# Местный колорит

Джек Лондон

Local Color

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 3.

## Джек Лондон. Местный колорит


-- Я не понимаю, почему бы тебе не использовать своих громадных знаний, -- сказал я ему. -- Такой энциклопедист, как ты, который к тому же обладает даром выражать свои мысли, с твоим стилем...

-- ...в достаточной степени газетным, -- нежно прервал он меня.

-- Вот именно! Ты мог бы прекрасно заработать.

Но он в задумчивости скрестил пальцы и пожал плечами.

-- Плохо оплачивается; я пробовал.

Он добавил после паузы:

-- Но все же оплачивалось и печаталось... И меня даже почтили принятием на 60 дней в Хобо.

-- В Хобо? -- осведомился я.

-- В Хобо. -- Его взгляд остановился на моей книге и пробежал по нескольким строкам в то время, как он сам сказал мне следующее: -- видишь ли, милый друг, Хобо это особое место заключения, в котором собраны бродяги, нищие и всевозможные человеческие отбросы. Слово само по себе красиво и имеет свою историю. Оно французского происхождения. По-настоящему оно звучит: Hautbois; baut -- значит высокий, a bois -- дерево. По-английски получается нечто в роде гобой'я, деревянного музыкального инструмента. Замечательное дело! Удивительный скачек! Словцо это, перейдя через океан в столицу Северо-Американских Штатов, неведомо по каким причинам, изменило свой смысл. В Европе музыкальный инструмент, а в Америке -- хулиган. А затем постепенно по мере того, как искажают его смысл, искажают и произношение, и в конце концов получается Хобо.

Я прислонился к спинке кресла и про себя удивлялся этому человеку с энциклопедическим умом, этому простому бродяге, Лейсу Кле-Рандольфу, который чувствовал себя у меня, как дома, который очаровывал моих гостей, как и меня, ослеплял блеском и изысканными манерами, тратил мои карманные деньги, курил мои лучшие папиросы и разборчивым взглядом пробегал по моим книжным полкам.

Он подошел к книжному шкафу и взглянул на "Экономические основы общества" Лориа.

-- Ты знаешь, я люблю говорить с тобой, -- заметил он. -- Ты не односторонний человек и получил содержательное образование. Ты очень много читал, даешь свое, как ты там называешь, экономическое толкование истории (с презрительной улыбкой!) и с течением времени выработал свой индивидуальный взгляд па жизнь. Но твои социологические суждения и теории в корне испорчены отсутствием соответственных практических знаний. Разница между нами та, что -- прости великодушно -- я больше твоего читал и к тому же знаю практическую сторону жизни. Понимаешь ли, я пережил свою жизнь, обнажил ее, ухватился за нее обеими руками, пристально вглядывался в нее, ощупывал ее, видел плоть и кровь ее и, как чистый интеллектуалист, не был сбит с толку ни страстями, ни предрассудками. Вот это все, что недостает тебе и чем владею я, необходимо для ясных и трезвых взглядов на действительность. -- Он вдруг воскликнул: -- А! Право, интересное место! Послушай!

И он прочел мне вслух своим удивительно ясным голосом несколько строк из книги Лориа, при чем параллельно тексту делал свои меткие объяснения и замечания, популяризировал запутанные и непонятные места, бросал боковой свет на исследуемый вопрос, разъяснял те пункты, которые, очевидно, самому автору были не совсем понятны, -- одним словом, искрой своего яркого гения, огненным вдохновением великого ума осветил тяжелые, скучные и безжизненные страницы.

Уж много времени прошло с тех пор, как Лейс Кле-Рандольф впервые постучался у черного входа Айдльальда и покорил сердце Генды. Теперь Генда была холодна, как ее родные норвежские горы, хотя в иные минуты по-прежнему разрешала более прилично выглядящим бродягам помещаться на черной лестнице и доедать остатки от нашего стола. Но это было безусловно исключительным явлением, что какой-то оборванец, ночной бродяга нарушил священные статуты кухонного царства и задержал обед; больше того -- в это самое время Генда отводила ему самый теплый угол, где бы он мог оправиться и отдохнуть. Ах, эта Генда, этот Подсолнечник с мягким сердцем и мгновенной симпатией.

Лейс Кле-Рандольф очаровал ее, и мне доставляло искреннее удовольствие смотреть на нее. У нее вдруг возник новый проект: предложить ему платье, нужды в котором я никогда больше не почувствую.

-- Ну, конечно, -- сказал я, -- оно мне совершенно не нужно. -- И мысленно представил себе мой серый костюм с оттопырившимися карманами. -- Но все же следовало бы тебе сначала зачинить карманы.

Лицо Подсолнечника вдруг омрачилось.

-- Нет, -- сказала она. -- Я про черный костюм говорю.

-- Черный! -- начал я с легким раздражением, словно не веря ее словам. -- Ведь я его одеваю довольно часто и даже сегодня вечером думаю надеть.

-- У тебя имеются другие, и костюмы получше, -- торопливо сказала она. -- К тому же он блестит уже.

-- Блестит?!

-- Еще не блестит, но скоро будет блестеть. А человек, правда, почтенный, очень милый, вежливый, и я уверена, что он... Знавал лучшие дни?

-- Вот именно! Дорога была тяжелая, суровая, и белье в конец изорвалось. Ведь у вас много костюмов.

-- Пять! -- поправил я, -- считая и темно-серый рыболовный костюм с оттопыренными карманами.

-- А у него ни одного... Ни дома ничего.

-- Даже Подсолнечника, -- сказал я, обняв ее. -- Вот почему он заслуживает все. Отдай ему черный костюм. Нет, дорогая, даже не черный, а самый лучший. Небо примет это во внимание и даст мне должное вознаграждение.

-- Какой ты милый! Какой ты милый! -- И Подсолнечник направилась к двери и с порога послала мне очаровательный, обольстительный взгляд. -- Ты настоящий душка.

Она вскоре вернулась робкая, с кающимся лицом.

-- Я... я дала ему одну из твоих белых рубах. На нем дешевая, отвратительная бумажная рубаха. При твоем костюме это выглядело бы смешно и глупо. Потом у него были совсем стоптанные ботинки, и я отдала ему твои, с узкими носками, старые.

-- Старые?

-- Ну-да! Ведь они страшно жали.

Уже семь лет прошло со дня первого визита Лейса Кле-Рандольфа. Он часто с тех пор наезжал, и никто из нас не знал, как долго он думает оставаться. Никто не знал и того, когда он приедет, ибо он был подобен странствующей комете.

Бывало, он приезжал чисто и хорошо одетый, оставив недавно высокопоставленных знакомых, которые приходились ему такими же друзьями, как и я. А иногда усталый, грязный, скверно одетый, он положительно приползал ко мне неведомо откуда, не то из Монтанаса, не то из Мексики. И пробыв неопределенное время, не говоря ни слова, не спросясь совета, весь во власти своего Wanderlust'а, снова уходил, -- уходил в далекий, мистический и великий мир, который почему-то называл "путем".

-- Я не решался уйти до тех пор, пока не поблагодарю вас от всего сердца, -- сказал он в тот вечер, когда надел мой лучший костюм.

Сознаюсь, я был искренно поражен, взглянув вдруг поверх газеты на него. Я увидел вполне приличного, даже слегка надменного господина, свободного в манерах и развязного в разговоре. Подсолнечник был прав: этот человек безусловно знал лучшие дни, раз черный костюм и свежая рубашка могли произвести такую метаморфозу. Я невольно привстал и поздоровался с ним, как с равным. И вот именно в это время меня покорила обаятельность Кле-Рандольфа. Эту ночь он провел в Айдльальде, провел и следующую ночь и много других ночей. Он был из тех людей, которых нельзя не любить.

Подсолнечник искренно любил его, что же касается меня, то тот же Подсолнечник -- свидетель, как часто в отсутствие моего приятеля я гадал о дне возвращения Лейса, -- Лейса любимого.

И при всем том это был человек, о котором мы ничего ровно не знали. Мы знали только, что он родился в Кентукки; все же остальное было покрыто мраком. Он никогда не касался этого. Он всегда хвастал полным противоречием между рассудком и чувством. Весь мир и все явления в нем для него представлялись проблемами. По виду было крайне трудно судить о нем. Часто в разговоре он пользовался всевозможными наречиями, жаргонами; иногда чувствовался настоящий воровской жаргон, и Лейс по лицу, разговору, особенностям, -- по всему выглядел преступником. В другую же минуту это был культурный, вылощенный джентльмен, философ и ученый. Иногда я ощущал в его разговоре искры большого, неподдельного чувства, отблески крупного человека, которым он когда-то был, -- но все это исчезало раньше, чем я успевал разобраться в нем. Это был человек под маской, но маска никогда не приподымалась, и настоящего че-ловека мы не знали.

-- Итак, значит, вас за журнальную деятельность почтили 60-тью днями тюремного заключения, -- сказал я. -- Оставьте в покое Лориа и расскажите мне подробно, как это случилось.

-- Что ж, если вам угодно выслушать... -- и он с коротким смехом положил ногу на ногу. -- Это случилось в городе, которого мы не назовем, -- начал он. -- И вот в столице, прекрасной, чудной столице с пятидесятитысячным населением, где мужчины раболепствуют из-за долларов, а женщины из-за нарядов, мне пришла в голову замечательная мысль. Мысль, как каждая мысль, очень располагала в свою пользу, и к тому же у меня были совершенно пустые карманы. Собственно говоря, это была старая мысль, которая давно питалась соками мозгов моих. Видите ли, я хотел примирить Канта и Спенсера. Конечно, я примирить их не мог, но я просто хотел написать сатиру.

Я нетерпеливо махнул рукой, -- и он оборвал.

-- Позвольте, должен же я вам обрисовать то душевное состояние, при котором все случилось. Итак, мысль явилась. Любопытно: какую статью может написать бродяга, хулиган! Написал и отправился в редакцию. Цербер в образе чахоточного юноши на лифте поднял меня наверх.

-- Желтоликий юноша, -- молвил я, -- прошу тебя покорно указать мне путь к "святая святых".

Он удостоил меня усталого, презрительного взгляда.

-- Вам кого угодно?

-- Редактора, лилейный мой!

-- Какого редактора? -- огрызнулся он, как бультерьер. -- Драматического? Спортивного? Общественного? Политического? Телеграфного? Телефонного? По отделу хроники? -- Какого?

-- Не знаю какого. И з д а т е л я, -- заорал я во все горло. -- Только издателя."

-- Ах, Спарго," -- опять огрызнулся он.

-- Ну, конечно, Спарго, -- сказал, я. -- Кого же другого?

-- Вашу карточку позвольте.

-- Что такое? Мою?!

-- Карточку! и скажите, по какому делу, -- и анемичный цербер смерил меня таким дерзким взглядом, что я достаточно решительно коснулся его худой груди своим кулаком.

Лейс рассеянно взглянул на длинный пепел своей сигары и повернулся ко мне.

-- Знаешь, Анак, ты не в состоянии оценить то наслаждение, которое можно себе доставить, если умело разыграть буффона, шута, просто клоуна. Ты, если бы даже захотел, не мог бы это сделать. Тебе помешали бы эти жалкие мелкие угловатости и неукоснительные правила приличия. Конечно, разыграть дурака, совершенно не заботясь о последствиях, не может человек-домосед, почитающий законы и обязанности гражданина.

-- Одним словом, я узрел несравненного Спарго. Это был крупный, мясистый человек, с полным, потным, красным лицом и двойным подбородком. Когда я вошел, он говорил, или, вернее ругался по телефону и направил на меня испытующий взгляд. Повесив на место трубку, он выжидающе посмотрел на меня.

-- Вы очень занятой человек? -- спросил я.

Он кивнул головой.

-- Стоит ли в конце концов? -- спросил я. -- Стоит ли так трудиться? Разве жизнь воздаст вам в мере трудов ваших? Взгляните на меня. Я не пашу и не пряду.

-- Кто вы такой? Что вам угодно? -- неожиданно зарычал он и напомнил мне собаку, жадно раздирающую кость.

-- Ваш вопрос, милостивый государь, я нахожу вполне уместным, -- сознался я. -- Прежде всего я -- человек; во-вторых, угнетенный американский гражданин. Подобно немногим, я не обременен ни профессией, ни ремеслом, ни надеждами, но, подобно Исаву, я лишен похлебки. Резиденция моя -- везде; кровля моя -- небо. Я один из лишенных собственности, как движимой, так и недвижимой; я -- санкюлот, пролетарий или, проще говоря, бродяга.

-- То есть, порождение сатаны?

-- Нет, прекрасный сэр, не то; бродяга -- это человек, совратившийся с пути истинного, но человек...

-- Достаточно! -- закричал он. -- Что вам нужно?

-- Денег!

Он вздрогнул и потянулся к открытому ящику, где, вероятно, лежал револьвер, но передумал и закричал:

-- Это не банк!

-- Знаю! К тому же, сэр, я не захватил с собой чека для обмена на наличные деньги; но, сэр, я захватил с собой мысль, которую, с вашего позволения и любезного содействия, превращу в наличные. Одним словом, что вы имеете против "Воспоминаний бродяги", очерка из бродяжнической жизни? Принципиально, приемлема ли такая статья? Жаждут ли ее ваши читатели? Умоляют ли слезно о ней? Могут ли быть счастливы без нее?

С минуту мне казалось, что его хватит апоплексический удар, но он смирил волнение крови и заявил, что ему очень нравится мой сильный характер. Я поблагодарил и уверил его, что сам достаточно люблю его. Затем он предложил мне сигару и высказал предположение, что мы сговоримся.

-- Имейте в виду, -- сказал он, протянув мне бумагу и карандаш, -- что легкомысленной философии и напыщенной фразеологии, к которой вы имеете склонность, я не потерплю. Главным образом, дайте колорит, местный оттенок, приправьте его частицей чувства, но, ради Бога, избегайте снотворного, начала в духе политической экономии, не касайтесь социализма, социологии и тому подобной дряни. С начала до конца дайте конкретные аффекты, трескучие жизненные факты, хрустящие звонкие, интересные, -- поняли?"

Я понял и одолжил доллар.

"Не забудьте про местный колорит", -- бросил он мне в догонку.

-- Анак, этот местный колорит и подвел меня. Анемичный цербер ухмыльнулся, когда усадил меня в лифт.

-- Что, получил по шее, а?

-- Нет, бледноликий юноша, нет, лилия моя, -- сказал я, проводя мимо его носа бумагой. -- Не по шее я получил, а работу, понимаешь? Через 3 месяца я буду первым издателем у вас, и тогда ты у меня попрыгаешь", -- и с этими словами я смазал его по физиономии.

-- Но как вы могли это сделать, Лейс! -- закричал я, словно видя пред собой чахоточного мальчика.

Лейс сухо засмеялся.

-- Милый друг мой, вот опять недоразумение! Вами овладело типичное, стереотипное волнение. Оставьте в покое ваш темперамент. Вы, право, не способны к рациональным суждениям. Цербер! Господи, о ком ты говоришь! Потухающая искра, потускневшая блестка, слабо-пульсирующий, умирающий организм... по-моему, он даже не проблема! В мертворожденных, недоношенных и хилых нет никакой проблемы! И цербер для меня не проблема.

-- Местный колорит? -- сказал я.

-- Ах, да, -- сказал он, -- я опять уклонился от темы. Ну, и вот -- пошел я со своей бумагой в железнодорожный двор (чтобы набраться местного колорита), уселся на ступеньках Пульмана и написал чепуху. Конечно, она вышла довольно остроумной и даже блестящей. Я нашпиговал ее социальными парадоксами, меткими ударами по властям и привел несколько конкретных фактов. С точки зрения бродяги, наиболее прогнившим социальным элементом являлась полиция. Я решил открыть глаза добрым людям и доказал чисто математически, что обществу гораздо дороже стоит преследовать, исправлять и арестовывать бродяг, чем, в качестве гостей, через определенные промежутки времени помещать их в лучших отелях. Я достаточно развил это положение, привел должные факты и цифры, указал на расходы по содержанию полиции, судов и тюрем и т. д. Уверяю вас, что это было очень убедительно и совершенно верно; написал в легком юмористическом тоне, который, вызывал смех и некоторое волнение, словно от укола. Главным образом, я указывал на то, что бродяг надувают самым жестоким образом. Общество, желая обезвредить себя от бродяг, отпускает громадные средства, на которые "бывшие люди" могли бы жить припеваючи, а между тем гниют в тюрьмах. Я вывел на свежую воду одного из полицейских; не забыл также и известного Соль-Гленгарта, самого зловредного из людей и судей. Я указал на все его гражданские провинности, которые слишком были известны всему городу, но имени его не указал, а держался безличного тона, который, однако, никого не обманывал относительно верности местного колорита. Не угодно ли тебе послушать часть моего заключения:

"Мы никогда не забываем, что находимся за бортом; наши пути -- не их пути; наши способы отличны от способов всех других людей. Мы бедные, заблудшие овцы; отуманенные и забитые, мы плачем о корке хлеба и прекрасно сознаем всю свою беспомощность, ненужность и весь позор. И мы можем воскликнуть, как восклицают наши братья за морем: "наша гордость в том, чтобы не хранить в душе и следа гордости". Человек забыл нас, и Господь оставил нас. О нас помнят только судьи, которые дорожат нашим отчаяньем, нашей преступностью, ибо из наших вздохов и слез куют свои ярко-блестящие доллары". Очевидно, я недурно изобразил Соль-Гленгарта.

-- Черт возьми! -- крикнул Спарго, мигом просмотрев мою рукопись. -- Ловкий удар, милый мой!

Я направил выразительный взгляд на карман его сюртука, и он передал мне одну из лучших сигар, которую я когда-либо курил, после чего он снова стал просматривать рукопись. Во время чтения он два или три раза вопросительно взглянул на меня поверх листа, но ничего не сказал, пока не кончил.

-- Послушай, ты! Где ты до сих пор работал?" -- спросил он.

"Мой первый опыт", -- сказал я, дергая одной ногой и слегка симулируя замешательство.

-- Какое хочешь жалованье?

-- О нет, только не жалованье! -- воскликнул я. -- Только не жалованье. Покорно благодарю вас. Я -- человек свободный, американский гражданин, и ни один человек не посмеет сказать, что мое время принадлежит ему.

-- А как ты узнал, что я состою при полиции?" -- быстро спросил он.

-- Я не узнал, но только догадывался, что вы готовитесь к этому, -- ответил я. -- Вчера утром какая-то очень добрая женщина подала мне три сухаря, кусок сыра и кусок древнейшего шоколадного пирога, -- все это завернутое в последний номер Clarion'а, из которого я, к великой радости, своей узнал, что кандидат Cowbell'я в шефы полиции не прошел. Точно также я узнал, что муниципальные выборы на носу, ну и помножил два на два. Как видите, очень просто.

Он встал, сердечно потряс мою руку и опорожнил свой туго набитый портсигар. Я убрал сигары и продолжал попыхивать старой.

-- Вы подойдете! -- радостно заявил он и указал на мою работу. -- Эта дрянь -- наш первый выстрел. С вашей помощью мы состряпаем еще много таких выстрелов. Знаете, такого человека, как вы, я ищу уже много лет. Идемте в издательскую. -- Я отрицательно покачал головой. -- Ну же, идем, -- настаивал он. -- Без глупостей! Вы необходимы Cowbell'ю, он давно жаждет вас, ищет повсюду и не будет знать покоя, пока вы не будете принадлежать ему.

Спустя только полчаса Спарго сдался.

-- Но помните, -- сказал он, -- что всегда, когда бы вы ни обратились ко мне, я приму вас и выдам вам дукаты.

Я поблагодарил его и попросил сейчас же выдать мне гонорар за работу. Узнав, что гонорар выдается по четвергам после напечатания, я попросил у Спарго несколько монет взаймы и получил тридцать долларов.

Я намеревался сунуть церберу пять долларов, но, к моему удивлению, он наотрез отказался. Тогда я схватил его за шиворот, выбил из него то небольшое количество духа, которое еще было в нем, согнул его пополам и опустил в его карманы две монеты в пять долларов; но едва только лифт тронулся, как обе монеты покатились за мной вдогонку.

Не успел я завернуть за угол, как за плечом моим раздался голос:

-- Здорово, бродяга! Куда?

Это был Чи-Слим, с которым я однажды встретился, когда был выброшен с парохода в Джаконсвилле.

Тут с губ Лейса заструился жаргонный поток, и я остановил его.

-- Ах да, -- весело воскликнул он. -- Я и забыл, что вы не знаете нашего жаргона. Одним словом, Слим рассказал мне, что за городом находятся наши товарищи. Мы и пошли туда. Приняли меня очень хорошо и даже решили всем вместе немедленно собрать милостыню и после годичной разлуки со мной должным образом почтить мое возвращение. Но я, ни слова не говоря, выкинул свою выручку, и Слим немедленно послал за напитками. Удивительно, какое количество вина можно купить на тридцать долларов, и не менее удивительно то, какое количество вина могут выдуть двадцать молодцов. Это была замечательная, величественная оргия, под открытым небом. В качестве этюда примитивной животности, это собрание преступников и бродяг было верхом совершенства. Для меня в пьяном человеке есть что-то чарующее и, будь я президентом Соединенных Штатов, я непременно учредил бы "общедоступные курсы практического пьянства". Они имели бы большой успех, уверяю вас.

Но к делу! Оргия имела те последствия, что на следующий день рано утром вся наша шайка была схвачена и отвезена в тюрьму. После завтрака, часов в десять, нас выстроили всех в ряд в присутствии судьи в пурпурной мантии, с крючковатым носом и блестящими бисерными глазами, -- перед Сол-Гленгартом.

"Джон Амброз", -- вызвал клерк и Чи-Слим поднялся с опытностью бывалого человека.

-- Бродяга, ваша честь", -- сказал судебный пристав, и его честь, не удостоив подсудимого даже взглядом, проронил: "10 дней", и Чи-Слим сел.

Разбирательство пошло дальше с однообразием и монотонностью часового механизма: 15 секунд на человека, 4 человека в минуту! Грязные лица поднимались и тотчас же, как марионетки, опускались. Клерк выкликивал фамилию, пристав -- вину, судья -- приговор, и человек садился. Ну-да, просто? И превосходно.

-- Л. К. Рандольф! -- вызвал клерк.

Я встал, но в процессе судопроизводства произошла заминка. Клерк что-то шепнул судье, а пристав улыбнулся.

-- Если не ошибаюсь, мистер Рандольф, вы журналист", -- сладко сказал его честь.

Я очень удивился его заявлению, ибо в перипетиях последнего вечера и утра я совершенно забыл про Cowbell, а теперь увидел себя на краю пропасти, которую сам себе вырыл.

-- Это мое личное дело, ваша честь.

-- Вы, очевидно, очень интересуетесь местными делами, -- сказал он и взял в руки Cowbell. -- Колорит хорош безусловно, -- пояснил он, одобрительно подмигнув глазом, -- картины сделаны великолепно и широкими мазками. Предполагаю, что судью, которого вы так хорошо обрисовали, вы взяли из жизни?

-- Не могу сказать, ваша честь! Это, собственно говоря, интуиция. Я просто намечал тип, как он мне представлялся.

-- Но все-таки, сэр, местный колорит безусловно имеется, -- продолжал он.

-- Несколько ниже, -- объяснил я.

-- Значит, судья не взят из жизни?

-- О, нет, -- смело заявил я.

-- А могу осведомиться, сколько вы получили за эту работу?

-- Тридцать долларов, ваша честь.

-- Гм, хорошо! -- И его тон резко переменился. -- Имейте в виду, молодой человек, что местный колорит -- вещь очень дурная, а потому приговариваю вас к тридцати дням заключения, что, при вашем желании, могу заменить штрафом в тридцать долларов.

-- Увы! Я истратил все свои деньги, кутнул вчера.

-- И еще тридцать дней за неподходящую трату заработка. Следующий! -- обратился он к клерку.


* * *


Лейс чиркнул спичкой, зажег потухшую сигару и раскрыл лежащую на коленах книгу:

-- Возвращаясь к нашему разговору, хочу спросить тебя, Анак, не находишь ли ты, что, хотя Лориа к вопросу о раздвоении подходит с большой осторожностью, -- тем не менее он упускает из виду один весьма важный факт, а именно...

-- Да, -- сказал я рассеянно, -- да!


-----------------------------------------------------------------------------


Источник текста: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 3.