Мартов Юлий Осипович
Мировой большевизм

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    С предисловием Ф. ДАНА.
    "ИСКРА" / БЕРЛИН / 1923.

Ю. О. Мартов

Мировой большевизм

С предисловием Ф. ДАНА

"ИСКРА" / БЕРЛИН / 1923

ОГЛАВЛЕНИЕ

   Предисловие Ф. Дана
   I. КОРНИ МИРОВОГО БОЛЬШЕВИЗМА
   1. Большевизм, как мировое явление
   2. Наследие войны
   3. Психология большевизма
   4. Кризис пролетарского сознания
   5. Шаг назад
   II. ИДЕОЛОГИЯ "СОВЕТИЗМА"
   6. Мистика советской системы
   7. Диктатура меньшинства
   8. Диктатура над пролетариатом
   9. Метафизический и диалектический материализм
   III. РАЗЛОЖЕНИЕ ГОСУДАРСТВА ИЛИ ЕГО ЗАВОЕВАНИЕ
   10. Маркс и государство
   11. Коммуна 1871 года
   12. Маркс и Коммуна
  
  

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Труд о "мировом большевизме" не вполне закончен покойным Ю. О. Мартовым: тревожная, скитальческая жизнь, обилие текущей работы, тяжелая болезнь и уничтожение независимой печати в России, в том числе и харьковского с. д. журнала "Мысль", для которого первоначально предназначались эти очерки, лишили великого публициста возможности закончить начатую им большую работу.
   Но и те двенадцать глав, которые Мартов успел написать в 1919 году, представляют совершенно исключительный интерес. Ибо это -- самое глубокое и проникновенное из всего, что было сказано о социальных и идейно-психологических корнях большевизма, как мирового явления, об его идеологии и отношении этой идеологии к марксизму. Острым скальпелем исторического анализа вскрывает Мартов духовную связь большевистского пролетарского движения с движением эпохи Коммуны 1871 года, английского чартизма и еще дальше в глубь истории -- с движением парижской "голытьбы" времен Великой Французской Революции, и в то же время материалистически -- из условий классовой борьбы -- объясняет это идейное родство движений, отделенных друг от друга более чем вековым промежутком времени. И наконец, с обычным для него мастерством, Мартов восстанавливает действительные теоретические взгляды Маркса и Энгельса на сущность "диктатуры пролетариата" и отношение этой диктатуры к государству.
   Цикл глубоких вопросов, затронутых Мартовым в этот труде, имеет отнюдь не академическое только значение. Он имеет самый жгучий практинеский интерес для политической ориентировки всех, кто убежден, что основой всякой политики должно быть, прежде всего, исчерпывающее понимание тех социально-политических явлений, которые играют и, вероятно, еще долго будут играть столь выдающуюся роль в тех бурных процессах, которые, после мировой войны, вчера потрясали восток Европы, сегодня -- ее центр, а завтра будут, быть может, потрясать весь мир,
   Все предлагаемые двенадцать глав написаны в первой половине 1919 года в Москве. Из них главы 1--9 были напечатаны в NoNo 10, 12, 13 и 15 харьковского журнала "Мысль" (апрель -- июль 1919 г.). Глава 10 появилась в NoNo 11 (8 июля 1921 г.) и 15 (1 сентября 1921 г.) берлинского "Социалистического Вестника". Главы 1--5 были кроме того напечатаны (с некоторыми сокращениями) в немецком переводе в NoNo 46, 48 и 49 (ноябрь -- декабрь 1920 г.) журнала "Dur Sozialist", выходившего в Берлине под редакцией Р. Брейтшейда. Главы 11 и 12 в печати вовсе не появлялись.
   Материал, извлеченный нами из находившихся в большом беспорядке бумаг Ю. О. Мартова, состоит: 1) из вырезок из журнала "Мысль"; 2) из листов, писанных ни машинке; 3) из разрозненных рукописных листков. На журнальных вырезках и листках, писанных на машинке, имеются кое-какие поправки и дополнения, писанные рукою Мартова. Им же надписаны заголовки отделов II и III и глав 6 -- 10 и 12, причем часть этих заголовков (отд. II и гл. 6 -- 9) сделана по немецки -- очевидно, в рассчете на дальнейшее печатание труда на немецком языке. Все поправки и дополнения внесены в текст настоящего издания; сокращения же, явно имевшие в виду только немецкое издание, нами восстановлены.
   Задача редактора была очень скромная. Она состояла, главным образом, в подборе материала и проверке его. Далее редактору принадлежат заголовки I отдела и всех пяти глав его и 11 главы III отдела. Наконец, пришлось сделать -- весьма, впрочем, ограниченное -- число примечаний к тексту.
   При чтении следует не упускать из виду, что все произведение написано в 1919 г., и только незначительные дополнения сделаны позже; поэтому и факты из переживаемой действительности, которыми Мартов иллюстрирует свои мысли, относятся именно к этому периоду, о чем, впрочем, мы иногда считаем нужным особо напомнить в примечаниях.
   В приложении мы даем статью Ю. О. Мартова "Маркс и проблема диктатуры пролетариата". Статья является ценным дополнением и развитием тех идеи, которые затрагиваются в "Мировом большевизме". Она была напечатана в "юбилейном" Марксовском номере журнала "Рабочий Интернационал", выходившего под редакцией Мартова в Москве в 1918 г.

Ф. Дан.

   Ноябрь 1923.
  

I. КОРНИ МИРОВОГО БОЛЬШЕВИЗМА

1. БОЛЬШЕВИЗМ, КАК МИРОВОЕ ЯВЛЕНИЕ

   Когда в 1918 году произнесено было это словосочетание, оно многим русским марксистам показалось пародоксальным. Мысль о том, что наше родное Пошехонье с какой-нибудь стороны является прообразом для "гнилого Запада" в деле выработки форм и содержания революционного процесса, представлялась абсурдной. Российский большевизм мы склонны были об'яснять аграрным характером страны, отсутствием глубокого политического воспитания широких народных масс, словом, чисто национальными моментами. Чтобы в идейные и политические формы большевизма вылилось революционное движение, выростающее в других странах из значительно иных социальных предпосылок, казалось крайне невероятным. В лучшем случае впоследствие стали допускать, что стихия большевизма может окрасить собой революцию в аналогично-отсталых аграрных странах, как Румыния, Венгрия, Болгария.
   Непригодность большевизма для экспорта на мировой политической рынок казалась очевидной и для западно-европейских социалистов. Неоднократно они высказывались в том смысле, что в Западной Европе это чисто русское явление не сможет прижиться именно этот их оптимизм явился одной из причин, того, что видные деятели европейской социалдемократии своей рекламой русскому большевизму проложили дорогу влиянию большевистских идей на рабочие массы в собственной стране. Не предвидя, что в их собственных странах в известный момент большевизм об'явится "аки тать в нощи", они, по соображениям будничной повседневной политики, либо отказывались от какой-либо критики идеологии и политики русского большевизма, либо без оговорок брали его под защиту против буржуазных врагов его, не считая нужным отделять в этой защите революцию, как таковую, от того, что в большевизме является отрицанием идейного наследия Интернационала. Этой политике и до сих пор еще следуют многие представители западно-европейского социализма. Еще недавно, выясняя причины неудачи своей партии на выборах в Учредительное Собрание, Каутский упрекнул ее вождей в том, что они упорно отказывались от публичной критики русского большевизма и делали последнему политическую рекламу.
   Такое отношение, повторяем, возможно было постольку, поскольку социалистическая Западная Европа руководствовалась лозунгом "моя хата с краю" и была уверена в том, что хата ее, действительно, с краю.
   Когда же "мировой большевизм" стал, очевидно для всех, реальнейшим фактором революционного процесса повсюду, западно-европейские марксисты оказались не менее, если не более, чем русские, неподготовленными к тому, чтобы оценить историческое значение этого явления и понять те корни, которыми оно питается.
  

2. НАСЛЕДИЕ ВОЙНЫ

   Что большевизм не есть только продукт аграрной революции, -- стало очевидным после трехмесячного опыта германской революции. Собственно тоже после опыта революции финляндской имелись все основания пересмотреть этот взгляд, успевший приобрести прочность предрассудка. Национальные особенности русского большевизма, разумеется, в значительной мере об'ясняются нашими аграрными отношениями; "мировой большевизм" должен быть, очевидно, выведен из других социальных факторов.
   Роль, которую в общественной жизни, благодаря всемирной войне, играет армия, вне всякого сомнения является прежде всего тем общим, что проявляется в революционных процессах столь различных в социальном отношении стран, как Россия и Германия, Англия и Франция. Связь между ролью солдат в революции и большевистской стихией в ней является, поэтому, совершенно бесспорной. Большевизм не есть просто "солдатская революция", но влияние большевизма на течение революции в каждой стране пропорционально участию в этой революции вооруженных солдатских масс.
   Влияние солдатчины на революцию в России было в свое время достаточно проанализировано. "Коммунизм потребителя", как единственный социальный интерес, который связывает разношерстные по своему классовому составу и деклассированные, т. е. оторванные от родной социальной среды, элементы, отмечался марксистами с первых же дней наростания большевистской волны.
   Меньше внимания обращал на себя другой момент в социально-революционной психологии солдатских масс. Это -- тот своеобразный их "анти-парламентаризм", который вполне естественен для социальной среды, не спаянной в прошлом школой коллективного отстаивания своих интересов, а в настоящем черпающей свою силу и влияние исключительно в обладании оружием.
   Английские газеты сообщили следующий любопытный факт. Когда английским войскам на французском фронте прислали бюллетени для голосования во время последних выборов в парламент, то во многих случаях солдаты массами сжигали бюллетени, заявляя: когда мы вернемся в Англию, мы сами наведем там порядок. Как в Германии, так и в России, мы видели достаточно примеров того, как солдатские массы свой впервые побужденный активный интерес к политике выражали и стремлении вооруженной рукой "навести порядок" -- безразлично, в смысле ли "правом", -- как это часто бывало в первые месяцы русской и первые недели германской революции, -- или в смысле "левом". И б одном, и в другом случае речь идет об определенном корпоративном сознании, питающемся уверенностью, что владение оружием и умение им управлять дают возможность направлять судьбы государства. Это самосознание должно роковым образом приходить в непримиримое противоречие с идеями демократии и с парламентскими формами управления государством.
   Но при всей громадности роли солдатской массы в большевистской стихии, она одна не может об'яснить успехов последней и ее повсеместности. В России жестокое разочарование ждало тех, которые в октябре 1917 года с блаженным оптимизмом об'являли большевизм "революционным преторианством" и предрекали, что с демобилизацией армии исчезнут социальные корни большевизма. Напротив, подлинные черты большевизма особенно рельефно проявилось именно тогда, когда старая армия, вынесшая его к власти, исчезла, а новая вооруженная сила, на которую большевизм опирается, утратила совершенно характер фактора, управляющего или хотя бы только участвующего в управлении государством. С другой стороны, и в Финляндии, и в Польше, мы наблюдали и наблюдаем большевистскую стихию, развивающуюся совершенно вне связи с солдатской революцией -- за отсутствием в этих странах прошедших через войну национальных армий.
   Очевидно, что последние корни большевизма надо искать все таки в состоянии пролетариата.
  

3. ПСИХОЛОГИЯ БОЛЬШЕВИЗМА

   Каковы основные черты пролетарского большевизма, как мирового явления?
   Это, во-первых, максимализм, стремление к непосредственным максимальным результатам в деле реализации социальных улучшений вне внимания к об'ективным условиям. Максимализм этот предполагает дозу наивного социального оптимизма, некритически верующего в то, что реализация таких максимальных результатов в любой момент, возможна, что рессурсы и богатства того общества, овладеть которым стремится пролетариат, неистощимы.
   Это, во-вторых, отсутствие внимательного отношения к нуждам общественного производства, преобладание, как и у солдат, точки зрения потребителя над точкой зрения производителя.
   Это, в третьих, склонность к решению всех вопросов политической борьбы, борьбы за власть, методами непосредственного применения вооруженной силы, -- даже в отношениях между отдельными частями пролетариата. Эта склонность предполагает скептическое отношение к возможностям демократического решения социально-политических проблем. В литературе уже в достаточной мере выяснены об'активные моменты, обусловливающие преобладание этих тенденций в нынешнем рабочем движении.
   Рабочая масса качественно изменилась. Старые, наиболее классово-воспитанные кадры ее, провели 4 1/2 года на фронте и, оторвавшись от всякого производительного труда, пропитались траншейной психологией, духовно растворились в междуклассовой среде деклассированных элементов. Вернувшись в ряды пролетариата, они вносят в него боевой революционный дух, но, вместе с тем, и дух солдатского бунтарства. В производство на их место в течение войны были введены миллионы новых рабочих из раззоренных ремесленников и иных "маленьких людей", из сельских пролетариев, из женщин рабочего класса. Эти новые рабочие работали при условии отсутствия политического движения в пролетариате и сведенного к жалким размерам его профессионального движения. Несмотря на чудовищный рост военной индустрии, в Германии вплоть до самой революции число членов союза металлистов не могли подняться до того уровня, на котором стояло в июле 1914 г. Развитие классового самосознания этих новых масс пролетариата подвигалось крайне туго, и практики организованной борьбы бок о бок с более развитыми слоями рабочих они почти не имели.
   В то время, как прошедшие через траншеи массы теряли в течение долгих лет профессиональные навыки, отвыкали от регулярного производительного труда и истощались нервно и физически нечеловеческими условиями современной войны, массы, занявшие их место на фабрике, работали через силу, стараясь сверхурочными часами выработать достаточно для прокормления при непомерно возросших ценах на жизненные продукты. Этот истощающий тяжелый труд был затрачиваем в значительной мере для производства средств разрушения, являлся, с общественной точки зрения, непроизводительным и не мог способствовать выработке в трудящихся массах того сознания незаменимости их труда для существования общества, которое составляет столь существенный элемент в современной пролетарской классовой психологии.
   Эти социально-психологические факторы являются той предпосылкой, которая всюду в странах, прямо или косвенно задетых всемирной войной, облегчает развитие большевистской стихии.
  

4. КРИЗИС ПРОЛЕТАРСКОГО СОЗНАНИЯ

   И однако, указанных факторов, сдается мне, недостаточно для об'яснения успехов, делаемых большевистской стихией на мировой арене. Если большевизм пускает глубокие корни в рабочих массах не только воевавших, но и нейтральных стран, то лишь потому, что влияние этих факторов не встречает достаточного психологического отпора в социально-политических навыках и идейных традициях широких масс пролетариата.
   Уже в течение 1917--18 г.г. в разных странах наблюдалось одно и тоже явление: пробуждающиеся к классовой борьбе, рабочие массы проявляют крайнее недоверие к тем пролетарским организациям, которые руководили их движением до августа 1914 года. В Германии и Австрии стачечные движения возникают против решения профессиональных союзов; кое-где создаются влиятельные тайные организации, руководящие политическими и экономическими выступлениями. В Англии против треэд'юнионских руководящих центров восстают фабрично-заводские комитеты, и под их началом происходят крупные забастовочные движения. В нейтральных странах -- Скандинавии, Швейцарии, можно наблюдать те же явления.
   После того, как война закончилась и руки пролетариата были развязаны, эта тенденция проявляется с еще большей силой. В течение ноября-декабря (1918 г.) в Германии всеобщим является стремление широких масс отстранить от руководства профессиональной борьбой и от контроля над частным производством профессиональные союзы; советы и фабрично-заводские комитеты стремятся встать на их место, и правительству Гаазе-Эберта приходится считаться с этим фактом и расширять за счет союзов компетенцию новых организационных центров. В Англии пресса отмечает, как характернейшую черту всего новейшего стачечного движения, недоверие масс к секретарям трэд'юнионов и неповиновение их директивам последних. В одной из речей своих в Палате Общин Ллойд Джорж специально остановился на этом моменте, как на внушающем правительству особенно сильные опасения.
   Вызванное войной классовое движение, поднявшее новые, глубокие пласты пролетарской массы, еще не прошедшие длительной школы организованной борьбы, застало перед собой не сплоченный блок передовых своих товарищей, об'единенных общностью целей и методов, программы и тактики, но рассыпанную храмину старых партий и союзов, старого Интернационала, переживающего глубочайший кризис, какой только знала история рабочего движения, -- Интернационала, разодранного на непримиримо враждующие части и поколебленного в тех своих верованиях, которые считались незыблемыми в течение десятилетий.
   При таких условиях и не могло быть ничего другого, как то, что мы теперь наблюдаем: движение новых пластов пролетариата и частью движение, возобновляемое теми его слоями, которые до 1914 года шли под знаменем социал-демократии, развивается как бы на пустом, в смысле идейно-политической преемственности, месте; свои формы, свою идеологию оно вырабатывает стихийно, под непосредственным давлением отношений и условий данного момента, момента исключительного и в экономическом, и в социально-психологическом, и в политическом отношении. "Голым человеком на голой земле" выступает ныне сплошь и рядом пролетарий после 4 1/2 лет полной остановки массового пролетарского движения, полного омертвения духовной жизни в рядах пролетариата, да одного-ли только пролетариата?
   "Бургфриден", священное единение, ведь, вели с собой прекращение всякой агитации на тему о непримиримости классовых противоречий общества, всякой просветительно-революционной работы, направленной на "социализацию сознания". То, что делал бургфриден, усердно дополняли цензура и режим военного положения. Таким образом, когда ошеломленные обухом мировой войны массы снова зашевелились, они не имели идейно-организационного пункта, общепризнанного, непререкаемо-авторитетного, к которому могли бы, к которому психологически необходимо должны были бы "прислониться". Они получали психологическую свободу выбора между различными обломками старого Интернационала и, мудрено-ли, что они делали свой выбор в пользу тех элементов, которые наиболее упрощенно, наиболее беззаветно способны были выражать непосредственный инстинкт классового возмущения, которые наименее связывали себя узами идейной преемственности и могли до бесконечности приспособляться к запросам подымающейся стихии? Мудрено-ли, что в результате взаимодействия между этой стихией и подобными идеологическими элементами мы наблюдаем в рабочем движении самых передовых стран явления идейного атавизма, воскрешение тех иллюзий, предрассудков, лозунгов и методов борьбы, которые сыграли свою роль в период бакунизма, на первых порах лассальянского движения или даже еще раньше -- в движениях пролетарской части парижских или лионских санкюлотов 1794 и 1797 года?
   4-е августа 1914 года -- день капитуляции социал-демократических большинств перед империализмом, -- было днем катастрофического разрыва преемственности в классовом движении пролетариата. Уже в этот день в зародыше были даны все те явления, которые своею неожиданностью поражают многих в настоящее время. Уже в те мрачные дни вдумчивый наблюдатель должен был из-за лоснящихся самодовольством фигур Шейдемана и Вандервельде видеть, "смеющегося третьего" -- готовый возродиться на почве идейного опустошения анархизм.
   В первые же недели войны мне приходилось писать о том, что вызванный ею кризис рабочего движения есть прежде всего "моральный кризис", кризис утраты взаимного доверия различными частями пролетариата и веры пролетарских масс в старые морально-политические ценности. Я не представлял себе еще тогда возможности, что эта утрата взаимного доверия, это уничтожение идейных скреп, которые в течение последних десятилетий связывали между собою не только реформистов и революционеров, но и в известные моменты об'единяли и социалистов с анархистами, и тех и других с либеральными и христианскими рабочими, -- что это уничтожение приведет к гражданской войне среди пролетариев. Но что этот внутренний и длительный распад классового идейного единства, что это отсутствие об'единяющей идеологии, как результат краха Интернационала, будет определять собою всю картину возрождающегося революционного движения, --- это для меня было ясно. И именно неизбежность этого результата крушения Интернационала требовала от революционных марксистов энергичной работы по сплочению оставшихся верными классовой борьбе пролетарских элементов и их решительного выступления против "социал-патриотизма" еще в тот период, когда масса не очнулась от националистского угара и военной паники. Ибо в той мере, в какой это сплочение удалось бы в международном об'еме, могла оставаться надежда на то, что в стихийном под'еме завтрашнего дня не потонет без остатка идейное наследие полувека классового движения и что возможно будет противоставить идейно-организационную плотину волне анархизма.
   Таков был об'ективный смысл циммервальдо-кинтальской попытки 1915--16 г.г. К сожалению, цель, ею поставленная, не была достигнута в сколько-нибудь полной мере, и это, разумеется, не приходится об'яснять ни случайностями, ни ошибками отдельных "циммервальдцев". Очевидно, кризис мирового рабочего движения был слишком глубок для того, чтобы усилиями тогдашних интернационалистских меньшинств можно было изменить его течение или сократить муки родов нового пролетарского сознания и новой пролетарской организации. И самый факт этот, служит доказательством того, насколько исторически неизбежен был самый кризис, насколько его наступление коренится в радикальных переменах в историческом бытии пролетариата, -- переменах, за которыми не последовало соответствующего изменения его коллективного сознания.
   "Сова Минервы вылетает ночью", говорил Гегель. Классы начинают отдавать себе отчет в историческом смысле своего движения лишь после того, как оно совершило определенный цикл своего развития. Так было в истории с движением классов, предшествовавших пролетариату. В движении пролетариата впервые теория, освещающая смысл его, как звена в цепи исторического развития, и его об'ективные, исторически необходимые цели, пыталась руководить движением, стремясь сократить до минимума те жертвы и потери социальной энергии, которые связаны с "опытным" путем развития. И ей много удалось сделать. Но не все. Еще раз стихия исторического развития оказалась сильнее теории, еще раз подтвердилось, что пока человечество не совершило "скачка из царства необходимости в царство свободы", пока не подчинило себе стихии своего собственного общественного хозяйства, оно обречено большую часть движения впредь совершать в потемках собственных эмпирических попыток, учась на своих поражениях на горьких плодах попятных скачков и зигзагов. Более, чем движение какого либо другого класса, движение пролетариата было пропитано элементами сознательного исторического творчество, но, пока пролетариат, как и все человечество -- не хозяин собственной своей хозяйственной жизни, это самоосвобождение, при помощи теоретического познания, из-под власти исторических событий, должно быть заключено в тесные рамки. И глубина краха, наступившего 4-го августа 1914 года, и длительность его идейных последствий свидетельствуют, что на данной ступени исторического развития эти рамки были еще более тесными, чем мы думали в гордом упоении грандиозными успехами, которых достигло за последние 1/4 века международное рабочее движение, а в нем -- господство революционного марксизма.
   "Банкротство марксизма", поспешают злорадствовать теоретические и политические противники революционного учения. Не спешите торжествовать, ибо в самом "поражении" марксизма, как практического руководителя движения, сказалось высшее торжество его, как "материалистического истолкователя" истории. Марксизм, как идеология сознательной части передового класса, оказался целиком "подверженным" тому основному закону развития, который для всех идеологий анархического, разделенного на классы общества установила марксистская теория. В том, что он, под влиянием исторической обстановки, эволюционировал в сознании одной части рабочего класса в "социал-патриотизм" классового сотрудничества, в сознании другой части -- в примитивный анархо-якобинский "коммунизм", сказалось то самое господство "бытия" над "сознанием", материальной стороны исторического процесса развития над идеологией, которое провозглашено учением Маркса и Энгельса.
   Лишь когда коллективное сознание пролетариата овладеет тайной его собственных злоключений в течение нынешней переходной эпохи, когда он выяснит себе исторические причины его вчерашнего падения и об'ективный смысл сегодняшних его блужданий, -- он обретет способы преодолеть противоречивость своего собственного нынешнего движения, утопизм его ближайших целей и ограниченность его методов.
  

5. ШАГ НАЗАД

   Разрыв традиции, утрата массами веры в старых вождей и старые организации, облегчили в чрезвычайной степени пропитывание нового революционного, движения теми анархическими идеологическими и психологическими мотивами, которые ныне характеризуют его всюду. Перемена в социальном составе пролетариата, четырехлетняя школа войны и вызванное ею одичание, огрубение и "упрощение" духовного облика европейца образовали благоприятную почву для возрождения, казалось бы, бесповоротно отживших идей и методов.
   Господство "потребительского коммунизма" над мотивами организации производства на коллективных началах, то-есть пренебрежение к задачам поддержания и обеспечения развития производительных сил наблюдается сейчас повсюду среди пролетарских масс. Это -- громадное зло, знаменующее собой колоссальный шаг назад в социальном развитии пролетариата, в процессе выработки из него класса, способного руководить обществом. Борьба с этой тенденцией революционного движения, так очевидно питающей большевизм, является одной из основных задач марксистской социал-демократии. Но, борясь с ней, не следует упускать из виду перспектив исторического развития, не следует забывать, на какой почве выросло это пренебрежение народных масс к развитию производительных сил. В течение 4 лет. правящие классы разрушали производительные силы, уничтожали накопленное общественное богатство, решали все проблемы поддержания хозяйственной жизни первобытным методом "грабежа награбленного" -- реквизициями, контрибуциями, конфискациями, принудительным трудом за счет побежденных. Мудрено-ли, что народные массы, в течение 4 лет лишенные всякой возможности политического воспитания, будучи призваны самостоятельно творить историю, начинают с того, чем кончили правящие классы? Знакомство со старыми революциями позволяет, утверждать, что и в прошлые века крайние революционные партии, разрубая вопросы экономической политики реквизициями, конфискациями и контрибуциями, заимствовали эти методы из арсенала тогдашних войн.
   Разрушая самым безумным образом производительные силы, расточая накопленное богатство и отрывая от производительного труда на целые годы лучших работников, капиталистические классы утешали себя тем, что это временное разрушение национального богатства и его источников приведет (в случае победы) к такому расцвету национального хозяйства, -- благодаря завоеванию мировой гегемонии, аннексиям и т. д. -- которое сторицей окупит эти жертвы. Сколько-нибудь серьезных доказательств этого положения, сколько-нибудь серьезных доводов против той очевидной истины, что мировая война с ее грандиозными расходами и разрушениями неизбежно отбросит мировое хозяйство (или, по крайней мере, хозяйство Европы) в целом на добрую ступень назад, -- никто из государственных людей империалистских коалиций привести бы не мог. В конце концов и они, и буржуазные массы отделывались от всех сомнений слепой верой в то, что "все образуется", что стихия экономического развития как-нибудь залечит раны, наносимые "творчеством" империалистских классов. Удивляться-ли, что и рабочие массы полны подобной же бессознательной веры, когда пытаются улучшить радикально свое положение, не считаясь с продолжающимся разрушением производительных сил? Фатализм, овладевший мировой буржуазией в тот день, когда она разнуздала чудовище войны, заразил собою и народные массы. Они тоже, поскольку задумываются о последствиях анархии, бессознательно уповают на то, что кривая исторического развития вывезет и что полная победа рабочего класса над его противниками сама собой залечит раны, наносимые народному хозяйству борьбой за эту победу.
   Поскольку это так, пролетарские массы ныне в смысле сознательного исторического творчества стоят немногим выше, чем те мелкобуржуазные массы, которые в 17 веке совершали революцию в Англии и в 18-м во Франции. Как и тогда, сознательная борьба этих масс не дает никаких гарантий того, что об'ективным результатом их усилий явится именно тот строй, к которому они стремятся, а не какой-нибудь совершенно иной. И это, конечно, печальный признак регресса в рабочем движении, ибо весь исторический смысл грандиозной работы, произведенной в нем с 48 года, в том и за