# Владимира Соловьева. Критика отвлеченных начал. Москва. 1880. В. Д. Вольфсон. Позитивизм и "критика отвлеченных начал" В. Соловьева. Спб. 1880

Николай Константинович Михайловский

Владиміра Соловьева. Критика отвлеченныхъ началъ. Москва. 1880.

В. Д. Вольфсонъ. Позитивизмъ и "критика отвлеченныхъ началъ" В. Соловьева. Спб. 1880.

Книги, подобныя книгѣ г. Соловьева, глубоко-ученыя, непомѣрноглубокомысленныя, до отчаянія толстыя, ставятъ рецензента въ презатруднительное положеніе. Въ самомъ дѣлѣ, какъ съ ними быть? Говорить о нихъ по существу? Но будетъ-ли стоить игра свѣчъ? А, главное, надо о читателѣ помнить, если не изъ чувства состраданія къ нему, то по чувству самосохраненія къ себѣ. Въ исторіи журналистики еще свѣжо преданіе о печальной судьбѣ "Атенея", почтеннаго журнала, почтенно и солидно толковавшаго о "сухихъ туманахъ" и погибшаго преждевременно "въ борьбѣ съ равнодушіемъ публики". Сухіе туманы, сухія матеріи -- плохой и неблагодарный предметъ для собесѣдованія съ читателемъ. Возможенъ, правда, другой походъ. Можно было бы представить такую, напримѣръ, рецензію: "Предметомъ книги г. Соловьева являются "отвлеченныя начала", которыя нашъ молодой ученый и критикуетъ съ свойственною ему глубиною и проницательностью. Бумага плотная, шрифтъ прекрасный, цѣна умѣренная. Форматъ книги не оставляетъ желать ничего лучшаго. Пожелаемъ успѣха этому добросовѣстному труду, дѣлающему честь русской философской мысли". И затѣмъ -- точка! Если читатель, обольщенный такою "рецензіей", пріобрѣтетъ книгу г. Соловьева -- пусть и справляется съ своимъ несчастіемъ какъ знаетъ: рецензентское дѣло тутъ сторона. Но, однако, можно-ли такъ? Не лягутъ-ли тяжелымъ бременемъ на совѣсть рецензента тѣ рублевки или трехрублевки, которыя пожертвуетъ читатель на пріобрѣтеніе сочиненія г. Соловьева, а, главное, то время, которое потратитъ онъ на его прочтеніе? Попытаемся же, отнюдь не вдаваясь въ безплодную полемику съ г. Соловьевымъ, резюмировать содержаніе его взглядовъ.

Задача эта, въ сущности, очень не замысловатая. Мы прочли книгу г. Соловьева до послѣдней страницы, но сдѣлали это гораздо болѣе по чувству долга, чѣмъ по необходимости. Достаточно просмотрѣть предисловіе г. Соловьева, чтобы сразу понять, съ кѣмъ имѣешь дѣло. Извѣстно, что характеристическою чертой современной наукъ и современной философіи является стремленіе къ возможно широкимъ обобщеніямъ, къ объединенію нетолько частныхъ фактовъ, но и отдѣльныхъ законовъ и "силъ", функціи которыхъ считались и до сихъ поръ отчасти считаются совершенно самостоятельными. Г. Соловьевъ не лыкомъ піитъ и отставать отъ общаго движенія, разумѣется, не согласенъ. Онъ поднимается еще одною ступенью выше по лѣстницѣ синтеза и хлопочетъ объ "осуществленіи положительнаго всеединства въ жизни, знаніи и творчествѣ". Къ сожалѣнію, г. Соловьевъ понимаетъ задачу синтеза весьма своеобразнымъ образомъ. Авторъ прямо заявляетъ, что "въ основѣ истиннаго знанія лежитъ мистическое или религіозное воспріятіе, отъ котораго только наше логическое мышленіе получаетъ свою безусловную разумность, а нашъ опытъ -- значеніе безусловной реальности. Будучи непосредственнымъ предметомъ знанія мистическаго, истина (всеединое сущее) становится предметомъ знанія естественнаго" (XII). Въ другомъ мѣстѣ онъ еще рѣшительнѣе заявляетъ, что "нравственное значеніе общества опредѣляется религіознымъ или мистическимъ началомъ въ человѣкѣ". Мы, конечно, ровно ничего не имѣемъ противъ этого взгляда. Но мы желали бы отъ автора большей послѣдовательности и смѣлости. Ему рѣшительно не къ лицу брать на себя защиту разума, "начала чисто человѣческаго или раціональнаго", какъ выражается г. Соловьевъ. "Вѣрю, потому что нелѣпо", какъ говоритъ извѣстное латинское изрѣченіе -- вотъ настоящій девизъ истинной мистики. Мы рѣшительно недоумѣваемъ, и г. Соловьевъ нисколько не разъясняетъ нашихъ сомнѣній, какимъ путемъ можно было бы ввести въ эту область, не посягая на ея цѣлостность, элементъ свободной критики, то "раціональное начало", которое такъ горячо защищаетъ г. Соловьевъ, напримѣръ, въ XXII главѣ своей книги. Ларчикъ, однакоже, открывается просто. Г. Соловьеву и хочется, и колется; онъ съ одной стороны признается, съ другой стороны сознается и, въ концѣ-концовъ, являетъ собою міру довольно печальное зрѣлище любомудра, сидящаго между двухъ стульевъ.

Это "и хочется, и колется" красной нитью проходитъ черезъ всю книгу г. Соловьева. Приведемъ два-три примѣра. Разсуждаетъ г. Соловьевъ о морали. Извѣстно, что относительно воззрѣній на мораль и, главнымъ образомъ, на ея генезисъ существуетъ довольно значительное число философскихъ школъ, въ ряду которыхъ крайними и противоположными полюсами являются съ одной стороны школа такъ называемая интуитивная, съ другой -- школа утилитарная. Интуитивная школа считаетъ нравственныя понятія прирожденными человѣку, непосредственными; утилитарная школа выводитъ ихъ изъ опыта, ставитъ ихъ въ зависимость отъ все болѣе и болѣе расширяющагося и просвѣтляющагося человѣческаго сознанія. Очевидно, что никакого мостика черезъ пропасть, отдѣляющую эти двѣ основныя школы нравственности, перекинуть нельзя. Какже распоряжается въ этомъ затруднительномъ случаѣ г. Соловьевъ? Да по обыкновенію. Сначала онъ утверждаетъ, что интуитивная мораль "сама отказывается отъ всякаго теоретическаго значенія, такъ какъ въ самомъ принципѣ своемъ отрицаетъ основное теоретическое требованіе этики дать разумное объясненіе или оправданіе основному нравственному факту и признаетъ только этотъ фактъ въ его непосредственномъ эмпирическомъ существованіи (43). Черезъ нѣсколько страницъ авторъ совершаетъ уже нѣкоторый поворотъ: "всѣ нравственныя понятія, говоритъ онъ:-- совершенно апріорны (курсивъ нашъ), т. е. имѣютъ свое мѣсто и источникъ въ разумѣ и притомъ въ самомъ обыкновенномъ человѣческомъ разумѣ не менѣе, чѣмъ въ самомъ умозрительномъ, что, слѣдовательно, они не могутъ быть отвлечены ни отъ какого эмпирическаго и потому случайнаго познанія, и что въ этой чистотѣ ихъ происхожденія и заключается все ихъ достоинство, благодаря которому они могутъ служить намъ высшими критическими принципами" (55). А еще черезъ два десятка страницъ авторъ уже рѣшительно заявляетъ, что "разсудочнымъ и эмпирическимъ путемъ нельзя доказать нравственное достоинство какого бы то ни было лица или дѣйствія, такъ же, какъ нельзя доказать этимъ путемъ и эстетическую красоту. И то, и другое есть дѣло непосредственной живой интуиціи" (73). Вотъ и извольте тутъ разобраться. Положеніе автора, очевидно, безвыходное. Какъ мистику, ему необходимо держаться ученія интуитистовъ; какъ философъ, онъ столь же необходимо долженъ уважать разумъ и его верховныя права. Какъ тутъ быть? Остается только по комфортабельнѣе улечься между стульями.

Разсуждаетъ г. Соловьевъ о другомъ коренномъ вопросѣ философіи -- о свободѣ воли. Понимая задачу синтеза исключительно въ смыслѣ пріискиванія болѣе или менѣе благовидныхъ компромиссовъ между противоположными и враждебными другъ другу воззрѣніями, г. Соловьевъ и въ этомъ случаѣ заботится только о томъ, чтобы и волковъ накормить, и овецъ сохранить. Для этого онъ употребляетъ нѣкоторый діалектическій фокусъ-покусъ, можетъ быть и замысловатый, но, въ сущности, ровно ничего не разрѣшающій. Всѣ явленія имѣютъ свою причину и предопредѣляются ею -- этого основоположенія г. Соловьевъ "не подвергаетъ сомнѣнію". Но вѣдь явленія не имѣютъ "абсолютной реальности"; явленія -- это не болѣе, какъ "представленія, а не вещи сами по себѣ". Ну, такъ что-жь? спроситъ читатель. А то, съ побѣдоноснымъ видомъ отвѣчаетъ г. Соловьевъ, что, стало-быть, "явленія должны имѣть сами такія основанія, которыя уже не суть явленія" (100). Читатель, конечно, ошеломленъ такимъ неожиданнымъ выводомъ, да и самъ г. Соловьевъ сознается, что его діалектическій фокусъ "кажется въ высшей степени тонкимъ и темнымъ" (100). Еще бы! Тѣмъ не менѣе, г. Соловьевъ цѣпко, какъ за якорь спасенія, держится за свое различіе "умопостигаемыхъ" и "эмпирическихъ" причинъ, потому что только въ немъ видитъ возможность примиренія "природы" съ "свободой". Это, конечно, пусть будетъ какъ г. Соловьеву угодно. Спорить съ нимъ мы не намѣрены. Мы указываемъ только на постоянную тенденцію автора примирять непримиримое и соглашать несогласимое, посредствомъ-ли механическаго эклектизма, путемъ-ли діалектическихъ хитросплетеній или, наконецъ, просто одновременнымъ выраженіемъ двухъ противоположныхъ взглядовъ.

Обходя уморительныя разсужденія г. Соловьева о соціализмѣ и "мѣщанскомъ царствѣ" (соціализмъ, видите-ли, ничѣмъ существеннымъ не отличается отъ ученія экономистовъ, такъ какъ, по мнѣнію г. Соловьева, имѣетъ въ виду лишь матерьяльное благосостояніе, на которое нашъ мистическій философъ смотритъ чрезвычайно презрительно), любопытно посмотрѣть на тѣ конечные индивидуальные и общественные идеалы, которые рекомендуетъ г. Соловьевъ. Сущность этихъ идеаловъ понять не легко, если только даже возможно. По мнѣнію г. Соловьева,.истинный, нормальный человѣкъ безусловно солидаренъ со всѣми или мыслимъ только во всемъ и точно также всѣ немыслимы безъ него: человѣкъ или человѣчество есть существо, содержащее въ себѣ (въ абсолютномъ порядкѣ) божественную идею, то есть всеединство, или безусловную полноту бытія, и осуществляющее эту идею (въ естественномъ порядкѣ) посредствомъ разумной свободы въ матерьяльной природѣ" (186) (курсивъ автора). Противъ такого идеала (предварительно, разумѣется, очищеннаго отъ всякихъ мистическихъ наслоеній à la г. Соловьевъ) трудно, да и нѣтъ надобности спорить. Личность, воплощающая въ себѣ "безусловную полноту бытія", солидарная "во всемъ" съ человѣчествомъ и необходимая для него -- полнѣе, шире и выше этого индивидуальнаго идеала ничего и придумать нельзя. Но философія г. Соловьева тѣмъ и отличается, что разрушаетъ одной рукой то, что создано другой. Казалось бы, если каждый олицетворяетъ собою "всю полноту бытія", то изъ этого, по всѣмъ правиламъ элементарнѣйшей логики, вытекаетъ и тождественность правъ и обязанностей. Такой выводъ, понятно, глубоко противенъ г. Соловьеву, и онъ начинаетъ свои обычныя оговорочки и урѣзочки: каждый, говоритъ г. Соловьевъ, долженъ имѣть "нѣкоторую коренную особенность, отличающую его отъ всѣхъ другихъ и дающую ему опредѣленное и никѣмъ другимъ незамѣнимое мѣсто и значеніе въ составѣ абсолютнаго цѣлаго" (188). Понимаете, читатель, куда дѣло пошло? Дальше въ лѣсъ, больше дровъ: "хотя, говоритъ г. Соловьевъ:-- всѣ равно участвуютъ въ абсолютной идеѣ или входятъ въ составъ всеединства, но каждый, въ силу своего собственнаго качества представляя эту идею особеннымъ образомъ, самъ является какъ нѣкоторая особенная, спеціальная идея, необходимая для полноты всеединаго: другими словами, хотя всѣ они по отношенію къ цѣлому или въ абсолютномъ (sub specie aeternitatis) тождественны между собою, какъ всѣ конечныя величины равны между собою по отношенію къ величинѣ безконечной, но взаимное ихъ отношеніе другъ къ другу, въ силу особенности или спеціальной идеи каждаго, необходимо является различнымъ" (188). Дѣло, такимъ образомъ, окончательно выясняется. Личность должна выражать собою всю общечеловѣческую, міровую идею -- всю, за исключеніемъ всѣхъ тѣхъ частныхъ, спеціальныхъ идей, которыя составляютъ ея необходимые элементы, но практическое выраженіе которыхъ (по мысли г. Соловьева) составляетъ обязанность и принадлежность другихъ индивидуумовъ. Много-ли, спрашивается, остается отъ "всеединой идеи" въ распоряженіи личности? Объ этомъ г. Соловьевъ не заботится, онъ заботится лишь о томъ, чтобы, говоря вульгарно, какое нибудь суконное рыло не пробралось въ завѣтный калачный рядъ, чего успѣшно и достигаетъ. Въ самомъ дѣлѣ, въ идеѣ всѣ личности равны между собою, потому что всѣ онѣ передъ лицомъ "всеединства" одинаково ничтожны, одинаково нули, какъ одинаково ничтожны всѣ конечныя числа передъ безконечно большимъ числомъ. Но фактъ -- дѣло иное: и двугривенный -- деньги, и сто рублей -- деньги, выражаютъ они одну и туже идею, передъ безконечностью одинаково ничтожны, но это нисколько не препятствуетъ сторублевкѣ быть ровно въ пятьсотъ разъ цѣннѣе двугривеннаго. Понимаете, читатель? Ничего, штука ловкая!

Таковы индивидуальные идеалы г. Соловьева. Соотвѣтственнаго достоинства и его общественные идеалы. Общество должно слиться съ "церковью", отношенія между его членами должны регулироваться "любовью"... "Позвольте! воскликнетъ читатель.-- Это что-то знакомое, я гдѣ-то читалъ нѣчто подобное". И даже очень знакомое: въ "Братьяхъ Карамазовыхъ" г. Достоевскаго, старецъ Зосима развиваетъ ту же самую общественную теорію, но развиваетъ ее, если не съ большею толковостью и опредѣленностью, чѣмъ г. Соловьевъ, то съ большею горячностью, со страстью, съ убѣжденіемъ. Въ "Перепискѣ съ друзьями" Гоголя тоже можно встрѣтить не мало намековъ соотвѣтственнаго содержанія. Такимъ образомъ, теорія г. Соловьева не представляетъ собою даже интереса новизны. Все, что внесъ въ нее нашъ авторъ самобытнаго и оригинальнаго, заключается въ "синтетическомъ" примиреніи "неограниченнаго федерализма" съ "безусловною централизаціею" (189), примиреніи, представляющемъ собою только одинъ изъ безчисленныхъ образчиковъ обычнаго стремленія г. Соловьева соглашать несогласимое.

Такимъ, если можно такъ выразиться, ублюдочнымъ характеромъ отличается вся книга г. Соловьева. Мы далеки отъ мысли заподозрѣвать чистоту намѣреній автора. Онъ нерѣдко приходитъ къ выводамъ, по истинѣ, возмутительнымъ, но дѣлаетъ это, очевидно, отнюдь не изъ сознательнаго іезуитизма, а просто по своей беззащитности. Въ заглавіи онъ обѣщаетъ "критику", на дѣлѣ же оказывается неспособнымъ къ ней даже до смѣшного или до печальнаго. Излагаетъ онъ мнѣнія какого нибудь философа и, подавляемый его діалектикой и логикой, благодушно киваетъ утвердительно головою на всѣ его выводы; излагаетъ мнѣнія другого философа, противоположнаго направленія, и съ неменьшимъ благодушіемъ соглашается и съ нимъ. Чувствуя потребность выйдти изъ такого затруднительнаго положенія, онъ беретъ кое-что у одного авторитета, кое-что у другого, у третьяго, все это механически склеиваетъ и представляетъ читателю какъ результатъ своей "синтетической" работы. Конечно, выходитъ не синтезъ, даже не эклектизмъ, а просто-напросто сумбуръ, плѣнной мысли раздраженье.

Брошюра г. Вольфсона, направленная противъ г. Соловьева* въ защиту позитивизма, по самой цѣли своей относится только къ одной и, притомъ, сравнительно говоря, незначительной сторонѣ вопроса. Вѣрный себѣ въ своихъ ежеминутныхъ, ежесекундныхъ противорѣчіяхъ, г. Соловьевъ наговорилъ о позитивизмѣ цѣлую кучу взаимно другъ друга уничтожающихъ вещей, и вотъ на эти-то именно противорѣчія г. Вольфсонъ съ полнымъ основаніемъ и указываетъ въ своей брошюрѣ. Мы не понимаемъ, однакоже, почему г. Вольфсонъ усматриваетъ въ сочиненіи г. Соловьева "обильный матерьялъ для разъясненія многихъ чрезвычайно важныхъ вопросовъ", почему онъ находитъ, что г. Соловьевъ "шевелитъ сознаніе интеллигенціи, внушаетъ интересъ къ философскому мышленію" и проч. Такое мнѣніе, лестное для г. Соловьева, прямо оскорбительно для интеллигенціи. Плоха та интеллигенція, сознаніе которой можетъ "шевелить" первый встрѣчный любомудрствующій младенецъ или младенчествующій любомудръ.


"Отечественныя Записки", No 7, 1880