Лункевич Валериан Викторович
Рудольф Вирхов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: журнал "Русское Богатство", No 10, 1902.

   

Рудольфъ Вирховъ.

1821--1902.

   Вирховъ умеръ...
   Прошло почти шестьдесятъ лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ, полный юныхъ силъ, горячей любви къ знанію и непреклонной вѣры въ будущее, выступилъ на научное поприще. И силы эти не изсякли до конца дней его, любовь къ знанію принесла обильные плоды, будущее съ избыткомъ оправдало надежды. Имя Вирхова четко вырѣзано на скрижаляхъ исторіи науки и будетъ переходить изъ поколѣнія въ поколѣніе, окруженное ореоломъ немеркнущей славы и искренней признательностью потомковъ.
   Капризная старушка "Мойра" щедро осыпала Вирхова своими дарами и напередъ пріуготовила ему видное мѣсто въ рядахъ "великихъ міра сего". "Но развѣ тутъ рѣчь идетъ только о дарахъ природы? Развѣ такіе люди рождаются, подобно Афродитѣ анадіоменской, изъ пѣны волнующагося моря? О, разумѣется, нѣтъ! Тяжелый трудъ, упорная борьба, заботливое прилежаніе украшали эту долгую благородную жизнь" {R. Virchow. "Göthe als Naturforscher".}. Такъ говорилъ Вирховъ о Гёте, и сказанное о великомъ поэтѣ можно полностью. примѣнить къ только что сошедшему въ могилу знаменитому ученому. Однако, геній и трудъ еще не все. Счастливое сочетаніе въ одномъ человѣкѣ этихъ важнѣйшихъ условій всякаго творчества (художественнаго, научнаго и философскаго) можетъ разрѣшиться -- да и на самомъ дѣлѣ не разъ разрѣшалось -- пустоцвѣтомъ: вспомнимъ хотя бы многимъ "метафизиковъ", которымъ никто не откажетъ ни въ геніи, ни въ трудолюбіи. Чего же не хватало имъ? Умѣнья, а часто и просто желанія воспользоваться данными, выработанными коллективнымъ опытомъ и сознаніемъ предшествующихъ работниковъ на поприщѣ науки. Не говорю ужъ о томъ, что временами такихъ данныхъ вовсе не имѣлось на лицо, такъ что и пользоваться было нечѣмъ. Словомъ, для плодотворной дѣятельности генія, идущаго рука объ руку съ трудомъ, нужна соотвѣтствующая духовная атмосфера, своего рода историческіе prolegomena: духовная атмосфера окрыляетъ природное дарованіе, а данныя предшествующаго опыта развиваютъ его въ опредѣленномъ направленіи, удерживая отъ блудныхъ шатаній и лукаваго мудрствованія. "Онъ былъ дитя своего времени,-- говоритъ Вирховъ о Іоганнѣ Мюллерѣ,-- и потому именно, что онъ былъ таковымъ, потому, что изъ даннаго состоянія развитія онъ неудержимо рвался впередъ, его вліяніе стало столь могущественнымъ" {R. Virchow. "Johannes Müller". Eine Gedächtnissrede.}. И опять-таки, сказанное о "величайшемъ изъ біологовъ всѣхъ временъ" можно полностью примѣнить къ самому Вирхову.
   "Дитя своего времени"! Значитъ ли это, что геній не привноситъ ничего существенно новаго въ сокровищницу мысли? Нисколько; тогда онъ не былъ бы геніемъ. Чтобы топтаться на одномъ и томъ же мѣстѣ, варьируя старое на новые лады, не надо исключительныхъ дарованій: и а это хватитъ и полезной посредственности. Сила и значеніе большого человѣка кроется въ его реформаторскихъ тенденціяхъ. Разбить тѣсныя рамки традиціонной догмы, разнести поддерживающія ее основы и расчистить мѣсто для новаго строя идей -- это одна сторона его работы; а отобрать изъ обломковъ стараго все годное для новаго, использовать цѣлесообразно весь опытъ современниковъ, заготовить самому обильный строительный матеріалъ, чтобъ затѣмъ, раздувши искры носящихся въ воздухѣ идей въ яркое пламя, приняться при свѣтѣ его за сооруженіе новаго зданія -- такова другая половина задачи реформатора. Эта двойная работа, работа разрушенія и созиданія, идетъ по большей части одновременно. Вся научная дѣятельность Вирхова служитъ яркимъ примѣромъ такой двойной работы генія. Будучи блестящимъ реформаторомъ, онъ въ то же время "дитя" не только своего времени, но и цѣлаго ряда предшествующихъ состояній науки.
   Сдѣлаемъ же небольшую экскурсію въ сферу этихъ "предшествующихъ состояній" и обрисуемъ хотя бы въ общихъ чертахъ умственное настроеніе того времени, которое выдвинуло Вирхова.
   Вплоть до XVI-го вѣка въ наукѣ о жизни царило ученіе въ humor'ѣ, а въ наукѣ о болѣзни -- ученіе о humor'ѣ. Пущенныя въ оборотъ еще отцомъ медицины, Гиппократомъ, оба эти ученія были обстоятельно развиты Галеномъ во второмъ вѣкѣ нашей эры и съ того времени получили силу властной, непоколебимой догмы. Трнединый "жизненный духъ" -- pneuma psyhikon, возсѣдающая въ мозгу, затѣмъ рпеита zotikon, избравшая себѣ резиденцію въ сердцѣ, и, наконецъ, рисита psyhikon, примостившаяся въ печени -- управлялъ съ танинъ же успѣхомъ всѣми функціями человѣческаго тѣла, какъ и авторитетъ Галена умами мыслящихъ людей на протяженіи долгихъ тринадцати вѣковъ. Четыре основныхъ сока -- кровь, слизь, желчь желтая и желчь черная -- были признаны матеріаломъ, изъ котораго строится человѣческое тѣло; а "дурные соки" считались первоисточникомъ и причиной все возможныхъ болѣзней.
   Разумѣется, Галенъ зналъ цѣну и точному наблюденію даже эксперименту. Но тяготѣніе къ законченной во что бы ни стало "системѣ" окутало густымъ туманомъ мистики скудный матеріалъ имѣвшихся въ его распоряженіи данныхъ, добытыхъ наблюденіемъ и опытомъ. Эпоха возрожденія и реформацій эпоха начинающагося освобожденія мысли, борьбы съ "системами", критики авторитетовъ и крушенія многихъ догмъ -- впервые подорвала вѣру и въ догмы галенизма. Везалій и Парцелѣсъ стали во главѣ новаго, освободительнаго движенія области естествознанія и медицины. Одинъ -- великій анатомъ, задавшійся цѣлью бороться съ апріорными положеніями Галена путемъ точныхъ изслѣдованій, самоотверженный новаторъ, пытавшійся создать основы анатоміи въ духѣ строго научныхъ обобщеній; другой -- всеобъемлющій умъ, предавшій проклятію всѣ авторитеты и догмы, самостоятельный изслѣдователь, блестящій алхимикъ и фантазеръ, согнавшій съ престола галенскую Pnum'y лишь для того, чтобы посадитъ на него своего архея,-- "Везалій и Парацельсъ въ своемъ нападеніи на догматиковъ медицины были не менѣе счастливы, чѣмъ Лютеръ и Кальвинъ въ борьбѣ съ догматиками церкви: ихъ дѣло, совершись оно на политической аренѣ, было бы навѣрное названо революціей" {R. Virchow. "Hundert Jahre allgemeiner Pathologie". 1805.}.
   Со времени этой "революціи" развитіе естествознанія пошло по двумъ направленіямъ. Одна часть изслѣдователей двинулась по стопамъ Везалія. Непосредственное изученіе явленій природы, положительный методъ изслѣдованія, сравнительное равнодушіе къ широковѣщательнымъ обобщеніямъ и всяческимъ "системамъ", таковъ былъ лозунгъ представителей народившагося точнаго знанія. Другая часть натуралистовъ и медиковъ предпочла тотъ путь, который былъ указанъ Парацельсомъ. Отдавая должное наблюденію и опыту -- хотя больше на словахъ, чѣмъ на дѣлѣ, и сторонники этого направленія съ особеннымъ рвеніемъ занялись выработкой общаго міросозерцанія, при свѣтѣ котораго можно было бы истолковать полностью всѣ процессы живой и мертвой природы, объяснить всѣ явленія, совершающіяся какъ въ здоровомъ, такъ и въ больномъ организмѣ. Одни изощряли силы свои на анализѣ, другіе тяготѣли къ синтезу; въ то время, какъ первые подчеркивали значеніе индуктивнаго метода, послѣдніе же употребляли дедукціей. За Парацельсомъ пошли Фанъ-Гельмотъ и Шталь -- блестящіе теоретики естествознанія XVII и первой половины XVIII вѣка; а за Везаліемъ потянулась цѣлая плеяда натуралистовъ и медиковъ, трудившихся на пользу точнаго знанія и положительнаго метода. Конечно, оба направленія часто скрещивались и переплетались, но историку науки все же трудно отмѣтить, въ какую сторону гнули послѣдователи Везалія и куда влекло сторонниковъ Парацельса.
   Куда влекло ихъ?! Въ сторону пустыхъ абстракцій и мистики -- туда именно, откуда они бѣжали, горячо протестуя противъ догмы галенизма и сокрушая власть общепризнанныхъ авторитетовъ. Avcheus maximus или Spiritus rector Парацельса былъ не болѣе понятенъ, чѣмъ пресловутая Рпеита Галена. Это -- тотъ же "жизненный духъ", отдѣльный отъ матеріи, властвующій надъ нею, оживотворяющій ее. Ему, однако, приходилось считаться съ болѣзнью, которую Парацельсъ разсматривалъ, какъ нѣчто положительное, самостоятельное, способное обижать Архея и вообще строить ему всякія каверзы. Въ особенный почетъ Архей попалъ съ той поры, какъ Фанъ-Гельмонтъ воздвигнулъ ему тронъ въ желудкѣ, выбралъ ему министровъ, далъ ему право войны и мира, надѣлилъ особенною чувствительностью и вздорнымъ сварливымъ нравомъ, что и ставило его часто во враждебныя отношенія къ органамъ того самаго тѣла, которое онъ одушевлялъ. Болѣзнь Фанъ-Гельмонтъ разсматривалъ какъ особенное состояніе Архея: испугъ его причинялъ тѣлу лихорадку, враждебное отношеніе къ почкамъ порождало водянку, разсѣянность -- ненормальную дѣятельность мозга (Молешоттъ: "Единство жизни")...
   Пока Фанъ-Гельмонтъ возился съ Археемъ и со всею свитой подчиненныхъ ему духовъ низшаго порядка, Гарвей, современникъ Фанъ-Гельмонта, открылъ кровообращеніе и написалъ два трактата: "De motu sanguinis" -- о движеніи крови и "De generatione animalium" -- о размноженіи животныхъ; въ послѣднемъ онъ выставилъ знаменитое положеніе "omne vivum ex ovo" -- все живое изъ яйца -- положеніе, сыгравшее впослѣдствіи такую важную роль въ наукѣ о жизни. Эти работы составили эпоху въ исторіи естествознанія и положительнаго метода. Вслѣдъ за этимъ Борелли дѣлаетъ впервые попытку свести физіологію органовъ движенія къ физическимъ и механическимъ законамъ и становится, такимъ образомъ, основателемъ извѣстной школы іатро-физиковъ, поставившихъ себѣ цѣлью истолковать вообще всѣ жизненныя явленія путемъ законовъ физики; а одинъ изъ послѣдователей Борелли, Глиссонъ, изучаетъ работу мускуловъ и нервовъ и устанавливаетъ понятіе о возбудимости (Irritabilität) живого вещества. Эта способность реагировать на внѣшнія раздраженія выставляется какъ характерная особенность живой матеріи. Глиссонъ даетъ ей имя Principium energeticum, выдвигая этотъ принципъ, покоющійся на конкретныхъ свойствахъ живой матеріи, противъ Архея, вымышленнаго Парацельсомъ. Однако, одностороннее движеніе іатрофизиковъ выдвигаетъ къ жизни новую школу іатрохимиковъ съ Сильвіусъ во главѣ. Находя невозможнымъ объяснять всѣ жизненные процессы на основаніи законовъ одной лишь физики, іатрохимики настаиваютъ на изученіи химическихъ процессовъ, имѣющихъ мѣсто въ физіологическихъ явленіяхъ, и такимъ образомъ вносятъ въ науку о жизни рядъ новыхъ методологическихъ пріемовъ.
   Но тутъ наступаетъ временный кризисъ въ развитіи положительнаго метода, и идеи Парацельса вновь овладѣваютъ умами натуралистовъ и медиковъ конца XVII и первой половины XVIII вѣка. Въ то время, какъ знаменитый Боэргаве -- энциклопедистъ по образованію и эклектикъ по уму -- пытался собрать воедино разнохарактерныя данныя и обобщенія физіологіи и свести всю совокупность жизненныхъ процессовъ къ дѣйствію особеннаго "principium energeticum", который онъ представлялъ себѣ какъ нѣчто матеріальное, какъ разъ въ это самое время не менѣе знаменитый Шталь выступилъ со своею анимистической системой. Іатрофизики и іатрохимики не оправдали возложенныхъ на нихъ надеждъ: свести физіологію на одну лишь физику и химію имъ не удалось, да и не мудрено: это и до сихъ поръ еще не сдѣлано. Разочарованіе, какъ всегда, вызвало реакцію и обезпечило на нѣкоторое время успѣхъ ученію Шталя. Въ основѣ ученія лежала, какъ извѣстно, мысль о дуалистическомъ характерѣ жизненныхъ процессовъ. Тѣло въ своихъ матеріальныхъ отправленіяхъ,-- говорилъ Шталь,-- подчиняется законамъ физики, химіи и механики; но то, что даетъ ему жизнь и сохраняетъ отъ разрушенія, есть anima -- духъ, нѣчто, стоящее внѣ законовъ физики и химіи. Такъ, Archeus, къ великому прискорбію сторонниковъ точнаго знанія, преобразился въ anim'у, и часть натуралистовъ вступила на скользкій путь спекуляціи. Но только часть.
   Завѣты Везалія не только были живы, но и нашли себѣ высоко-талантливыхъ выразителей въ лицѣ Галлера, Морганьи и Гунтера. Физіологія и медицина дѣлаютъ небывалые до того времени успѣхи. Галлеръ выпускаетъ въ свѣтъ свои "Elementa physiologiae corporis humani" -- Основы физіологіи человѣческаго тѣла, трудъ единственный въ своемъ родѣ. Тутъ физіологія впервые выставлялась какъ самостоятельная наука, представляющая высокій теоретическій интересъ и долженствующая служить фундаментомъ для научной медицины. Приблизительно въ это же самое время народилась новая наука -- патологическая анатомія, наука, трактующая о строеніи измѣненныхъ болѣзненнымъ процессомъ органовъ. Основателемъ ея по справедливости долженъ быть названъ итальянецъ Морганьи. Его трудъ "De sedibus et causis morborum" -- объ очагахъ и причинахъ болѣзней -- произвелъ громадное впечатлѣніе не только въ самой Италіи, но и далеко за предѣлами ея. И не мудрено. Въ книгѣ Морганьи впервые были собраны въ одно цѣлое всѣ извѣстныя въ то время фактическія данныя о болѣзненныхъ измѣненіяхъ въ организмѣ. Патологическая анатомія становилась основою патологіи, ученія о болѣзняхъ, а медицина возводилась на степень естественно-исторической дисциплины. XVIII вѣкъ былъ ужъ на исходѣ, когда другой знаменитый ученый и врачъ, англичанинъ Джонъ Гунтеръ, счелъ нужнымъ развить и дополнить общія положенія Морганьи введеніемъ въ патологію экспериментальнаго метода изслѣдованія. Съ этого времени стали производиться опыты надъ животными съ цѣлью провѣрки и расширенія тѣхъ данныхъ, которыя получались путемъ патолого-анатомическихъ изслѣдованій и наблюденій надъ больными. "Когда,-- говоритъ Вирховъ -- наступилъ 1795 годъ, анатомія и физіологія пріобрѣли уже прочныя основы, патологическая анатомія только что народилась, а экспериментальная патологія находилась еще въ младенческомъ возрастѣ" (noch in den Kinderschuhen {R. Wirchow. "Hundert labre allgemeiner Pathologie".}).
   Но, спрашивается, какъ отразились всѣ эти успѣхи анатоміи, физіологіи и медицины на общихъ теоретическихъ представленіяхъ о сущности болѣзни? Открытіе кровообращенія и изученіе состава крови воскресили ученіе "о вредныхъ сокахъ", какъ о первоисточникѣ всѣхъ болѣзней. Правда, это была ужъ не гуморальная патологія -- такъ именуется ученіе о болѣзнетворныхъ сокахъ въ духѣ Гиппократа и Галена, по основная тенденція, исходная теоретическая посылка обновленнаго ученія осталась та-же, что и раньше. По смыслу старой теоріи, кровь была лишь составною частью тѣхъ четырехъ "основныхъ соковъ", которые играли такую важную роль въ жизни организма; теперь значеніе трехъ "основныхъ соковъ" было отодвинуто совсѣмъ на задній планъ, и только на долю крови выпала почетная роль вершительницы судебъ живого существа. Въ крови -- источникъ жизни, бъ измѣненіяхъ ея состава -- причина всяческихъ заболѣваній; таковъ лозунгъ, выставленный новою гуморальной патологіей, которую стали величать ужъ гемопатологіей (отъ слова hemos -- кровь). Такъ "вредные соки" вновь приковали къ себѣ, и на довольно долгое время, вниманіе теоретиковъ медицины.
   Однако рядомъ съ гемопатологіей шло и другое теоретическое теченіе, зачатки котораго были провозглашены еще въ достославныя времена Цицерона и Катилины однимъ греческимъ врачемъ, Аскленіадомъ. Неудовлетворенный ученіемъ Гиппократа и считая это ученіе не только одностороннимъ, но и совершенно ложнымъ, Асклешадъ рѣшилъ, что источникъ жизни и причина болѣзней не въ "сокахъ", а въ твердыхъ частяхъ тѣла. Такъ возникла извѣстная солидарная патологія -- отъ слова solidus, что значитъ твердый -- илл иначе "патологія твердыхъ частей". Во время царствованія системы Галена солидарная патологія находилась въ полномъ загонѣ. Но въ вѣкъ крушенія авторитетовъ и школъ она вновь возродилась къ жизни, и не только возродилась, но и окрѣпла, пріобрѣла множество сторонниковъ и послѣдователей. Расцвѣту и укрѣпленію ея особенно способствовало изученіе дѣятельности мускульной и нервной системы со временъ Глиссона. (См. выше).
   Обѣ эти "системы" -- патологія гуморальная и патологія солидарная -- дожили благополучно до того времени, когда Вирховъ выступилъ на научное поприще.
   

II.

   Нѣмцы вообще большіе метафизики; а въ первой половинѣ XIX вѣка они были метафизиками по преимуществу. Философія Шеллинга въ это время безконтрольно царила надъ умами многихъ видныхъ представителей точнаго знанія. "Натурфилософія, какъ говоритъ Вирховъ, стала маніей" (Die Naturphilosophie war Manie geworden). Чтобы судить о степени этой маніи, достаточно указать, напримѣръ, на то. что одинъ врачъ, профессоръ и широко образованный для своего времени ученый, задался цѣлью -- установить а priori метафизическія основоположенія медицины. И все это при наличности тѣхъ положительныхъ знаній по анатоміи, физіологіи и патологической анатоміи, которыя восемнадцатый вѣкъ оставилъ девятнадцатому {R. Virchow, "Gedächtnissrede auf loh. Lucas Schönlein."}.
   Когда восемнадцатилѣтній Вирховъ поступилъ въ число студентовъ медико-хирургическаго института въ Берлинѣ, натурфилософія боролась жестоко съ естественно-исторической школой. Геніяльные представители послѣдней -- Іоганнъ Мюллеръ и Лука Шёнлейнъ -- были учителями Вирхова. Во имя чего же они боролись? Что разрушали и что строили? Чему учили своихъ приверженцевъ вообще и Вирхова въ частности?
   "Пусть наше поколѣніе собираетъ матеріалъ для науки, а слѣдующее ужъ используетъ его... Опираться на книгу природы -- вотъ наше намѣреніе, вотъ въ чемъ естественно-историческое направленіе. Естественныя науки должны руководить нами; онѣ должны панъ показать, какъ надо вести наблюденія, какъ производить опыты и примѣнять ихъ къ дѣлу. Итакъ, прежде всего методъ -- Also vor allem die Methode". Таковъ девизъ Шенлейна, выдвинутый имъ противъ натурфилософіи, вторгнувшейся безцеремонно въ предѣлы точнаго знанія и подчинившей себѣ даже медицину. Это credo онъ строго проводилъ и у постели больного, и за вивисекціоннымъ столомъ, и въ лабораторіи. Въ его клиникѣ, по словамъ Вирхова, нѣмцы-студенты и врачи стали впервые примѣнять выстукиваніе и выслушиваніе больныхъ. Онъ первый указалъ на необходимость микроскопическихъ и химическихъ изслѣдованій для опредѣленія болѣзни; онъ научилъ слѣдить за ходомъ совершающихся въ организмѣ измѣненій, съ цѣлью установить генезисъ и причины болѣзни; онъ привелъ въ связь клиническую картину многихъ заболѣваній съ данными, найденными при вскрытіи. Изученіе при помощи микроскопа патологически измѣненныхъ тканей, анализъ крови больного и различныхъ ненормальныхъ выдѣленій, исторія болѣзни и данныя анатомическаго театра -- все это въ рукахъ знаменитаго клинициста служило могучимъ орудіемъ какъ для опредѣленія болѣзни и борьбы съ нею, такъ и для дальнѣйшихъ успѣховъ научной медицины. Врачъ-мыслитель, стяжавшій славу великаго діагноста, училъ и другихъ не только распознавать болѣзнь и лѣчить ее, но и наблюдать, соединять факты въ связный рядъ причинъ и слѣдствій, училъ мыслить. Подъ руководствомъ такого учителя можно было многому научиться, и понятно почему Вирховъ впослѣдствіи говорилъ: "я съ благодарностью признаю, что Шёнлейнъ оказалъ на меня громаднѣйшее вліяніе".
   Однако, на ряду съ вліяніемъ Шёнлейна шло едва-ли не большее вліяніе другого учителя, Іоганна Мюллера. Могучій умъ, обширныя познанія по всѣмъ отраслямъ біологіи, безграничная любовь къ наукѣ на ряду съ ненавистью къ предвзятой доктринѣ гармонично сочетались въ этомъ истинно великомъ физіологѣ. Наблюденіе и опытъ считалъ онъ основаніемъ всякаго строго научнаго изслѣдованія, а самостоятельность въ работѣ, критическое отношеніе къ фактамъ и выводамъ изъ нихъ онъ цѣнилъ особенно высоко. Общія, наиболѣе животрепещущія проблемы науки его интересовали прежде и больше всего. Будучи выдающимся спеціалистомъ въ различныхъ отрасляхъ знанія -- въ физіологіи и зоологіи, въ сравнительной анатоміи и палеонтологіи -- Мюллеръ никогда не терялъ изъ виду тѣ великія проблемы, но имя которыхъ и должно вестись всякое спеціальное изслѣдованіе. И это тяготѣніе къ широкимъ обобщеніямъ онъ воспитывалъ и сумѣлъ воспитать въ наиболѣе даровитыхъ изъ своихъ учениковъ. Другое не менѣе цѣнное качество Мюллера состояло въ поразительномъ умѣніи пользоваться всякими методами, всякимъ научнымъ пріемомъ, который ему казался особенно подходящимъ для рѣшенія той или иной важной проблемы. Онъ одинаково пользовался и физическимъ экспериментомъ, и химическимъ анализомъ, и микроскопическими или эмбріологическими изслѣдованіями, и фактами зоологіи или палентологіи, если только этого требовала намѣченная имъ тема. Отъ этого добытые имъ результаты становились только полнѣе и содержательнѣе, а воспитанные въ атмосферѣ его лабораторіи молодые ученые привыкали всесторонне испытывать природу, заставляя ее давать отвѣты тамъ, гдѣ она при болѣе деликатномъ обращеніи съ ней не захотѣла бы вовсе отвѣчать. "Область физіолога,-- говорилъ Мюллеръ,-- не абстрактное мышленіе о природѣ. Физіологъ испытываетъ природу, чтобы затѣмъ судить о ней" {R. Virchow. "Tohannes Müller". Eine Gedächtnisarede.}. И онъ не только самъ испытывалъ ее всѣми имѣющимися въ его распорояеніи средствами, но и другихъ научилъ этому. Независимый въ своихъ взглядахъ, онъ и другимъ не навязывалъ ихъ; врагъ догмы, онъ и своихъ собственныхъ выводовъ не выдавалъ за безусловную, не подлежащую критикѣ доктрину; свободный изслѣдователь, онъ и другихъ училъ быть свободными. "Какъ самъ онъ,-- говоритъ Дю Буа-Реймонъ,-- всюду стоялъ на собственныхъ ногахъ, такъ и отъ учениковъ своихъ онъ требовалъ умѣнія быть самостоятельными. Онъ задавалъ темы и давалъ толчекъ, а въ остальномъ довольствовался, выражаясь языкомъ химіи, своего рода каталитическимъ воздѣйствіемъ. Но большаго и не требовалось. Онъ дѣйствовалъ, какъ говорятъ Гёте о красотѣ, однимъ лишь своимъ присутствіемъ... Стараясь не вмѣшиваться въ ходъ имъ самимъ возбужденныхъ изслѣдованій, Мюллеръ тѣмъ самымъ предоставлялъ ученикамъ самую широкую свободу въ ихъ развитіи и склонностяхъ... Такимъ образомъ, Мюллеръ никогда ни устно, ни письменно не выставляя себя учителемъ, никогда не употребивъ слова "ученикъ", на самомъ дѣлѣ и по истицѣ основалъ не одну, а, соотвѣтственно своей собственной многосторонности, нѣсколько школъ, которыя, продолжая работать въ совершенно различныхъ направленіяхъ, вопрошаютъ природу указанномъ имъ смыслѣ и берегутъ и поддерживаютъ тотъ огонь, что впервые показался въ его горнѣ" {Du Bois-Reymond. Reden. Zweite Folge. Gedlichtnissrede auf Iohann Müller.}...
   Отношеніе Мюллера къ студентамъ средняго пошиба, интересующимся научными занятіями постольку, поскольку это необходимо для окончанія курса, было довольно безразличное. Но если въ комъ-нибудь изъ своихъ слушателей онъ замѣчалъ хоть искру таланта, хоть слабый намекъ на призваніе къ самостоятельному изслѣдованію, отношенія его становились совершенно иными: свои знанія, книги, учебныя пособія -- все предоставлялъ онъ съ радостью въ распоряженіе любознательному юнцу, лишь бы поставить его на ноги. Въ числѣ такихъ счастливыхъ избранниковъ Мюллера очень скоро оказался и Рудольфъ Вирховъ, сперва любимый ученикъ, потомъ товарищъ по профессіи и, наконецъ, другъ Мюллера.
   Итакъ, мы знаемъ, хотя бы въ самыхъ общихъ чертахъ, что было положительнаго и отрицательнаго въ медицинской наукѣ въ ту пору, когда Вирховъ, защитивши диссертацію на степень доктора медицины (въ 1843 г.), долженъ былъ приняться за самостоятельную работу; мы знаемъ также и то, какую школу онъ прошелъ, какія воспринялъ идеи, что долженъ былъ отстаивать и съ чѣмъ бороться. Передъ нимъ открылась широкая дорога. Надо было одновременно вести борьбу на два фланга: добивать старое и проводить въ жизнь новое. И для того, и для другого имѣлась благодатная почва и вполнѣ благопріятныя условія. Работа не заставила себя ждать долго.
   Въ 1844 году Вирхова назначаютъ ассистентомъ при патологоанатомическомъ институтѣ "Королевской, больницы Charité" въ Берлинѣ. Прозекторъ института, Фрориппъ, дѣльный, свѣдующій труженикъ науки, становится на первыхъ порахъ руководителемъ Вирхова, который оставляетъ занятія въ клиникахъ и отдается всецѣло изученію патологической анатоміи. Обильный матеріалъ и опытный руководитель, съ одной стороны, а живой интересъ къ наукѣ и способность упорно работать -- съ другой, приносятъ довольно быстро обильные плоды. Вирховъ намѣчаетъ и выполняетъ блестяще рядъ самостоятельныхъ работъ, которыя не только отличаются новизною фактическихъ данныхъ и оригинальнымъ ихъ толкованіемъ, но и проводятъ въ науку новые пріемы изслѣдованія. Какія же это работы и что въ нихъ было новаго по существу для медицины?
   Прежде всего изслѣдованіе о воспаленіи венъ (флебитъ), вопросъ спорный для того времени. Вирховъ нашелъ, что причину этой болѣзни нужно искать не въ измѣненіи стѣнокъ сосудовъ, а въ измѣненіи ихъ содержимого, т. е. крови. Ну, а такъ какъ въ этомъ случаѣ измѣненіе, согласно Вирхову, сводилось къ свертыванію крови внутри сосудовъ и къ образованію такъ называемыхъ кровяныхъ пробокъ (тромбъ), то вслѣдъ за работою о воспаленіи венъ естественно и логически послѣдовалъ цѣлый рядъ новыхъ изслѣдованій по вопросу о закупоркѣ кровяными сгустками кровеносныхъ сосудовъ вообще и легочной артеріи въ частности (тромбитъ). Изученіе патологическихъ измѣненій крови выдвинуло передъ Вирховымъ еще одну задачу -- прослѣдить и истолковать явленія такъ называемаго бѣлокровія (лейкомія). Молодой ученый и тутъ оказался на высотѣ своего призванія. Онъ доказалъ, что бѣлокровіе вызывается чрезмѣрнымъ увеличеніемъ числа бѣлыхъ кровяныхъ тѣлецъ. Всѣ эти утвержденія для современнаго врача -- азбука медицинской науки. Но тотъ, кто знаетъ, какія противорѣчивыя и часто фантастическія объясненія давались всѣмъ этимъ болѣзненнымъ явленіямъ въ ту пору, когда Вирховъ писалъ свои первыя работы, тотъ пойметъ и оцѣнитъ ихъ значеніе. Особенно цѣнно значеніе тѣхъ пріемовъ, которыми пользовался Вирховъ для обосновки и провѣрки своихъ выводовъ. Ученикъ Шёнлейна и Мюллера, хранитель завѣтовъ Везалія, Морганьи и Гунтера, страстный защитникъ естественно-научнаго метода въ медицинѣ, Вирховъ съ первыхъ же шаговъ своей научной дѣятельности сумѣлъ внушить уваженіе къ экспериментальному методу въ патологіи. Изучая флебитъ, тромбозъ и лейкомію, онъ провѣрялъ свои выводы опытами на животныхъ и тѣмъ самымъ доказалъ, что опыты эти, на ряду съ обстоятельнымъ изученіемъ патолого-анатомическихъ данныхъ, выведутъ патологію со скользкаго пути апріорныхъ разглагольствованій и сомнительныхъ гипотезъ и поднимутъ ее на высоту точной научной дисциплины. И сколько правды, доказанной всѣмъ послѣдующимъ развитіемъ медицины, въ слѣдующихъ словахъ его изъ введенія къ статьѣ "Weitere Untersuchungen über die Verstopfung der Lungenarterie und ihre Folgen": "Патологическій экспериментъ,-- говоритъ онъ,-- остается навсегда вѣрнымъ контролемъ для выводовъ, сдѣланныхъ на основаніи патолого-анатомическихъ наблюденій; и рѣдко пользованіе имъ проходитъ безъ того, чтобы передъ нами не открылись новые драгоцѣнные источники знанія". (Курсивъ мой).
   Но драгоцѣнные источники знанія, открывающіеся передъ взоромъ молодого ученаго, достаются не легко. Рутина, научные предразсудки, окостенѣлыя формулы догмы мѣшаютъ имъ ворваться свободною волною въ жизнь. Приходится бросать на время микроскопъ и скальпель и браться за перо, чтобы вести полемику со старымъ въ защиту новаго. Задача смѣлая и рискованная. За "старое" стоитъ Рокитанскій -- свѣтило медицинскаго міра первой величины, глава патологовъ, всесильный авторитетъ, слава о которомъ перелетѣла моря и земли и свила себѣ гнѣздо даже на родинѣ "сѣверныхъ медвѣдей" и "раскидистой клюквы".
   Въ 1846 году Рокитанскій выпустилъ въ свѣтъ "Руководство патологической анатоміи". Въ этой книгѣ, на ряду съ точнымъ воспроизведеніемъ картины различныхъ заболѣваній, на ряду съ фактами, не подлежащими никакому сомнѣнію, приводился цѣлый рядъ бездоказательныхъ гипотезъ и чисто спекулятивныхъ соображеній, которыми Рокитанскій пытался объяснить сущность и причину всѣхъ болѣзней вообще; здѣсь знаменитый вѣнскій патологъ излагалъ свое ученіе о кразахъ -- Krasenlehre,-- развивалъ свои теоретическіе взгляды, объединялъ ихъ въ законченную "систему". И все это излагалось такимъ "категорическимъ, догматическимъ, императорскимъ" тономъ, какъ будто рѣчь шла не о произвольныхъ построеніяхъ, а о послѣднемъ словѣ науки, о вѣчной непоколебимой истинѣ. Ученіе о кразахъ было послѣднимъ отзвукомъ, лебединою пѣснью гуморальной патологіи. Здѣсь "ненормальное изм