# Сверхскульптор и сверхпоэт

Анатолий Васильевич Луначарский

О Филиппо Томмазо Маринетти.

А. В. Луначарский


Сверхскульптор и сверхпоэт


Русская прогрессивная художественная критика второй половины XIX -- начала XX века.

М., "Художественная литература", 1977

OCR Бычков М. Н.


{* Впервые опубликовано в газете "День", 1913, No 201.}


Острое, как язык пламени, желтое знамя весело развевается над выставочным зданием на улице Boetie. В окрестностях развешаны большие желтые афиши с изображением чего-то, напоминающего как будто человека, страдающего так называемой слоновой болезнью.

Все это говорит вам о выставке произведений "знаменитого" скульптора-футуриста Боччони, устроенной отцом всех футуризмов -- скульптурного, живописного, музыкального и поэтического -- неутомимым и неукротимым синьором Маринетти.

В широковещательном предисловии к каталогу и сопровождающем его манифесте скульпторов-футуристов сказано, что Боччони хочет обновить погрязшую в подражании устарелым образцам скульптуру путем целого ряда самых головокружительных новостей.

Все, кого профаны склонны были считать новаторами,-- Менье и Роден, Россо и Бурдель,-- посыпаются солью и перцем и отметаются.

Отныне скульптура будет одновременно употреблять все материалы: гипс и ткани, дерево, железо, стекло и человеческие волосы.

Отныне она не только будет стремиться изобразить предметы в движении, но даже само движение в его художественном овеществлении.

Практически все эти прекрасные обещания приводят к скульптуре, над которой можно смеяться, а можно, пожалуй, и плакать, потому что здесь все-таки чувствуется тень какой-то мысли, какая-то работа, устремленная в том направлении, в котором старалась идти вся "динамическая" скульптура последних лет.

С наивностью на безобразия кубизма, с его единовременным изображением вещей с разных фасов в одной плоскости (и для чего это в скульптуре?) нагромождены новые безобразия: на плечах у суммарно намеченных фигур вы видите раму со стеклом, дворы, стены, здания в хаотическом смешении, свет в виде потоков, словно из разбитых яиц. Наконец, изображение движения сводится к материализации нескольких последовательных моментов его, что придает произведениям Боччони вид невероятно тяжкий, одутловатый и тягостно отталкивающий.

Никогда не видел я фигур менее похожих на наши восприятия. А ведь Боччони мнит себя ультрареалистом. Никогда не видел я статуй более неподвижных, словно погрязших в какой-то расплывающейся, как тесто, материи. А ведь это ультрадинамическая скульптура!

Пусть не говорят, что это пока попытки. Может быть, скульптура и станет когда-нибудь динамичной в большей мере, чем у Родена или Медардо Россо, избегнув вместе с тем тех недостатков, какие, несомненно, налицо в произведениях первого и особенно второго, но в этом постепенном завоевании динамики статичнейшим из искусств приемы и результаты Боччони могут быть полезны разве как указание, чего не следует делать.

В том же выставочном помещении имел место реферат самого Маринетти, посвященный защите футуризма вообще и последней его выдумке -- "беспроволочной поэзии", в частности.

На реферат собралось относительно много, преимущественно итальянской и вообще не французской публики.

Маринетти, похожий на какого-то индустриализованного д'Аннунцио, является окруженный штабом "верных". Недаром на днях интересный футурист Северини заговорил об "эскадронах официального футуризма"! Среди публики есть, как это сразу заметно, несколько "психопаток"-маринеттисток. Остальная публика настроена весело и намерена позабавиться.

Свой реферат Маринетти читает с величайшим азартом и жаром. Его итало-африканская кровь сразу загорается. Но если нельзя не заметить в его горячечных жестах и убежденности его тона известного апостольского рвения,-- то много в нем также размашистости расходившегося купчика, который, излагая доморощенные мысли, терпеть не может возражений.

Маринетти никак не дает окончить своим оппонентам, он ругается и даже рвется на них, так что свите приходится его удерживать.

Во всяком случае, ясно, что если идеи Маринетти и несерьезны, то сам он искренне считает их таковыми.

Заключаются они в следующем: наше нервное время требует, чтобы литература шла в ногу с экспрессами, автомобилями и монопланами, с бешеным темпом машин и неумолкаемым блеском и шумом непрекращающейся международной ярмарки городов. Наш язык, литературный стиль выработан народом в старые времена, в тиши деревень, на сонных улицах тех захолустий, какими полна была земля. Он оформлен и освящен писателями эпох, бесконечно более медлительных, чем наша. Он своевременно окостенел от прикосновения мертвенных рук академических старцев. Но нам теперь некогда пользоваться всеми этими ухищрениями и периодами. Весь синтаксис так же не нужен, как проволока -- телеграфу Маркони. Бурно-пламенное содержание наше разбивает вдребезги схоластический горшок стиля, в который мы стараемся его влить.

Так к черту же определения и дополнения! К черту придаточные предложения! К черту знаки препинания! Часто должны лететь к черту даже самые слова. Стиль должен стать не только лапидарным, но превратиться в ряд метких, красноречивых междометий. Поэзия должна сделаться "омонотопеей"!

И Маринетти тут же декламирует с искусством чуть не чревовещателя и звукоподражателя несколько своих произведений.

Публика забавляется от души.

Вот, например, поэтически обработанные эпизоды Балканской войны. Размахивая руками, пуча глаза и с красным лицом, готовым лопнуть, Маринетти бросает в публику снопы существительных, прерываемые залпами разных: "Бум-бум! трах-тара-рах! трр!" и т. п. и вдруг, раскачиваясь, начинает распевать: "Шуми, Марица!"

Придравшись к выражению Маринетти, что мы должны вернуться к детскому языку, какой-то бородатый старик предсказывает ему, что он скоро будет говорить только: "мама" и "папа".

Хотя старик, как говорят, сенатор, но Маринетти взвизгивает: "Это идиотство!" -- и с запальчивостью необыкновенной разъясняет свою мысль.

Когда какой-то русский начинает более или менее обстоятельное возражение,-- публика разражается неудовольствием: "Маринетти, по крайней мере, забавлял нас, а от вас и этого не дождешься!"

-- Но я пришел сюда не для вашей забавы,-- резонно отвечает русский господин.

Ясно, однако, что большинство присутствующих хочет только забавы.

Возражает еще князь поэтов Поль Фор. Возражения его существенны и важны. Он совершенно справедливо доказывает волшебную описательную силу человеческого слова и говорит: "Никакие ваши "трах и бум" не могут даже отдаленно передать рев пушек в современной битве, с каким бы искусством куплетиста и рассказчика вы их ни выкрикивали. Наоборот, косвенно поэт может дать самую грандиозную картину битвы во всех ее зрительных и слуховых элементах".

Но Маринетти и его друзья на каждом слове перебивают Фора. Фор раздражается, и все оканчивается в хаосе и перебранке.

Выводы, сделанные мною выше относительно Боччони, остаются в силе и для Маринетти.


А. В. Луначарский. Об изобразительном искусстве, т. 1, стр. 192--199