# Курс теории словесности Михаила Чистякова

Валериан Николаевич Майков

Майков В. Литературная критика

М., "Художественная литература", 1985


## КУРС ТЕОРИИ СЛОВЕСНОСТИ МИХАИЛА ЧИСТЯКОВА


Две части. Издание Кораблева и Сирякова.

Санктпетербург. 1847. В тип. Фишера. В 8-ю д. л. В 1-й части 238, во 11-й 288 стр.


Словесность как наука до сих пор еще находится в жалком положении. Между тем как все другие науки, утвержденные на известных основаниях, заботятся о том, чтоб постепенно наполнять истинным содержанием определенные им сферы, одна словесность должна еще отыскивать свои основания, измерять свою сферу, приобретать свое содержание. Разверните любой курс словесности: что вы там встретите? Несколько заимствований из логики, несколько сведений психологических и несколько страниц, собственно принадлежащих словесности, хотя законность этого собственного владения может быть оспориваема как сомнительная. Отчего же мы не видим подобного в других отраслях знания? Разве логика не общая принадлежность наук и состоит на откупу у словесности? Разве психология вертится около нее, как ее неизменный спутник? Геометрия и алгебра необходимо требуют знания арифметики,-- однако ж арифметика не входит в курсы геометрии и алгебры как часть их содержания. Статистика тесно связана с историей и географией,-- однако ж последние две науки излагаются и преподаются сами по себе, не пришиваясь, в виде особенных глав, к статистике. Причина такого соединения разнородных предметов заключается единственно в том, что словесность не знает еще определительно своего дела и за неимением собственного капитала пользуется чужим, на основании берегового права1.

Критика словесных произведений служит вторым доказательством шаткого состояния словесности. Что такое критика вообще? Приложение правил науки или искусства к произведению этой науки или этого искусства. Что такое критика литературная? Приложение теории литературы к произведению литературному. Но у нас приложение чрезвычайно различно,-- не по различию воззрений на один и тот же предмет,-- различию, возможному при всей определительности научного содержания, а по незнанию, где и в чем это содержание. Большая часть аристархов или требуют больше надлежащего, или не требуют всего надлежащего. И как им требовать? У них нет истинной критической мерки; они ощупью отыскивают достоинства и недостатки словесных произведений, не дав себе отчета, в чем должны заключаться эти достоинства и что, следовательно, должно называть недостатком.

В последнее время начитанные и опытные преподаватели словесности пришли к тому заключению, что занятия их должны ограничиваться двумя предметами: обучением языку (сюда входят грамматика, ономатика и техника, то есть уменье владеть языком) и изложением истории литературы. Строгая же система того, что мы называем теорией красноречия и теорией поэзии, не возможна да и бесполезна для учащихся без знакомства с материалами, которые доставляет чтение литературных произведений. Теория красноречия и теория поэзии должны быть выводом истории литературы, изложенной не критически, а в порядке хронологическом. От этого у немцев, страстных охотников систематизировать, писать учебные руководства, мало руководств для теории произведений, относящихся к красноречию или к поэзии. От этого же, в гимназиях немецких, учители словесности не предлагают систематического изложения пиитики или прозаики, но читают с учениками Гомера, Шекспира, Шиллера и при разборе читанного объясняют теорию эпоса, драмы, лирической поэзии. Это самый полезный и самый естественный ход занятий: другого быть не должно. Г. Чистяков думает точно так же. Вот его слова на 90-й странице 1-й части: "Без истории теория не возможна, потому что история представляет предметы для наблюдения и соображения -- явления, действия, первые материалы мысли; без теории история будет знанием поверхностным, мелочным, бездушным, потому что не будет вести ни к чему. Следовательно, только в соединении сведений исторических с теоретическими состоит то знание, которого ищет ум наш, знание полное, живое, потому что только тогда оно есть отражение действительности". Мнение совершенно справедливое. Однако ж каким образом это мнение прилагается к делу? В книге того же автора, который так справедливо мыслит, есть теория и нет истории. Откуда же извлечена его теория или, лучше, какую пользу извлекут ученики из его теории, с которой знакомятся не чрез историю? Пусть желающий узнать теорию словесности прочтет эту умную книгу: он все-таки не узнает словесности. У нас до сих пор господствует теория красноречия и пиитика отвлеченные, которые излагают учение о свойствах красноречия и поэзии вообще, о родах того и другого, об ораторе и поэте. Но учения исторического, которое показало бы, как основные начала красноречия и поэзии в течение столетий у различных народов различно проявлялись и в каком виде существуют они теперь, в современной литературе,-- такого учения у нас нет, между тем как оно-то и есть главное дело, между тем как абстрактная пиитика, абстрактная прозаика из него-то и должны выходить, между тем как в этом последовательном развитии словесных произведений и заключается истинный интерес науки, между тем как это движение родов и видов красноречия и поэзии и составляет, по нашему глубокому убеждению, настоящую теорию-того и другого...

Будем же говорить не о том, чему бы следовало быть, а о том, что есть. Отвлеченные, или абстрактные, наши курсы словесности можно разделить на три рода: чисто схоластические, с философским воззрением на предмет -- и срединные, стоящие между первыми и вторыми в каком-то умилительном недоумении. Родоначальница и чистейшая представительница чисто схоластического изложения реторики (разумея под нею стилистику и теорию красноречия) и пиитики есть книга Кошанского!.. Междоумочные, или срединные, курсы словесности, принадлежа по духу и сердцу схоластике, хотят, однако ж, прикрыть себя новенькими взглядами, которые пристали им так же, как павлиньи перья пристали известной птице. Современники прошлого с ног до головы, они мечтают сделаться современниками настоящего движения идей,-- точь-в-точь без-власые и беззубые старички, воображающие себя кудрявыми юношами. Но старость изменяет им на каждом шагу: они хотят затянуть модную песню и дребезжащим, разбитым голосом поют: "Всех цветочков боле"2; заговорят о Пушкине и кончат вздохом о Хераскове, начнут за здравие, а сведут за упокой. К таким курсам принадлежат учебники гг. Греча, Георгиевского и Плаксина...3 Курсов третьего разряда, то есть с философским изложением предмета, мы знаем только два: И. Давыдова и г. Чистякова. Первый, по содержанию и объему своему и форме изложения, назначен для университетских лекций; последний более пригоден для гимназий. Само собою разумеется, что их не следует смешивать с первыми двумя отделами, к которым они состоят в отношении противоположности. О курсе г. Давыдова мы уже говорили несколько раз в нашем журнале4, отдавая ему должное: теперь обращаемся к курсу г. Чистякова.

Г. Чистяков известен переводом "Эстетики" Бахмана и "Очерком теории изящной словесности"5, в котором умно и определительно изложены законы изящного вообще и законы изящного в поэзии. Новый его труд принадлежит к числу дельных и умных. В авторе виден человек мыслящий, который все явления словесные подводит под законы,-- который ни одного слова не говорит без достаточного основания и который, при изяществе ученого изложения, умеет быть математически точным и верным своему взгляду. Его книгой должны воспользоваться гг. преподаватели для своих уроков в гимназиях и других учебных заведениях. Другого, лучшего руководства для этой цели нет. Первую часть "Курса" можно назвать вступительной, предварительной. В ней содержатся три отдела: сведения психологические, сведения логические и краткое изложение эстетики. Допущение в теорию словесности сведений двух первых родов объясняется и оправдывается тем, что психология не проходится у нас особенно, а логика проходится иногда очень поверхностно. Понятия эстетические суть не что иное, как прежде изданный "Очерк теории изящной словесности", о котором мы упоминали. Вторая часть, или собственно наука о словесности, разделяется также на три отдела: в первом изложена теория изящной речи (стилистика, или, как ее называют еще некоторые, реторика); во втором -- теория красноречия, в третьем -- теория поэзии.

Но чем умнее книга, тем большего хочется от нее требовать, и каждое неисполненное требование становится, в такой книге и у такого автора, недостатком. Главный недостаток "Курса словесности", как мы уже видели, состоит в том, что он принадлежит к числу абстрактных, или отвлеченных, а не исторических. Но и как отвлеченный, он слишком сжат, теория не развита с надлежащею подробностью: вот второй недостаток, наиболее ощутительный в последних двух отделах второй части.-- в изложении теории красноречия и теории поэзии. Хотя и на немецком языке нет удовлетворительных курсов прозаики и пиитики, но автор должен бы был воспользоваться различными монографиями, которых выходит в Германии так много и которые так подробно развивают теорию и историю каждого поэтического рода и каждого рода красноречия. Анализ драм Шекспира дал бы ему прекрасные материалы для драмы; разбор многих эпических произведений (например, разбор "Германа и Доротеи" Гёте в сочинениях В. Гумбольдта6) сделал бы то же самое для поэзии эпической. В немецких альманахах, каждый год являющихся в значительном количестве, легко найти историческое изложение элегии, оды и других стихотворений лирических, а отсюда, то есть из показания исторического хода, легко бы можно было вывести и теорию. Впрочем, пересматривая цитаты книги, мы увидели, что автор почему-то не благоволит к немецким ученым и чаще обращается к французам, плохим филологам и плохим эстетикам. Даже при изложении законов языка, предмете, наиболее обработанном германскими учеными, есть ссылки на Шатобриана, Мальтбрёна, потом на Эдвардса, Блера, Врангеля, и нет ни Беккера, ни Гумбольдта, ни Гримма. Говоря об аллегории, автор свидетельствуется Лемьером и Вольнеем, в общих замечаниях о переносных выражениях указывает на Дюмарсе. Психологию и логику, науки по преимуществу германские, автор тоже отдал французам и частию англичанам -- Бюффону, Дюгальду-Стюарту, Фредерику Кювье, Араго, Гарнье, Сегюру, Вимону, Рейду, Аддиссону, Монтаню, Дежерандо и проч., и проч. В этом полагаем мы третий недостаток. Наконец, если уж пошла речь о недостатках, мы недовольны (в одном только отношении) самим выражением автора. Конечно, речь его не только хороша, но и изящна; однако ж это изящество не совсем уместно в учебной книге в труде дидактическом: оно отвлекает внимание от главного дела -- от мысли и -- волей или неволей -- принуждает автора дать лишнее место словам. Вообще же книга г. Чистякова принадлежит к числу весьма приятных и полезных явлений в русской учебной литературе. Желательно было бы, чтоб автор к этим двум частям своего труда присоединил поскорее третью, именно историю русской литературы.


## ПРИМЕЧАНИЯ


Впервые -- ОЗ, 1847, т. LIII, No 7, отд. VI, с. 22--24.

В "Отечественных записках" Майков уделял постоянное внимание разбору учебных пособий по истории русской литературы (см. статью о книжке В. Аскоченского), теории словесности, риторике, грамматике (см. замечания в рецензии на издание сочинений Ломоносова; см. также в изд. 1891--рецензии на "Руководство к изучению истории русской литературы" В. Плаксина, на сочинения К. Горегляд-Выласского "О даре слова, или словоизъяснительности", К. Зеленецкого "Исследование о риторике"). Майков подвергал резкой критике господство в этих пособиях устарелых взглядов на литературу и стилистику, попытки эклектически соединить отсталые взгляды на литературу с механически усвоенными обрывками отдельных положений современной литературной критики. Он продолжил в данном случае одну из линий критической деятельности Белинского (см., например, рецензию Белинского (1845) на популярный тогда курс "Общей реторики" Н. Кошанского).

В целом положительный отзыв на "Курс теории словесности" М. Б. Чистякова, товарища Белинского по университету, составляет в этом ряду исключение. Впрочем, в том же томе ОЗ в отделе библиографии No 7 была помещена резко отрицательная рецензия Майкова на другое школьное пособие Чистякова ("Практическое руководство к постепенному упражнению в сочинении"; см. ее в изд. 1891, с. 465--473).

1 Береговое право -- право приморских жителей присваивать часть спасаемых ими при кораблекрушениях товаров и вещей.

2 Начальная строка "Песни" И. И. Дмитриева (1794).

3 См. примеч. 10 к статье "Краткое начертание истории русской литературы...", с. 354.

4 На "Чтения о словесности. Курс 4" И. И. Давыдова в ОЗ (1843, т. XXIX, No 8) была рецензия А. Д. Галахова.

5 "Всеобщее начертание теории искусств" К- Ф. Бахмана вышло в переводе М. Б. Чистякова (чч. I--II. М., 1832).-- Книга Чистякова "Очерк теории изящной словесности" издана в Петербурге в 1842 г.

6 Статья В. Гумбольдта "О "Германе и Доротее" Гете", одна из основных его работ по эстетике, появилась в 1799 г.