперед! -- крикнула Джой Молино, вскакивая в сани.

Собаки тронулись с места и понеслись по направлению к Сороковой Миле. Харрингтон, не сходя с места, искоса, но внимательно следил за девушкой. Там, где путь раздваивался и уходил на форт Кудахи, Джой Молино на время остановила собак и затем повернула назад.

-- Эй вы, лентяй! -- воскликнула она. -- Одно слово: лентяй. Волчий Клык, скажи ему следующее: если он выиграет, я -- его жена!

В самом скором времени вся Сороковая Миля знала про готовящийся поединок между Луи Савоем и Джеком Харрингтоном. Стали держать пари и загадывать на разные лады, кто выиграет и на ком остановится выбор Джой Молино. Точно весь городок разделился на две части, и каждая часть мечтала отстоять своего любимца. Началась борьба из-за лучших собак, которые должны были иметь огромное значение для исхода поединка. Кроме того, что соперники стремились обладать любимой женщиной, ими еще владела мысль о золотых рудниках, оцениваемых по меньшей мере в миллион долларов.

Как только распространился слух о том, что Мак-Кармак открыл золотые россыпи, почти вся округа, за исключением отдельных лиц, таких, как Джек Харрингтон и Луи Савой, работавших на западе, двинулась вверх по Юкону. Оленьи пастбища и небольшие речки расхватывались самым беспорядочным образом и случайно.

Так же случайно было занято одно из богатейших золотом мест -- Эльдорадо.

Олаф Нельсон отмерил себе пятьсот футов, поставил должный знак, набил колышки -- и исчез. В то время ближайшее явочное отделение находилось в полицейском помещении в форте Кудахи, который лежал напротив Сороковой Мили, по другую сторону реки. Как только зародились легендарные слухи про Эльдорадо, стало известно, что Олаф Нельсон захватил часть земли на Нижнем Юконе. Олафа Нельсона не было на месте, и никто не знал, где он.

Вот почему сотни золотоискателей с нескрываемой жадностью глядели на участок, принадлежащий пропавшему без вести счастливчику. Но ввиду того, что еще не истек шестидесятидневный срок, никто не имел права посягать на собственность Олафа Нельсона. Вся округа знала о таинственном исчезновении Нельсона. А несколько десятков людей уже делали все необходимые приготовления, чтобы по истечении срока, как говорится, сорваться с места и устремиться по направлению форта Кудахи.

Но жители Сороковой Мили, в общем, относились ко всему этому очень спокойно. Городок отдал всю свою энергию на то, чтобы снабдить всем необходимым Джека Харрингтона и Луи Савоя. До явочного отделения было сто миль, и все полагали, что оба соперника должны четыре раза менять в пути собак. Конечно, последняя смена собак должна иметь решающее значение, вот почему оба состязающихся наибольшее внимание уделяли тому, чтобы обеспечить себя лучшими собаками для последних двадцати пяти миль. Благодаря всему этому цены на собак достигли небывалой высоты.

И тут-то все подумали о Джой Молино. Мало того, что она являлась чуть ли не единственной причиной этой истории, она обладала еще лучшими собаками на протяжении от Чилкута до Берингова моря. В качестве передовой собаки Волчий Клык не имел себе подобных, и, безусловно, тот счастливец, который имел бы в своей запряжке Волчьего Клыка, мог быть наполовину уверенным в победе. Нечего говорить о том, что Джой положительно замучили просьбами, но она оставалась непоколебима и ни за что не хотела расставаться с любимой собакой. Для обоих лагерей оставалось утешением, что никто из конкурентов не воспользуется ею.

В общем, мужчина создан так, что совершенно не в состоянии проникнуться психологией женского изощренного ума. Это относится одинаково к мужчинам, живущим замкнутой или же открытой жизнью. То же самое случилось и с мужчинами Сороковой Мили. Они были слишком просты для того, чтобы проникнуть в тайные хитрые замыслы Джой Молино; они и признавались впоследствии, что так до конца и не поняли загадочной натуры этой женщины, которая родилась и выросла при свете северного сияния, и отец которой жил здесь и вел крупную торговлю мехами задолго до того, как позднейшие обитатели Сороковой Мили задумали путешествие на Север. Но, конечно, все это не оказало на Джой никакого влияния и нисколько не лишило ее специфических женских качеств. Мужчины отчасти понимали, что она играет ими, но смысл и глубина игры были скрыты от них. Они видели лишь часть раскрытых карт, но главный свой козырь Джой Молино показала лишь в самом конце игры, вот почему мужчины чуть ли не до самого последнего момента обретались в состоянии приятного ослепления.

Прошла неделя, в течение которой значительная часть горожан временно перешла на то место, откуда должны были отправиться Джек Харрингтон и Луи Савой. Все вели самый строгий счет времени, так как намеревались прибыть на место за несколько дней до истечения срока и таким образом отдохнуть самим и дать отдохнуть собакам. По дороге они встретили многих жителей Доусона, стремившихся к той же цели -- к тому же участку Олафа Нельсона.

Спустя два дня после отъезда конкурентов Сороковая Миля начала посылать смены собак -- первую на 75 миль, вторую на 55 и третью на 25 миль от Сороковой Мили; последняя смена была так прекрасно подобрана, что почти весь поселок несколько часов провел на пятидесятиградусном морозе, подробно разбирая необыкновенные достоинства собак. В последнюю минуту к месту сборища приехала на своих собаках Джой Молино. Она подошла к Лону Мак-Фэйну, который заведовал запряжкой Харрингтона, и не успела оглянуться, как он отвязал Волчьего Клыка и запряг его впереди собак Харрингтона. После того, не медля ни секунды, он помчался по направлению к Юкону.

-- Бедняжка Савой! -- раздалось со всех сторон.

Джой Молино ничего не ответила, лишь вызывающе сверкнула глазами и вернулась домой.

Была полночь. На участке Олафа Нельсона собралась добрая сотня закутанных в меха людей, которые предпочли шестидесятиградусный мороз теплому жилищу и мягкой, уютной постели. Некоторые из них уже занимались предварительными работами. Небольшой полицейский отряд должен был следить за тем, чтобы соревнование велось по всем правилам. Было отдано строгое распоряжение, чтобы никто не вбивал колышков до последней секунды последнего, шестидесятого дня. На Крайнем Севере такие приказы отличаются удивительной, почти сверхъестественной силой. Ослушников пуля поражает с быстротой молнии.

Стояла ясная и холодная ночь. Северное сияние разбросало по всему небу зыбкие, причудливые цвета. Точно могучие руки Титана воздвигли над землей огромные арки: от горизонта до зенита плыли розовые, холодные и ярко блещущие волны света, а к звездам шли широкие зеленовато-белые искристые полосы.

Полицейский, закутанный в медвежью шубу, выступил вперед и вытянул руку. Тотчас же поднялась невообразимая суета. Золотоискатели стали поднимать на ноги собак, распутывать постромки и запрягать. После того все, один за другим, с колышками в руках начали подходить к отмеченному месту. Они так хорошо знали этот участок, что все могли проделать с завязанными глазами. По второму сигналу они сняли с себя все лишнее и насторожились.

-- Слушай!

Шестьдесят пар рук сбросили рукавицы, и шестьдесят пар ног стали твердо на искристый снег.

-- Вперед!

Соревнующиеся мигом рассеялись по всем сторонам и с непередаваемой быстротой начали вбивать колышки и знаки. Вслед за тем они вскочили в сани и понеслись вдоль по замерзшей реке. Снова повторилась прежняя суета: сани налетали на сани, одна собачья запряжка набрасывалась на другую; животные ощетинивали шерсть и скалили клыки, а от всего этого в воздухе стоял непрерывный шум. Все понимали, что пришел важный, самый главный момент, и у каждого из соперников имелись друзья, которые старались помочь ему. Мало-помалу из общей кучи выскальзывали отдельные сани и, пара за парой, скрывались из виду.

Джек Харрингтон по опыту знал, что предстоит великая суета, и спокойно ждал возле своих саней. Близ него в таком же выжидательном положении стоял Луи Савой, внимательно следивший за своим соперником -- одним из лучших погонщиков собак на Севере. Оба двинулись в путь лишь после того, как окончательно улегся шум. Им пришлось сделать добрые десять миль, прежде чем они догнали ушедших раньше.

По обе стороны пути тянулись безграничные снежные поля. Если бы кто-нибудь сделал попытку обогнать другого -- эта попытка ничем хорошим не окончилась бы, так как его собаки по брюхо ушли бы в снег.

Совершенно однообразная дорога шла на расстоянии пятнадцати миль -- от Бонанзы и Клондайка до Доусона.

Там ожидала первая смена, но Харрингтон и Савой сменили собак на две мили выше остальных. Они воспользовались общей суматохой и обогнали добрую половину саней. Выехав на широкий Юкон, Джек Харрингтон и Луи Савой имели впереди себя каких-нибудь тридцать человек -- не больше.

В месте наиболее сильного течения открытая вода на расстоянии мили шла между двух огромных масс льда. Теперь она лишь недавно покрылась легкой коркой льда и превратилась в ровную упругую поверхность -- скользкую, как навощенный пол.

Выехав на эту дорогу, Харрингтон, придерживаясь одной рукой за сани, привстал на колени и отчаянно захлопал бичом. Каждый удар его сопровождался непередаваемыми ругательствами. Собаки, почуяв под ногами плотный, гладкий лед, помчались во всю прыть. Мало кто из постоянных жителей Севера так ловко правил собаками, как Джек Харрингтон. Когда Луи Савою показалось, что его соперник начинает обгонять его, он стегнул собак, прибавил ходу и все время стремился к тому, чтобы морды его передних собак касались задка саней Джека Харрингтона...

Харрингтон решил не терять ни секунды, и едва только к его саням вплотную подали свежую смену, он с резким криком прыгнул на новые сани и, не переставая ни на секунду кричать и щелкать бичом, помчался дальше. Точно так же поступил со своей сменой Луи Савой. В то же время оставленные обоими соперниками собаки были на пути других соревнующихся и усиливали шум и замешательство. Впереди всех несся Харрингтон, на долю которого выпала честь расчищать путь. За ним, не отставая, мчался Савой.

Между тем мороз крепчал и дошел до 60 градусов ниже нуля. Опасно и невозможно было оставаться без движения. Зная это, Харрингтон и Савой время от времени соскакивали с саней и с бичами в руках бежали сзади собак до тех самых пор, пока не согревались, после чего снова садились в сани.

Таким образом, то на санях, то бегом они миновали вторую и третью смену. Остальные золотоискатели растянулись позади них миль на пять. Многие из них еще пытались обогнать гонщиков из Сороковой Мили, но все их попытки были тщетны.

На третьей смене, на 25-й миле от Сороковой Мили, вплотную к саням Харрингтона подъехал Лон Мак-Фэйн. Увидя впереди запряжки Волчьего Клыка, Джек Харрингтон поверил в свою окончательную победу. Он знал, что с такой запряжкой он не пропадет. Нет такой запряжки на свете, которая могла бы обогнать его теперь! И Луи Савой увидел Волчьего Клыка и, увидев его, понял, что его дело проиграно. Тогда он стал проклинать самого себя, а вместе с тем коварную женщину, Джой Молино.

В то же время он не забывал дела. Впереди него, разбрасывая во все стороны снежную искристую пыль, мчался Джек Харрингтон, и Савой решил не отставать от него и бороться за свое счастье до последнего момента. Уже рассеивались тени, и стало светлее на юго-востоке. А соперники все мчались и мчались и не переставали изумляться тому, что сделала женщина, Джой Молино.

Сороковая Миля встала чуть свет, сбросила с себя теплые постельные меха и высыпала на дорогу, откуда можно было видеть Юкон на протяжении нескольких миль -- до ближайшего изгиба. Несколько в стороне от всех стояла Джой Молино, и пространство между нею и блестящей колеей дороги было совершенно свободно. Люди сидели вокруг горящих костров и заключали последние пари, ставя золотой песок и табак. Больше всего пари было за Волчьего Клыка.

-- Едут! -- завизжал мальчик-туземец, забравшийся на сосну.

На груди Юкона, у самого изгиба, на белом снегу показалось черное пятно. Тотчас же показалось и второе пятно. По мере того как эти пятна росли, на значительном расстоянии стали обозначаться и другие пятна. Мало-помалу можно было разглядеть очертания саней, собак, а затем и людей, лежавших на санях.

-- Волчий Клык идет первым, -- шепнул полицейский агент, повернувшись к Джой. Та только улыбнулась.

-- Десять против одного за Харрингтона, -- крикнул один из золотых королей и достал из кармана мешок с золотым песком.

-- Всего только? -- спросила Джой. Полицейский агент неодобрительно покачал головой.

-- У вас есть при себе хоть сколько-нибудь золотого песку? -- спросила Джой, обращаясь к агенту.

Тот показал ей свой мешок с золотом.

-- На пару сотен наберется? Ладно! Я принимаю пари.

Она продолжала загадочно улыбаться. Полицейский чиновник глядел, не отрываясь, на дорогу и что-то соображал.

Харрингтон и Савой все еще стояли на коленях и немилосердно хлестали собак; впереди по-прежнему шел Харрингтон.

-- Десять против одного за Харрингтона! -- снова закричал богач, вызывающе размахивая туго набитым мешочком.

-- Принимаю пари! -- заявила Джой.

Чиновник повиновался и пожал плечами, словно желая сказать, что допускает это исключительно ради такой женщины, как Джой.

Уже прекратились пари, и наступила почти могильная тишина.

Словно судно на море, словно судно под жестоким ветром, качаясь и ныряя, мчались сани. Несмотря на то что морда передовой собаки все еще касалась задка саней Харрингтона, Луи Савой имел очень мрачный вид.

А Джек Харрингтон не разжимал губ и не смотрел ни вправо, ни влево. Его запряжка шла по-прежнему твердо и ритмично, а Волчий Клык, растянувшись во всю длину, опустив голову почти до земли и изредка слабо подвывая, великолепно вел собак.

Все затаили дыхание. По-прежнему царила мертвая тишина, время от времени нарушаемая скрипом полозьев и свистом бичей.

Вдруг воздух рассек зычный призыв Джой Молино:

-- Эй, Волчий Клык, Волчий Клык!

Волчий Клык, услышав призыв, тотчас же свернул с дороги и направился в сторону своей госпожи. За ним покорно последовала вся запряжка, сани на одно мгновение перегнулись, и Джек Харрингтон, как стрела, вылетел на снег. Едва только Савой мелькнул мимо него, Харрингтон вскочил на ноги и стал с отчаянием следить за тем, как его соперник несется вдоль речки.

-- Да, он ловко правит собаками! -- сказала Джой Молино, обращаясь к чиновнику. -- Я не сомневаюсь, что он придет первым.