# А. Адалис. -- Власть

Осип Эмильевич Мандельштам

## Осип Мандельштам. А. Адалис. -- Власть


Стихи. Советский писатель. Москва, 1934 г.


Пишет Адалис так легко и лихорадочно, как будто карандашом на открытках, начав с одной и продолжая на другой. Кажется, она стоит в зале телеграфа, дожидаясь, пока освободится расщепленное перо на веревочке, или же из междугородной будки, задыхаясь, передает лирическую телефонограмму:

-- Достать стихи. Узнать, отчего происходят стихи. Подойти как можно ближе к тем людям и делам, ради которых и благодаря которым пишутся стихи.

Прежде всего, необходимо дышать не для себя, не для своей грудной клетки, а для других, для многих, в пределе -- для всех. Воздух, который мы в себя вобрали, нам уже не принадлежит, и меньше всего тогда, когда он находится в наших легких.

Второе, и это второе, очевидно, первее первого, это то, что я назвал бы убежденностью поэтического дыхания или выбором того воздуха, которым хочешь дышать.

И вот мы получили книжечку стихов -- сестрински-нежных и матерински-гордых, товарищески-открытых и в то же время деловитых, служебных, озабоченных, командировочно-спешных стихов, которые требуют помощи и сами хотят помочь.

Мы должны быть благодарны Адалис за то, что у нее нет собственнического отношения к теме.

Лирическое себялюбие мертво, даже в лучших своих проявлениях. Оно всегда обедняет поэта.

Когда я читал книжку Адалис, у меня было ощущение, будто я одновременно нахожусь и в степи, где по жесткой смете, "на базе бурого угля" строится новый город, и в Армении на голубых рудниках Арагаца, и на улице Архангельска, где "рабочая ночь" пахнет озоном и северолесом, и в совхозе "Бурное", где сидят в полумраке на соломенных тюфячках за удивительной беседой о социализме и скрипке Гварнери. Адалис говорит:

"Так дико я близок с чужими людьми и делами,

Что часто мне кажется, мир есть мое продолженье".

Прелесть стихов Адалис -- почти осязаемая, почти зрительная -- в том, что на них видно, как действительность, только проектируемая, только задуманная, только начертанная, только начерченная набегает, наплывает на действительность уже материальную.

В литературе и в кино это соответствует сквозному плану, когда через контур сюжета или картины уже просвечивает то, что должно наступить.

В лирике это соответствует состоянию человека, который набрел на правильную мысль, уверен, что ее выскажет, именно поэтому боится ее потерять и всех окружающих убедил и заразил своим волнением.

Море приобретает глубокий цвет синей кальки чертежника.

Граница, отделяющая страну от хищных соседей, отмечена и характеризована мирными новостройками.

Сады, гитары и моря Италии идут на описание шахтерского городка, который возникает чуть южнее завода.

Сон, виданный в раннем детстве, запах бузины, жары и орехов, красные шары на спинах выгнутых мостов -- вытряхивается из памяти через десятки лет и продолжается, как свежая работа: населяется каменщиками из Тамбова и Торжка, получает прививку мичуринского винограда, оглашается "безбрежным влажным пением" во время обеда и отдыха трудящихся.

Дитя не вернется в утробу,

И хлеб не вместится в зерно,

Как слива не втянется в завязь, --

И в этом их тайная честь! --

Мы больше не можем обратно

В звериные норы пролезть!

Даже мысль о том, что лирическая работа совершается только поэтами, дика и чужда для Адалис. Это -- тоже звериная нора, куда нельзя залезать обратно.

И вот Адалис всеми силами старается доказать, что за нее лирически думают и чувствуют все те, кого она называет товарищами, друзьями. Как заводы для обогащения руды -- руды социального переживания, поставлены у Адалис встречи и в еще более глубоком ряду стоят рассказы встреченных, о тех других, с кем сталкивались они. Трое товарищей, которых кто-то приволок к себе в комнату читать бюллетени о взятии южанами Шанхая, и мимоза, бросавшая в этой комнате тени на крутящийся потолок, -- потолок, крутящийся потому, что на улице в это время пробегали фары первых автомобилей "Амо", и купленный на радостях для четверых литр столового, чей вкус запомнился вместе с мимозой и Шанхаем, -- все эти элементы не составляют никакой цепи, никакого искусственного сцепления и могут рассыпаться в любую минуту, потому что сейчас же соберутся в другом месте, в другом сгустке, в других сочетаниях, потому что ничто социально пережитое не пропадет.

И это качество новой лирики, избавляющее ее от необходимости дрожать за то, что порвется хрупкая нить ассоциаций, что выпадет петелька из кружева, что в развитие темы проникнет что-нибудь чужеродное, нарушающее строй, -- это качество выступает у Адалис как доверие к жизни во всей ее перекатной полноте.

Цель поэта -- не только создать и поставить перед читателем образ, но также соединить впечатления, кровно принадлежащие читателю, но о связи которых он, читатель, живой носитель этой связи, еще не догадывается, хотя чувствует ее...

Дорога в Балаклаву на автобусе, столы, накрытые в саду (быть может, на курорте, а быть может, и в совхозе), стеклянные шары нагретого степного воздуха, радость волейбола, радость футбола и радость яблока -- получают у Адалис эмоциональную округлость, единство, -- внутреннюю форму, социальную спайку.

Адалис рассказывает о неумении своих современников бросать начатую работу -- единственном из неумений, которое составляет наше богатство и наше счастье.

Книжка ее одновременно и гордая, и робкая -- одна из первых ласточек социалистической лирики, избавляющей поэта, т. е. лирически работающего конкретного человека, от хищнической эксплуатации собственных чувств, снимающей с него ревнивую заботу о поддержании своей исключительности.

Стихи заняты, стихи озабочены. Им некогда любоваться собой...

А мастерство?

Послушайте, что говорит Адалис о Багрицком.

Нам голос умершего друга

В глубокую полночь звучал...

По радио передавалась

Былая повадка сполна.

Едва выносимая жалость

Шатала меня, как волна...

Сердитый, смешной и знакомый,

Он громко дышал и хрипел,

Он громко о жизни зеленой,

О воинской свежести пел...

Это и есть мастерство.

1935


## Примечания


Подъем (Воронеж), 1935, No 6, с. 109--111, подписано: "О. М.". Рец. на кн.: Адалис А. Власть: Стихи. М.: Сов. писатель, 1934. Печ. с исправлениями неточностей в стихотворных цитатах.

Адалис (Ефрон), Аделина Ефимовна (1900--1969) -- поэтесса и переводчица, в 1922 г. Мандельштам одобрительно отозвался о ней в статье "Литературная Москва" (П, No 186).

"Так дико я близок..." -- из ст-ния Адалис "Элегия".

"Дитя не вернется в утробу..." и "Нам голос умершего друга..." -- из ст-ния Адалис "Ода гордости".