Мерримен Генри Сетон
В бархатных когтях

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Г. Ситон-Мерримен

В бархатных когтях

Исторический роман

Перевод с английского А. Б. Михайлова.

I. В городе ветров

   Река Эбро, как известно, или, по крайней мере, предполагается известным каждому, протекает через город Сарагосу. Эта река должна пользоваться безусловным вниманием современного поколения: она быстра и в то же время мелка.
   На правом берегу ее высятся стены города. Левый берег низок, песчан и исчезает во время прилива под водой. Здесь настоящий клуб ящериц зимой и лягушек летом. Более низкий берег окаймлен тополями, и на нем местами виднеются поднявшиеся из воды участки земли, годной для обработки и разведения жесткого красного винограда, который и обитателей Арагонии делает жесткими.
   Однажды вечером, когда луна уже стояла над собором, внизу вдоль реки шел какой-то человек, беспрестанно спотыкаясь о прибрежные валуны. Направлялся он, очевидно, к сараю, где расположена пристань перевоза через Эбро. Перевозочное судно было привязано к столбу. То был целый корабль с высокой кормой и носом, напоминавший корабли викингов, построенный доморощенным плотником, должно быть, по какой-нибудь картине. Привязанный стальным канатом, он мерно покачивался на воде, движимый сильным течением реки.
   Незнакомец осторожно заглянул в обвитый диким виноградом сарай. Там никого не было. Он тихонько пробрался к судну, но и оно было пусто. Потом он осмотрел цепь, которой было прикреплено судно. Замка на ней не было. В Испании и до сего времени тщательно запирают окна, но оставляют открытыми двери. Для пытливого ума тут ключ ко всей истории великого народа.
   Незнакомец выпрямился и стал смотреть на реку. То был высокий человек с чисто выбритым подбородком и твердо очерченным ртом. Во взгляде, который он бросил на Сарагосу, резко выделявшуюся на лунном небе, было что-то жесткое. Его поза и тяжелый вздох, казалось, говорили о трудном пути, который наконец-то пройден, намекали на то, что какая-то цель им уже достигнута или скоро будет достигнута.
   Дон Франциско де Модженте сел на скамью для пассажиров, ожидающих парома, и, сдвинув назад шляпу, стал смотреть на небо. Дул северо-западный ветер -- solano, дул так, как он делает это только в Арагонии. На мосту, видневшемся ниже перевоза, против этого ветра была устроена с одной стороны высокая стена: иначе в известное время года по нему не мог бы проехать ни один экипаж.
   Ветер с ревом несся по Эбро, сгибая чуть не до земли тонкие тополя на низком берегу и гоня перед собой к Сарагосе целое облако пыли. Под порывами этого ветра вода в реке ходила пенными волнами, серебрившимися от лунного света. На небе виднелись облака, тяжелые и почти неподвижные. Они едва передвигались по направлению к луне. Это был не ветер, несущийся вверху, а сильная струя с холодных Пиренеев, вытесняющая горячий воздух с равнин Арагонии.
   Тем не менее облака все-таки надвигались на луну и скоро должны были закрыть ее совсем. Дон Франциско де Модженте видел это и терпеливо сидел под трельяжем из виноградных лоз, наблюдая за их медленным ходом. Волосы у него были совсем седые, а лицо загорелое, коричневое. Странное это было лицо: его глаза имели какое-то выражение, которого обыкновенно не бывает у старых людей. В них светилось спокойствие деревенского жителя, которое нечасто встретишь в гостиных. Те, кому приходится иметь дело с природой, очень редко чувствуют себя спокойно в гостиной: им хочется поскорее выйти из нее на свет Божий.
   Дон Франциско, казалось, одинаково хорошо знал и деревню, и гостиную. Морщины на его лице вовсе не были следствием той обязательной улыбки, которая так безобразит лица женщин, которым более уже нет надобности улыбаться. Его морщины были вызваны жгучим жаром арагонского солнца.
   -- Подождем, -- тихо промолвил он сам себе по-английски, с сильным американским акцентом. -- Я ждал пятнадцать лет, а она и не знает, что я приехал.
   И он уселся, спокойно посматривая на реку. Город весь стоял перед ним со своим необыкновенным шпицем над собором и куполами других церквей, со своими башнями, четко вырисовывавшимися на лунном небе, -- словом, все было по-прежнему, так же, как пятнадцать лет тому назад, когда он видел все это, так же, впрочем, как и сто лет тому назад.
   Большое круглое облако подошло ближе к луне и стало ее закрывать. Соборные купола вдруг куда-то исчезли. Дон Франциско поднялся и пошел к перевозочному судну. Он шел, не стараясь заглушить свои шаги, и принялся отвязывать цепь, не стараясь делать это бесшумно: ветер ревел с такою силою, что в двадцати шагах ничего нельзя было слышать. Отвязав судно, он бросился на корму. Искусство, с которым он управлял рулем, показывало, что он прекрасно знал ремесло перевозчика и умел управляться с судном и в тихую погоду, и в ветер, при высоком уровне воды и при низком. Он, очевидно, усвоил с фотографической точностью все приемы еще тогда, когда мозг его был молод.
   Судно двигалось по реке порывами, умело направляемое кормчим. Человек, стоявший на мосту в полумиле от этого места и следивший за ним, быстро двинулся в город. Другой, наблюдавший за перевозом из открытого окна высокого дома, возле Posada de los Reyes, загадочно улыбнулся и опустил свой бинокль.
   Дон Франциско, казалось, нарочно избегал проезжать под мостом, где с копьем и фонарем стоял уцелевший от средних веков ночной сторож, внимательно поглядывая во все стороны. Новоприбывшего, очевидно, поджидали, несмотря на то, что последнюю часть своего путешествия он совершил пешком под прикрытием ночи.
   Характерный для страны факт: днем Сарагосу стерегут у всех ворот сборщики податей, часовые, полицейские новейшей формации, а ночью улицы должна охранять горсть ночных сторожей, монотонно перекликающихся между собою, давая таким образом возможность преступному люду избегать их.
   Дон Франциско тихонько подвел судно к пристани, ютившейся под высокой стеной набережной, прошел через прокопанный в земле коридор и по грязным ступеням стал подниматься в одну из узких улиц старого города.
   Луна опять пробилась сквозь облака и лила свой свет на запертые решетками окна. Новоприбывший остановился и стал смотреть вокруг себя. Ничто не изменилось с тех пор, как он стоял здесь в последний раз. Можно было бы сказать, что здесь ничего не изменилось за целые пятьсот лет, если бы не виднелся сравнительно новый собор, которому было всего лет сто.
   Дон Франциско прибыл сюда с запада и знал, как быстро меняется там жизнь. Несколько минут он стоял в раздумье, тяжело дыша зараженным воздухом плохо проветриваемого закоулка. Он прислушивался к крику ночного сторожа, замиравшему в воздухе по мере того, как сторож беззвучно удалялся на своих мягких подошвах, и долго смотрел на закрытые решетками окна. В воздухе царила тишина какого-то древнего мира.
   И вдруг эта тишина была нарушена целыми пятьюдесятью колоколами, которые принялись отбивать часы.
   Был уже час ночи. Услышав звук колоколов, дон Франциско досадливо тряхнул головой, как будто этот звон напомнил ему о чем-то таком, что и без того сидело в его голове. Колокола, казалось, окружали его со всех сторон: колокольни высились над городом во всех направлениях.
   В узких переулках, куда редко залетал ветер, явственно слышался запах ладана.
   Новоприбывший отчетливо знал дорогу и стал уверенно спускаться вниз, поворачивая все время налево, так что собор оказался между ним и рекой. Повороты эти он делал для того, чтобы избегнуть моста и Paseo del Ebro -- широкой улицы, проложенной по набережной реки. В этих узких переулках было совершенно безлюдно. На Paseo было несколько старинных гостиниц, в которых останавливались погонщики мулов и другие важные господа, которые летом имеют обыкновение вставать и уезжать в любой час дня и ночи. На углу, в том месте где на Paseo выходит мост, ночью всегда стоит сторож, а днем -- полицейский. Это самое оживленное и самое пыльное место во всем городе.
   Франциско де Модженте перешел через широкую улицу и опять нырнул в темный переулок. Он обогнул новый собор и направился к другому, гораздо более обширному, к собору del Seo. Около него на набережной расположен дворец архиепископа. Далее стоял другой дворец, точно также выходивший фронтоном на Paseo del Ebro, а сзади примыкавший к целому лабиринту узких улочек и переулков. Дворец этот носил название дворца Саррионов и принадлежал одновременно отцу и сыну, носившим эту фамилию.
   В этот-то дворец и направлялся, по-видимому, дон Франциско. Он осторожно прошел мимо огромных ворот архиепископского дворца и уже подходил к дворцу Саррионов, как вдруг легкий звук заставил его повернуться с такой быстротой, с какой это может сделать лишь человек, вся жизнь которого прошла среди опасностей.
   Сзади него показались какие-то три человека. Они быстро бежали к нему на своих мягких подошвах. Прежде, чем дон Франциско успел поднять руку, из-за облаков показалась луна и заиграла своими лучами на их оружии. В одно мгновение дон Франциско оказался уже на земле, и три человека бросились на него, как кошки на мышь. Кто-то ударил его ножом, который прошел через него насквозь и со звоном ударился о булыжник.
   Через минуту раненый лежал уже один-одинешенек. Его пыльные ноги резко белели в лунном свете. Трое нападавших исчезли так же быстро и бесшумно, как и появились.
   Едва они скрылись, как в том же самом направлении, куда они убежали, показалась дородная фигура странствующего монаха-проповедника. Он шел быстро и, по-видимому, возвращался с требы в один из монастырских домов, расположенных в узкой улочке неподалеку от собора. Монах едва не упал, наткнувшись на распростертое тело дона Франциско.
   -- А! -- воскликнул он ровным и спокойным тоном, -- несчастный случай!
   -- Просто преступление, -- отвечал раненый с цинизмом, который не могло разогнать даже приближение смерти.
   -- Вы серьезно ранены, сын мой?
   -- Да. Лучше не пробуйте поднять меня, хотя вы и сильный человек.
   -- Я пойду и позову кого-нибудь на помощь, -- сказал монах.
   -- Бросьте, -- коротко возразил раненый.
   Но монах был уже далеко. Он вернулся чрезвычайно скоро в сопровождении двух мужчин, похожих на слуг, которых не удивишь ничем.
   Вспомнив о своем облачении, монах стал поодаль. Пока слуги поднимали раненого на длинном и узком одеяле, он стоял, смиренно сложив руки, и молчал.
   Раненого понесли, и монах поплелся сзади. Луна заливала ярким светом улочку и огромную лужу крови, черневшую на булыжной мостовой. В Сарагосе, как и во многих других городах Испании, муниципальные власти нанимают стариков, чтобы сгребать на улицах пыль в небольшие кучки. Эти кучки так и остаются на улицах до тех пор, пока их снова не разбросают на все четыре стороны дети, собаки или ветер. Этот обычай представляет пережиток средних веков, интересный для истории эволюции городского хозяйства.
   Монах бросил вокруг себя быстрый взгляд и сразу нашел то, что ему было нужно: кучка пыли виднелась совсем рядом. Он запустил в нее свою загорелую коричневую руку и быстро забросал то место, где совершилась кровавая расправа, которой он едва не был свидетелем.
   Потом, быстро оглядевшись, он пошел вслед за двумя слугами, которые уже успели исчезнуть за углом.
   Улица, называвшаяся улицей св. Григория, была, конечно, безлюдна. Высокие дома по обе ее стороны были наглухо заперты. На многих балконах на железной решетке виднелась пальмовая ветвь -- знак, что дом принадлежит духовенству. Здесь жило соборное духовенство, почивавшее уже сном праведных.
   Поперек улицы св. Григория, господствуя над всеми зданиями, стоял дворец Саррионов, огромное здание, окна которого уходили в самое небо. Большую часть года он стоял совершенно пустой. Многочисленные его балконы были украшены железными решетками. Оконные амбразуры обнаруживали такую толщину стен, что ставни вместо того, чтобы раздвигаться, как у других домов, затворялись вглубь амбразуры.
   Монах, очевидно, привык видеть этот дворец запертым на все замки. Осматривая быстрым взором окружающие дома, он не подумал взглянуть на него. Вот почему он и не заметил человека, сидевшего за вычурной решеткой балкона и мирно курившего сигару. Человек этот, очевидно, был свидетелем всего происшедшего и видел все от начала до конца. Он видел больше, чем монах и слуги. Он видел, как во время нападения дон Франциско уронил стилет, который в этой стране носит при себе всякий идальго. Он видел, как этот стилет упал в канаву на теневой стороне и остался там незамеченным. Он так и остался там, когда монах, раскачиваясь на ходу, уже завернул за угол улицы св. Григория.

II. Эвазио Мон

   Бывают люди, которые одним своим присутствием в комнате создают умственный центр тяжести, около которого беспокойно вращаются другие, чувствуя неотразимую силу их притяжения.
   -- Я знаю Эвазио с детства, -- сказал однажды граф Саррион своему сыну. -- Я стоял на самом краю этой бездны и достаточно смотрел в нее. И все-таки до настоящего времени я не знаю, что там на дне -- золото или грязь? Я ни разу не ссорился с ним, следовательно, не мог этого выяснить.
   Действительно, Эвазио Мон не ссорился ни с кем и потому стоял от всех особняком. В самом деле, ведь люди собираются в стадо большею частью только для того, чтобы ссориться или перемывать друг другу кости, как это делают женщины, величающие это "время препровождением в домашнем кругу".
   Человек, смотревший из окна дома, стоявшего рядом с гостиницей "de los Reyes", и видевший в бинокль, как переправлялся через реку дон Франциско, был не кто иной, как Эвазио Мон.
   Он следил за необыкновенными приемами импровизированного перевозчика, слегка пожимая плечами. Потом, положив бинокль, он улыбнулся -- в его улыбке не было ни презрения, ни удовольствия. От этой улыбки на его лице образовались привычные морщины, которые наводили на мысль, что Эвазио Мон привык, а может быть, и искусственно научился улыбаться с молодости.
   Помимо этой особенности, по лицу Эвазио Мона можно было сразу догадаться, что перед вами человек с полным самообладанием. А человек, способный властвовать над собой, обыкновенно способен властвовать и над окружающим миром, поскольку это входит в его намерения.
   Было что-то особенное в голубоватых глазах этого человека, что говорило о том, что победа над самим собою далась ему не легко. Эти глаза были всегда полузакрыты. Волосы у него были почти красные, лицо -- узкое и продолговатое, не из тех, которые свидетельствуют о природном добродушии. Среднего роста, с узкими плечами, он держался прямо и стройно. Круглый подбородок его был тщательно выбрит. На носу сидело золотое пенсне, которым он любил играть во время разговора, близоруким взглядом рассматривая его пружину или черный шнурок, на котором оно было прикреплено.
   Душою и телом он, казалось, был еще молод. Однако Рамон Саррион сказал, что он знает его с детства, а это было в те времена, когда принцесса Христина была еще испанской королевой.
   Мон еще не ложился спать, хотя на колокольне нового собора пробило уже половину первого. Прошло всего полчаса с того момента, как перевозное судно пристало к берегу, и Мон поглядел на часы, стоявшие у него на камине.
   Он, казалось, ожидал дальнейших событий, которые должны были последовать за прибытием дона Франциско, которого он так хорошо выследил.
   Этого продолжения не пришлось долго ждать: раздался мягкий стук в дверь, как будто кто-то стучал жирным пальцем. Мон пригласил войти. Дверь открылась, и в огромном черном четырехугольнике показалась высокая фигура монаха -- того самого, который поспешил на помощь раненому путнику. Свет лампы упал на широкое и тяжелое лицо монаха и его узкий лоб, какой бывает у фанатиков.
   Такое лицо не могло принадлежать умному человеку.
   Мон протянул руку. Он знал, что послание будет не на словах. В ту же секунду из каких-то таинственных складок монашеского одеяния появилось письмо.
   "Они дали маху: он остался в живых. Было бы лучше, если б вы пришли сами", -- гласило письмо.
   -- Что вам известно о деле, брат мой? -- спросил Мон, поднося письмо к свечке. Когда оно вспыхнуло, он бросил его в уже остывший камин.
   -- Очень мало, ваше превосходительство. Один из отцов, творивший молитву около окна, услыхал на улице шум борьбы и послал меня посмотреть, в чем дело. Я нашел на земле какого-то человека и, согласно данному мне приказу, не трогая его, пошел за помощью.
   Мон задумчиво покачал головой.
   -- Не говорил ли чего-нибудь этот человек?
   -- Ни слова, ваше превосходительство.
   -- Вы умный человек, брат мой. Я пойду с вами.
   Лицо монаха расплылось от этого комплимента в самодовольную улыбку, которая является обыкновенно тогда, когда глупость и старательность соединяются в одном мозгу.
   Мон медленно поднялся с кресла и потянулся. Было видно, что он немедленно лег бы спать, если б мог действовать, как ему хотелось. Но надо было идти.
   Пересекая улицу Дона Хаима, он слышал, как погонщик кричал на мосту на своих мулов. На улицах было еще довольно тихо, и окрики ночного сторожа, бродившего по околотку, слышны были далеко, на самой площади Конституции.
   Закутавшись от ночной свежести до самых ушей, Эвазио Мон быстро дошел до улицы св. Григория и скрылся в незапертой двери, которая привела его на внутренний дворик, или patio, большего четырехугольного дома. Поднявшись затем по каменной лестнице, он постучал в одну из дверей, которая тотчас же открылась.
   -- Войдите, -- промолвил открывший ее человек, седовласый священник с добродушным лицом.
   -- Он уже пришел в себя. Просит позвать нотариуса. Он умирает. Я думал, что вы...
   -- Нет, -- быстро возразил Мон, -- он узнает меня, хотя мы с ним не видались лет двадцать. Сделайте это сами. Переоденьтесь.
   Он говорил, как имеющий власть, и священник в смущении мял в руках перепоясывавшую его веревку.
   -- Но я ничего не понимаю в законах, -- заметил было он.
   -- Об этом я уже подумал. Вот два духовных завещания. Они написаны так мелко, что их почти нельзя прочесть. Вот это он должен подписать. Если это не удастся, то необходимо заставить его подписать другое. Вы видите, как они различаются между собой. У этого черточка идет слева направо, а у этого -- справа налево. Я подожду здесь, пока вы переоденетесь. Если возникнет какой-нибудь непредвиденный случай, мы сумеем с ним справиться.
   Холодно промолвив последнюю фразу, он принялся своими полузакрытыми глазами следить за священником, который снимал в уголке свое одеяние.
   "Не пугайтесь, -- казалось, говорил своим видом Эвазио Мон. -- Я опытный лоцман и прекрасно знаю те воды, куда я вас веду."
   Рядом в маленькой комнатке умирал дон Франциско де Модженте. Он лежал полураздетый на узкой кровати. На столике около него стоял таз с водой и пузырек с лекарством. Видно было, что ему только что была оказана врачебная помощь. Но доктор уже ушел. Вместо него в комнате находились два монаха. Один из них, высокий и сильный, был тот самый, кто наткнулся первый на раненого.
   -- Нотариуса, -- прошептал дон Франциско.
   Он устремил вперед взгляд остекленевших глаз и быстро думал. По временам его лицо принимало удивленное выражение, как будто у него в мозгу мелькала какая-то мысль, мелькала вопреки его воле и сознанию, что ему нельзя терять ни минуты.
   -- За нотариусом уже послали, и он сейчас явится, -- отвечал один из монахов. -- Чем думать о нотариусе, обратите лучше мысль свою к Богу, сын мой.
   -- Не вмешивайтесь не в свое дело, -- спокойно отвечал де Модженте.
   Едва он успел промолвить эти слова, как дверь отворилась и вошел какой-то старик. В одной руке у него была связка бумаг, а в другой гусиное перо.
   -- Я нотариус... Вы посылали за мной... -- сказал он.
   В дверях, шагах в двух от умирающего, стоял Эвазио Мон. Нотариус взял столик и переставил его так, чтобы, глядя в лицо раненому, он краем глаза мог видеть и Мона.
   -- Вы хотите дать какие-нибудь показания или духовное завещание? -- спросил нотариус.
   -- Показаний никаких не надо. Бесполезно... Ведь меня почти уже убили... Я сделаю распоряжение в другом месте.
   И он рассмеялся горьким смехом.
   -- Духовное завещание... -- продолжал он.
   Нотариус обмакнул перо.
   -- Меня зовут Франциско де Модженте.
   -- Родом? -- спросил нотариус, записывая.
   -- Из этого города. Вы, очевидно, не здешний, иначе вы знали бы это.
   -- Я, действительно, не из Сарагосы. Продолжайте.
   -- Из Сарагосы и Сант-Яго. Я оставляю большое состояние.
   Один из молившихся монахов невольно сделал движение. Под коричневой одеждой нищенствующего монаха шевельнулась любовь к деньгам.
   Франциско де Модженте умирал.
   -- Дайте мне подкрепляющего, -- прошептал он, -- иначе я не могу говорить.
   Переведя дух, он продолжал:
   -- Есть еще духовное завещание, которое я сим уничтожаю. Я сделал его, когда еще был молодым человеком. Моей дочери Хуаните де Модженте я оставляю соответственную часть. Завещание же я хочу сделать в пользу моего сына Леона.
   И, переждав, пока нотариус быстро водил пером по бумаге, он прибавил:
   -- На одном условии.
   "На одном условии", -- записал нотариус и нагнулся было вперед, но по знаку Эвазио быстро выпрямился.
   -- Чтобы он не вступал в духовное звание и чтобы ни гроша не уделял из моего состояния в пользу церкви.
   Записывая это условие, нотариус сидел прямо, как палка.
   -- Мой сын в Сарагосе, -- вдруг сказал умирающий изменившимся голосом, -- я хочу его видеть. Пошлите за ним.
   Нотариус взглянул на Эвазио, который покачал головой.
   -- Я не могу посылать за ним в два часа ночи.
   -- В таком случае я не подпишу завещания.
   -- Подписывайте, подписывайте, -- заговорил нотариус, с недоумением глядя на дверь, за которой стоял Эвазио, -- подписывайтесь сейчас, а завтра увидитесь с вашим сыном.
   -- Для меня, милый мой, завтрашнего дня не существует. Посылайте за моим сыном сейчас же.
   Мон с неудовольствием кивнул головой.
   -- Хорошо, я сделаю так, как вы хотите, -- сказал нотариус, которому, видимо, хотелось поскорее подняться и уйти в другую комнату, чтобы получить дальнейшие приказания Мона.
   Умирающий лежал с закрытыми глазами и не двигался, пока не явился его сын.
   Леон де Модженте был тщедушный человек, с белым и до странности закругленным лбом. Глаза у него были черные. Увидев отца в столь бедственном положении, он не обнаружил никакого волнения:
   -- А, -- промолвил старик, -- это ты. Ты похож на монаха. Уж не поступил ли ты в монастырь?
   -- Нет еще, -- басом отвечал бледный молодой человек.
   Эвазио Мон, наблюдавший за ним из дверей, улыбнулся. Казалось, все то, что скажет этот юноша, не внушало ему никаких опасений.
   -- Но ты хотел бы стать монахом?
   -- Это мое горячее желание.
   Умирающий рассмеялся.
   -- Ты весь в мать, -- промолвил он, -- она тоже была полоумная. Иди-ка обратно спать, милый мой.
   -- Но я лучше останусь здесь и помолюсь за тебя, -- возразил сын.
   Он был слабый человек -- единственный из всех, кто здесь присутствовал.
   -- Ну, молись, если хочешь, -- отвечал отец, не делая даже усилия показать ему свое презрение.
   Нотариус опять уселся за стол и, устремив глаза в потолок, казалось, припоминал, на чем он остановился.
   -- Вы, может быть, хотите оставить свое состояние, -- заговорил он, -- на какое-нибудь доброе дело?
   Эвазио Мон закачал головой.
   -- Например... -- начал было нотариус и конфузливо умолк. Он опять попал впросак.
   Модженте, видимо, слабел. Он лежал неподвижно и пристально глядел вперед.
   -- В Сарагосе ли граф Рамон де Саррион? -- вдруг спросил он.
   -- Нет, его здесь нет, -- отвечал нотариус, предварительно взглянув в темный четырехугольник открытой двери. -- Нет, его здесь нет. Не забывайте, однако, о завещании. Итак, вы хотите оставить ваше состояние сыну?
   -- Нет.
   -- Стало быть, вашей дочери?
   Этот вопрос, казалось, был сделан не тому, кто лежал в постели, а тому, кто стоял в дверях.
   -- Стало быть, вашей дочери? -- повторил нотариус смелее, -- дочери?
   Модженте кивнул.
   -- Пишите коротко и ясно, -- сказал он тихим, но внятным голосом, -- не прочитав все слово за словом, я не подпишу. А времени у меня немного.
   Мнимый нотариус взял чистый лист бумаги и крупными буквами написал, что Франциско де Модженте оставляет все свое состояние единственной своей дочери Хуаните де Модженте.
   Франциско де Модженте внимательно прочел бумагу и, поддерживаемый сильным монахом, подписал ее. После этого он затих и лежал так неподвижно, что мнимый нотариус, следивший за ним, вдруг опустился на колени и стал молиться за новопреставившуюся душу.

III. За высокими стенами

   В эти дни всеобщего развращения Сарагоса присоединила к себе пригород -- первый признак того, что город разрастался. Однако тридцать лет тому назад Торреро еще не существовал, и ужасные сооружения из белого камня и известки, которые обезображивают в настоящее время этот холм к югу от города, еще не разрушали гармонию древней Испании.
   Здесь на Монте Торреро стоял в старинные времена монастырь, превращенный ныне в казармы. Здесь же среди деревьев старых садов высится круглый купол церкви св. Фернанда.
   Неподалеку, несколько выше, вьется Императорский канал, насчитывающий четыреста лет существования и до сих пор еще не оконченный. Начали его строить еще мавры, любившие поднимать чистую воду на высокие места. Затем предприятие это попало в руки испанцев, да так и осталось не оконченным, когда мавры ушли из Испании.
   Обойдя монастырские стены, канал извивается вокруг бурого холма, явственно разграничивая зеленый оазис Сарагосы от внешней выжженной пустыни. Как раз на самой границе этого оазиса, сразу за каналом, стояло длинное и низкое здание монастырской школы "правоверных сестер". Здесь среди спокойных садов, весною покрытых цветами, а осенью отягощенных фруктами, жизнь то бушевала, то замирала, словно прилив и отлив, вызываемые влиянием отдаленной планеты. И планетой этой был Рим.
   Община "правоверных сестер" была иезуитской корпорацией, и их монастырская школа то оставалась школой, то превращалась в целый монастырь, смотря по приливу или отливу. Первый отлив произошел в 1555 году, когда Испания изгнала иезуитов. Высший прилив был в 1814 году, когда Фердинанд VI из Бурбонского дома одновременно вернул иезуитов и восстановил инквизицию.
   В 1835 году это длинное низкое здание в фруктовом саду было разграблено рассвирепевшим населением, и, говорят, не одна сестра была при этом убита. В 1836 году все монастыри и духовные общины подверглись сильному гонению со стороны министра королевы Христины Мендизабаля. А в 1851 году дочь Христины, королева Изабелла II, снова разрешила им обосноваться там, где они существовали и раньше.
   Дорога, проложенная по берегу канала, была уже безлюдна, когда на большой дороге к югу от Сарагосы показался всадник, быстро повернувший к каналу. То был граф Саррион.
   Он пробыл в Сарагосе всего сутки, не успели даже приготовить для него его дворец на Paseo del Ebro и графу пришлось довольствоваться двумя комнатами, выходившими на дворцовый двор. Теперь он, очевидно, направлялся к монастырской общине. В руках у него был кинжал прекрасной работы, тот самый, который накануне ночью из рук де Модженте упал в уличную канаву.
   В сочной осоке, росшей по краям канала, звучно перекликались лягушки. Ниже, в фруктовых садах заливались соловьи, как заливаются они только в Испании. Был теплый темный летний вечер, почти совершенно безветренный. Среди аромата тысячи цветов, раскрывающихся почек и цветущих кустов чувствовался легкий запах застоявшейся воды, потревоженной лягушками, как бы приглашавший усталого и запыленного путника отдохнуть до утра в прохладных местечках под деревьями.
   Граф Саррион ехал довольно медленно. Его сухощавая высокая фигура держалась в седле прямо, и эта посадка и его манеры, одновременно приветливые и холодные, притягивали к нему и вместе с тем держали каждого в отдалении. Само имя его отдавало чем-то арабским: маленький городок Саррион лежит в самом центре мавританского края, на берегах Валенсии.
   Достаточно было взглянуть на лицо Рамона Сарриона и его сына, высокого смуглого Марка де Саррион