Милюков Павел Николаевич
Главные течения русской исторической мысли XVIII и XIX столетий

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Главныя теченія русской исторической мысли XVIII и XIX столѣтій*).

*) Русская Мысль, кн. I.

   Знакомство съ изслѣдователями русской исторіи XVIII в. мы начнемъ съ сообщенія тѣхъ свѣдѣній, которыя характеризуютъ какъ личность ихъ, такъ и условія обстановки, среди которой имъ приходилось дѣйствовать. При этомъ русскихъ и нѣмецкихъ изслѣдователей мы будемъ разсматривать отдѣльно другъ отъ друга. Ознакомившись съ личностями изслѣдователей, мы перейдемъ затѣмъ къ изученію результатовъ ихъ ученой работы и будемъ группировать ихъ при этомъ въ томъ порядкѣ, какой потребуется сущностью дѣла. Такимъ образомъ, намъ можно будетъ соединить удобства обоихъ порядковъ изложенія: при отдѣльныхъ характеристикахъ лучше будутъ оттѣнены основныя типичныя черты каждаго изслѣдователя, а при систематическомъ изображеніи ихъ выводовъ -- отчетливѣе представится доля заслугъ каждаго въ движеніи науки и взаимныя вліянія ихъ другъ на друга {Сравнительная хронологія русскихъ и нѣмецкихъ изслѣдователей XVIII в.: въ 1750 году Татищевъ умеръ 64-хъ лѣтъ отъ роду (род. 1686); сорокалѣтній Ломоносовъ началъ заниматься русскою исторіей и 45-ти-лѣтній Миллеръ потерпѣлъ отъ него нападеніе за академическую рѣчь о происхожденіи Руссовъ. Щербатовъ въ этотъ годъ 17-т и лѣтъ служилъ въ унтеръ-офицерскихъ чинахъ въ лейбъ-гвардіи Семеновскомъ полку, а Болтинъ съ Шлецеромъ -- оба 15-ти лѣтъ -- кончали ученье, одинъ дома, другой въ школѣ. Байеръ (род. 1694) умеръ за 12 лѣтъ раньше Татищева. Короче, Байеръ -- современникъ Татищева, Миллеръ -- Ломоносова, Шлецеръ -- Болтина и Щербатова: первые дѣйствовали въ началѣ, вторые въ серединѣ и третьи въ концѣ столѣтія.}.
   Четыре русскихъ историка: Татищевъ, Ломоносовъ, Щербатовъ и Болтинъ могутъ служить характерными представителями четырехъ различныхъ типовъ, созданныхъ русскимъ просвѣщеніемъ прошлаго вѣка. Начало вѣка занято бурною эпохой Петра. Типъ петровскихъ дѣльцовъ давно отмѣченъ и охарактеризованъ въ нашей исторической литературѣ. Выросшіе въ обстановкѣ московской Руси и сразу выброшенные въ водоворотъ реформъ, они не имѣли ни времени, ни возможности пройти правильную теоретическую школу, которая подготовила бы изъ по-европейски въ насажденію европейской цивилизаціи. Вынужденные схватывать кое-какъ, начету, обрывки знаній изъ всѣхъ возможныхъ отраслей науки и искусства, куда только ни толкалъ ихъ нуждавшійся въ людяхъ преобразователь,-- эти люди волей-неволей должны были усвоить себѣ сноровку -- во всякой области знанія вылавливать сразу практически-нужное, непосредственно-полезное для немедленнаго приложенія къ дѣлу. Имъ некогда было сантиментальничать съ наукой и просвѣщеніемъ; Татищевъ хорошо выразилъ ихъ взглядъ на европейскую культуру, раздѣливъ всѣ "науки" по ихъ отношенію въ домашнему и государственному обиходу на двѣ различныя категоріи: это были, съ одной стороны, науки нужныя или, по крайней мѣрѣ, полезныя; съ другой стороны, науки щегольскія. Что просвѣщеніе смягчаетъ сердца или что искусство облагораживаетъ души,-- подобныя мысли оставались чуждыми этому поколѣнію, которое цѣнило одно знаніе, а въ знаніи -- одинъ его практическій результатъ.
   Татищевъ -- одинъ изъ наиболѣе типичныхъ представителей Петровской эпохи. Вѣчно дѣятельный, мастеръ окинуть однимъ взглядомъ цѣлую область знанія и уйти изъ нея не съ пустыми руками, будь это артиллерія, фортификація или минералогія, геологія или географія, исторія, всегда дѣловой, пишетъ ли онъ объ измѣненіи монетной системы, или объ усмиреніи киргизовъ въ Оренбургской губерніи, или объ Іоакимовой лѣтописи; всегда точный, начиная съ записи на какой-нибудь грамматикѣ: "1720 года, октября въ 21-й день, въ Кунгурѣ по сей грамматикѣ началъ учиться по-французски артиллеріи капитанъ Василій Никит. сынъ Татищевъ, отъ рожденія своего 34-хъ лѣтъ, 6 мѣсяцевъ и 2-хъ дней",-- начиная съ этой записи и кончая лѣтописнымъ сводомъ; практическій и разсчетливый, прозаическій, безъ капли поэзіи въ натурѣ,-- такимъ представляется намъ первый русскій историкъ. Нужно только вспомнить, какъ въ послѣдній день жизни, предсказавши свою кончину, онъ отправляется указать мѣсто для своей могилы, и составляетъ меню для своего похороннаго обѣда.
   Утилитаризмъ -- таково міровоззрѣніе, наиболѣе подходящее для подобной натуры; и у насъ есть свѣдѣнія, что Татищевъ былъ сознательнымъ и послѣдовательнымъ утилитаристомъ. Свое міровоззрѣніе онъ изложилъ въ недавно напечатанномъ Разговорѣ двухъ пріятелей о пользѣ наукъ и училищъ. Отчетливость и стройность понятій, изложенныхъ въ Разговорѣ, были бы изумительны и необъяснимы, если бы мы не знали, что все основное содержаніе своихъ воззрѣній Татищевъ заимствовалъ изъ произведеній современной ему заграничной литературы. Основною идеей, заимствованною имъ для своего міровоззрѣнія, была модная въ то время идея естественнаго права, естественной морали, естественной религіи. Посредниками при усвоеніи этой идеи были для Татищева, во-первыхъ, самъ знаменитый основатель теоріи естественнаго права, Самуилъ Пуфендорфъ, и, во-вторыхъ, одинъ протестантскій богословъ, Вальхъ, Философскій лексиконъ котораго послужилъ главнымъ литературнымъ источникомъ татищевскаго разговора {Разговоръ двухъ пріятелей и т. д. изданъ Н. А. Поповымъ въ Чтеніяхъ Общ. Ист. и Др. Росс. 1887 г., I. Лексикономъ Вальха мы пользовались въ 2-мъ изданіи (Philosophisches Lexicon bgb. v. Johann Georg Walch. Lpz., 1733); первое изданіе было въ 1726 году. Особенно многочисленны и иногда буквальны заимствованія изъ Вадьха въ первой, психологической, части Разговора. Между прочимъ, изъ Вальха пято и приведенное выше дѣленіе наукъ (Phil. Lex. s. v. Studieren, 2474 стр.: nöthige, nützliche) eitle и unnützliche Wissenschaften).}.
   По усвоенной Татищевымъ теоріи, "естественный законъ" человѣческой природы состоитъ въ томъ, что мы назвали бы теперь закономъ самосохраненія: въ стремленіи къ собственному благополучію или пользѣ. "Закону божественному" этотъ естественный законъ нисколько не противорѣчитъ, и не можетъ противорѣчить, такъ какъ и самъ онъ, само это "желаніе къ благополучію въ человѣкѣ, безпрекословно, отъ Бога вкоренено есть". Согласно традиціонной классификаціи христіанской морали, стремленіе къ благополучію сводится къ тремъ основнымъ склонностямъ души: "любочестію" (Ehrgeiz), "любоимѣнію" (Geldgeiz) и "плотоугодію" (Wollust). Сами по себѣ эти склонности ни добродѣтельны, ни порочны; но такъ какъ, благодаря испорченности нашей природы, страсть при ихъ удовлетвореніи одерживаетъ обыкновенно верхъ надъ разумомъ, то и сами стремленія превращаются въ пороки. Тѣ же стремленія, однако, при "разумномъ самолюбіи" могутъ сдѣлаться основой добродѣтелей: надобно только, чтобы чувствомъ руководилъ разумъ. При такомъ руководствѣ человѣкъ удовлетворяетъ своимъ потребностямъ съ благоразумною умѣренностью, безъ "избыточества" и безъ "недостатка". Разумное удовлетвореніе потребностей и есть добродѣтель или, что то же, соблюденіе естественнаго закона; напротивъ, излишнее "избыточество" или "воздержаніе" есть грѣхъ, нарушеніе закона, неизмѣнно ведущее за собой и "естественное наказаніе". Любовь къ самому себѣ лежитъ, такимъ образомъ, въ основѣ человѣческой морали. Но, разумно понятая, эта любовь не есть себялюбіе, такъ какъ она включаетъ и любовь къ другимъ. "Зане человѣкъ по естеству желаетъ быть благополученъ, въ благополучію же нашему нужна намъ любовь и помощь другихъ", то поэтому и "должны мы любовь къ другимъ заимодательно изъявлять". По той же причинѣ, "желая благополучіе мое всегда пріумножить, а вѣдая, что ни отъ кого болѣе, какъ отъ Бога, получить могу,-- отъ любви разумной къ себѣ долженъ и заимодательно или предварительно Бога любить" {Разговоръ двухъ пріятелей, стр. 4--5, 15--27, 29,129,133--134. Walch. "Phil. Lex., s. vv. Eigenliebe, Gesetz der Natur, Güter des Menschen, Neigungen des GeBüths, Wille des Menschen, Liebe gegen andere, Liebe gegen Gott, Thier.}.
   Высшая цѣль или "истинное благополучіе", достигаемое съ помощью "разумнаго самолюбія", заключается въ полномъ равновѣсіи душевныхъ силъ, въ "спокойности души и совѣсти". Для достиженія этой цѣли "нужно человѣку прилежать, чтобъ умъ надъ волей властвовалъ", а для того, чтобъ доставить преобладаніе уму, надо развить его природныя силы наукой {Разговоръ, стр. 9, 14, 15, 65, 131; Walch., s. w. Seelenbeschaffenbeit, Vernunft, Judicium.}. Такимъ образомъ, е главная наука есть, чтобы человѣкъ могъ себя познать"; "знаніе себя" есть необходимое условіе "высшаго добра". Изъ этого основного принципа развивается затѣмъ цѣлая система "нужныхъ" для человѣка наукъ, обнимающая какъ "тѣлесное" (медицина, экономія), такъ "политическое" (законоученіе) и "душевное" (логика, богословіе) самопознаніе {Разговоръ, стр. 2--3, 5, 75--78; Walch. Erkenntniss sein selbst, Studieren.}.
   Какъ видимъ, общее міровоззрѣніе Татищева находится въ полнѣйшее гармоніи съ практическими задачами времени и съ прозаическимъ складомъ его натуры. По широтѣ основной идеи, это міровоззрѣніе должно было сдѣлать Татищева воспріимчивымъ ко всевозможнымъ родамъ знаній и сообщить, въ то же время, всѣмъ его занятіямъ характеръ непосредственное связи съ жизнью и дѣйствительностью. Если Татищевъ не всегда воспроизводить нападки своихъ иностранныхъ источниковъ на чистую ученость, на науку и знаніе, служащія сами себѣ цѣлью, то это только потому, что такого рода ученость гораздо менѣе ему извѣстна, чѣмъ европейскимъ защитникамъ реальныхъ знаній противъ средневѣковой формальной науки. Но достаточно прочесть въ Разговорѣ двухъ пріятелей нападки Татищева на преподаваніе "риторики, философіи и богословія" въ старой московской славяно-греко-латинской академіи, чтобъ увидѣть, что онъ вполнѣ раздѣляетъ и презрѣніе къ "пустымъ словамъ" этихъ "болѣе вралей, нежели реторовъ", къ "пустымъ и не всегда правильнымъ силлогизмамъ" ихъ формальной логики,-- и симпатіи къ "новой физикѣ" Декарта и Мальбранша, къ изученію естественнаго права по "книгамъ Гроціевымъ и Пуфендорфовымъ, которыя за лучшихъ во всей Европѣ почитаются" и вообще къ пріобрѣтенію реальныхъ знаній историческихъ, географическихъ, медицинскихъ и т. д. {Разговоръ, стр. 116--117. Cp. стр. 11 объ историкахъ, у которыхъ "память" преобладаетъ надъ "смысломъ".}.
   Всѣ отмѣченныя особенности своихъ воззрѣній Татищевъ перенесъ и въ область своихъ спеціальныхъ историческихъ изслѣдованій. Послѣ всего сказаннаго нѣтъ надобности прибавлять, что занятія русскою исторіей, прежде всего, не были для него спеціальностью, а необходимою составною частью его общаго міровоззрѣнія, сводившагося для него, какъ мы видѣли, къ "самопознанію". Но къ этому теоретическому побужденію съ 1719 года прибавилось и практическое, такъ какъ въ этомъ году Брюсъ убѣдилъ Татищева взять на себя составленіе русской географіи и исторіи, порученное ему Петромъ. "Хотя я, -- говоритъ Татищевъ, -- для скудости способныхъ къ тому наукъ и необходимо нужныхъ извѣстій осмѣлиться не находилъ себя въ состояніи", однако же, "ему яко командиру и благодѣтелю отказаться не могъ, оное въ 1719 году отъ него принялъ и мня, что географія гораздо легче, нежели исторія сочинить, тотчасъ по предписанному отъ него плану оную началъ" {Рукописное "предъизвѣщеніе" въ рк. Академіи наукъ. См. Сеитова: "Историко-критическія наслѣдованія о новгородскихъ лѣтописяхъ и о россійской исторія В. Н. Татищева" (Чтенія Общ. Ист. и Др. 1887 г., IV), стр. 209.}. Такое начало, конечно, всего болѣе соотвѣтствовало и практическимъ побужденіямъ Брюса, "примѣтившаго", по словамъ Татищева, "что за недостаткомъ обстоятельной россійской географія и ландкартъ... не малый государству вредъ приключался". Но, принявшись за разработку русской географіи, Татищевъ "въ самомъ началѣ увидѣлъ", что современной географіи нельзя составить безъ точныхъ (геодезическихъ) свѣдѣній, а для древней географіи необходимо знать древнюю исторію. Подготовительныя работы геодезистовъ, по представленію Брюса, и начались въ 1721 году въ томъ же году заведены были сношенія съ астрономами и картографами -- братьями Делилями. Для древней же географіи Татищевъ сталъ "за недостаткомъ на русскомъ языкѣ" необходимыхъ пособій собирать иностранныя книги и подъискивать переводчиковъ. Надо прибавить, что къ 1719 г. Татищевъ успѣлъ уже три раза побывать за границей и собралъ довольно значительную библіотеку. Но всѣ эти книги оказались мало пригодными для его цѣлей; историческіе и географическіе словари (Буддея, Бейля, Мартиньера и др.) были полны пробѣловъ и ошибокъ во всемъ, что касалось Россіи; книги снабжены недостаточными указателями, "и для того многаго сыскать не можно; а всѣ книги читать времени не достанетъ"; многія книги напечатаны на языкахъ недоступныхъ Татищеву, знавшему только нѣмецкій и польскій; переводы же на польскій и нѣмецкій часто неисправны; по содержанію свѣдѣнія часто заимствованы изъ русскихъ источниковъ. Послѣднее обстоятельство побудило уже Брюса обратиться къ русскимъ матеріаламъ, "искать русской древней именуемой Несторовой лѣтописи", которую Брюсъ и нашелъ въ библіотекѣ Петра и отдалъ Татищеву. Взявъ ее, разсказываетъ намъ самъ Татищевъ, я ее скоро списалъ и думалъ, что лучше ея и не надобно; но, будучи посланъ въ 1720 году въ Сибирь для устройства горныхъ заводовъ, "вскорѣ нашелъ другую того же Нестора лѣтопись", оказавшуюся несходной съ имѣвшимся у него спискомъ. Эта разница текстовъ заставила Татищева искать другихъ списковъ и заняться ихъ сличеніемъ. Такимъ образомъ, ощупью Татищевъ добрался до главной своей задачи -- составленія лѣтописнаго свода; занявшись ею, онъ, "оставя географію совсѣмъ, сталъ наиболѣе о собраніи исторіи прилѣжать",-- тѣмъ болѣе, что географическія работы перешли со второй половины 1720-хъ годовъ въ надежныя руки Делилей и Ив. Кирилова. Вмѣстѣ съ этой перемѣной цѣли начатаго труда, свой первый отдѣлъ -- сводъ иностранныхъ источниковъ, вслѣдствіе практическихъ затрудненій, указанныхъ выше, и вслѣдствіе недостатка переводчиковъ, Татищевъ рѣшилъ сократить; въ печатномъ изданіи этотъ отдѣлъ составляетъ двѣ части перваго тома Исторіи россійской. Центромъ тяжести сдѣлался, такимъ образомъ, сводъ русскихъ и, главнымъ образомъ, лѣтописныхъ источниковъ. При составленіи этого свода Татищевъ, опять-таки, руководился требованіями времени. Первоначально онъ хотѣлъ дать историческое сочиненіе: "зачалъ,-- по его словамъ,-- историческимъ порядкомъ, сводя изъ разныхъ лѣтъ къ одному дѣлу, и нарѣчіемъ такимъ, какъ нынѣ наиболѣе въ книгахъ употребляемо, сочинятъ". Но затѣмъ, "разсудя, что у насъ изъ древнихъ манускриптовъ... до днесь ни одинъ не напечатанъ", что всѣ списки лѣтописей разнятся одинъ отъ другого, что большая частъ ихъ находится въ частныхъ рукахъ, "часто изъ рукъ въ руки переходятъ и сыскать послѣ неудобно", такъ что "ни на который, кромѣ находящихся въ постоянной государственной книгохранительницѣ и въ монастыряхъ, сослаться нельзя", что, поэтому, мѣнять въ нихъ "нарѣчія и порядка" нельзя, не рискуя подорвать довѣрія въ точности пересказа,-- ни всѣмъ этимъ причинамъ Татищевъ "разсудилъ за лучшее писать тѣмъ порядкомъ и нарѣчіемъ, каковые въ древнихъ находятся, собирая изъ всѣхъ полнѣйшее и обстоятельнѣйшее въ порядокъ лѣтъ, какъ они написали, не перемѣняя, ни убавливая изъ нихъ ничего". Черезъ двадцать лѣтъ послѣ начала работы этотъ трудъ былъ законченъ; въ 1739 году Татищевъ привезъ свою рукопись въ Петербургъ и передалъ ее Академіи наукъ на храненіе {Исторія Татищевскаго труда разсказана имъ самимъ въ "Предъизвѣщеніи" къ Исторіи россійской и въ главѣ о географіи вообще и о русской (I, стр. 507--510). Для дополненій см. Новыя извѣстія о В. И. Татищевѣ (прил. къ VI т. Зоѣ. Наукъ) П. Пекарскаго, гдѣ напечатанъ, между прочимъ, каталогъ библіотеки Татищева. Списбкъ источниковъ Татищева составленъ г. Сениговымъ, изслѣдованія etc., стр. 170--193. Къ сожалѣнію, авторъ не пытается выдѣлить источники, непосредственно извѣстные самому Татищеву, отъ такихъ, ссылки на которые заимствованы имъ изъ сочиненій второй руки: такимъ образомъ, вся ученость Байера, изслѣдованія котораго переведены въ Исторіи россійской Стрыйковскаго и др., смѣшаны съ ученостью Татищева, хотя отдѣлять то и другое было весьма нетрудно. О первоначальной редакціи 1739 г. см. у г. Сенигова, стр. 207 и слѣд. О ходѣ географическихъ работъ послѣ Петра см. Свекске: "Матеріалы для исторіи составленія атласа Росс. имперіи 1745 г." (прил. съ IX т. Зап. Акад. Наукъ).}. Но и послѣ того онъ не переставалъ работать надъ своею "исторіей". Такъ, онъ внесъ въ нее новые источники, и въ томъ числѣ знаменитую Іоакимовскую лѣтопись. По, главное, не встрѣтивъ сочувствія къ своему труду въ Петербургской академіи и подвергшись въ столицѣ даже нареканіямъ за свое религіозное и политическое вольнодумство, Татищевъ сталъ склоняться къ мысли -- перевести свою исторію на иностранный языкъ и издать гдѣ-нибудь за границей; онъ даже пробовалъ завести переговоры объ этомъ съ лондонскимъ королевскимъ обществомъ. Для этой цѣли онъ рѣшился перередактировать весь текстъ "исторіи": замѣнить непонятныя выраженія болѣе вразумительными, внести поясненія темныхъ мѣстъ,-- словомъ, говоря его словами, "всю ее въ настоящее нарѣчіе преложить" и "отъ разныхъ русскихъ исторій, яко Степенныхъ, Хронографовъ, Миней и Прологовъ изъяснить". Надъ этою второю редакціей и надъ продолженіемъ "исторіи" Татищевъ продолжалъ работать до самой смерти, не успѣвъ, все-таки, довести свой трудъ до предположеннаго конца и успѣвъ снабдить "примѣчаніями" только часть изготовленнаго текста (до 1238 г.). Послѣ смерти Татищева подлинныя рукописи его труда, за исключеніемъ нѣсколькихъ черновиковъ, погибли при пожарѣ его села, Грибанова, и Исторія россійская была напечатана по спискамъ {На сношенія съ лонд. обществомъ указалъ, кажется, впервые Шлецеръ (Вестеръ, I, рмт--рмд). На связь новой редакціи съ мыслью о переводѣ Исторіи указано въ "Предъизвѣщеніи". Двѣ части перваго тома изданы Миллеромъ въ Москвѣ 1768 и 1769 гг. подъ заглавіемъ: Исторія Россійская съ самыхъ древнѣйшихъ временъ неусыпными трудами черезъ тридцать лѣтъ собранная и описанная покойнымъ тайнымъ совѣтникомъ и астраханскимъ губернаторомъ В. Н. Татищевымъ. Второй томъ изданъ въ 1773 г.; третій -- въ 1774 г. имъ же; всѣ три -- по списку, подаренному сыномъ Татищева Московскому университету, а два послѣднія -- еще и по другому, болѣе исправному. Сличеніе печатнаго текста съ рукописями, хранящимися въ Моск. архивѣ мин. иностр. дѣлъ, произведенное г. Сениговымъ (стр. 237--262) показало, что неисправности списковъ, по которымъ печаталась Исторія, не такъ значительны, какъ думали, и что Миллеръ сдѣлалъ изданіе вполнѣ добросовѣстно, вопреки мнѣнію предъждущихъ историковъ. Печатаніе четвертаго тома (съ 1237 года) Миллеръ задержалъ, по его словамъ, вслѣдствіе повышенія типографскихъ цѣнъ въ Спб. академической и московской университетской типографіяхъ. Въ 1783 г. Екатерина II разрѣшила напечатать этотъ томъ въ одной изъ частныхъ типографій въ Петербургѣ, на свой счетъ. Первые листы успѣлъ прокорректировать еще самъ Миллеръ, въ томъ же году умершій; но въ свѣтъ вышла книга только въ началѣ 1784 г. (Пекарскій, стр. 49--53, 64--66). Наконецъ, пятый томъ (съ 1462 года) былъ найденъ въ 1833 г. Погодинымъ въ числѣ его собственныхъ рукописей я изданъ Обществомъ исторіи и древностей россійскихъ въ 1848 г. Какъ видно изъ текста итого тома, Татищевъ привелъ въ порядокъ свой матеріалъ до времени смерти Василія III; далѣе заготовленъ былъ, но не проредактированъ окончательно матеріалъ для царствованія Ивана Грознаго до 1558 года; остальныя 26 лѣтъ этого царствованія Татищевъ предполагалъ изложить по хранившемуся въ его библіотекѣ Житію царя Іоанна II, которое онъ приписывалъ митр. Макарію; повидимому, этотъ самый экземпляръ, размѣченный редакторскими помѣтками, попалъ потомъ въ число рукописей Румянцевскаго музея (Востоковъ, Опис., 362 стр.). Для времени Ѳедора Ивановича онъ помѣстилъ житіе Ѳедора, написанное патр. Іовомъ (напечатано въ V т. Исторіи). Наконецъ, и для дальнѣйшаго времени смуты и XVII в. встрѣчаемъ въ его библіотекѣ историческіе матеріалы (Пекарскій, стр. 58--60). Впрочемъ, дальше 1613 г. Татищевъ не думалъ идти, оставляя послѣдующее время "инымъ для сочиненія" (Предъизвѣщеніе, XXII). Изложеніе Исторіи россійской сдѣлано С. М. Соловьевымъ (Арх. ист.-юр. свѣд., стр. 17--35).}.
   Къ оцѣнкѣ научныхъ пріемовъ Татищева въ его "исторіи" намъ еще предстоитъ вернуться; теперь прибавимъ только, что, возникшая изъ жизненныхъ потребностей, эта исторія не составляла для автора главной жизненной задачи; ей онъ могъ посвятить только время свободное, отъ служебныхъ обязанностей; при частыхъ перемѣнахъ мѣста службы и рода служебной дѣятельности, такого времени у него оставалось, навѣрное, немного. Только что получивъ упомянутое выше порученіе "сочинять обстоятельную россійскую географію съ ландкартами", Татищевъ былъ отправленъ на Уралъ и о собираніи географическихъ свѣдѣній, по его собственнымъ словамъ, "болѣе не мыслилъ". Съ 1720 по начало 1722 г. онъ дѣятельно занимался устройствомъ уральскихъ горвыхъ заводовъ, половину 1722 г. потерялъ въ разъѣздахъ (въ Москву, Петербургъ и обратно на Уралъ), оправдываясь отъ обвиненій заводчика Демидова, затѣмъ до конца 1723 г. онъ опять объѣзжаетъ заводы, устраиваетъ школы, производить слѣдствіе о безпорядкахъ, ведетъ дѣловую переписку и т. д. Въ концѣ 172И г. онъ уже опятъ ѣдетъ въ Петербургъ и поступаетъ въ Сибирскій бергъ-амтъ. Вѣроятно, это было сравнительно удобное время для работы. Въ это время (1724 г.), по понужденію Петра, напомнившаго Татищеву о его проектахъ относительно русскаго "землемѣрія", Татищевъ, дѣйствительно, снова принимается за собираніе книгъ ("особенно до географіи принадлежащихъ исторій") и подыскиваніе переводчиковъ. Съ декабря 1724 по апрѣль 1726 г. мы видимъ Татищева въ Швеціи, исполняющимъ деликатное дипломатическое порученіе. Здѣсь онъ успѣваетъ завести знакомство со шведскими учеными, заказываетъ секретарю "коллегіи древностей" Біорнеру выборку изъ скандинавскихъ источниковъ и усвоиваетъ его ученое мнѣніе о приходѣ руссовъ въ Новгородъ изъ Финляндіи. Съ 1727 по 1734 г. Татищевъ -- членъ монетной конторы. Можно было бы думать, что его ученая работа сильно подвинулась за эти годы, но онъ самъ сообщаетъ намъ, что за все это время, оставивъ послѣ смерти Петра занятія географіей, онъ и для составленія исторіи "времени не имѣлъ", такъ что, за исключеніемъ покупки книгъ и знакомствъ съ учеными въ Швеціи, "все сіе время какъ географія, такъ и исторія лежали туне". Съ весны 1734 г. Татищева опять назначаютъ главнымъ начальникомъ заводовъ въ Перми и Сибири и опять начинаются для него постоянные разъѣзды и административныя хлопоты. Однако же, здѣсь онъ находитъ время "паки приняться за начатый трудъ", и о быстромъ ходѣ работы свидѣтельствуютъ, помимо разсылки вопросныхъ бланковъ и геодезистовъ по городамъ и провинціямъ Сибирской губерніи,-- "нѣсколько главъ" сибирской географіи, посланныя въ академію въ 1736 г. и лично доставленныя туда же въ 1739 г. ландкарты Сибири и первая редакція Россійской исторіи. Надо прибавить, что съ 1737 г. Татищевъ изъ Екатеринбурга и съ Урала былъ назначенъ на только что устраивавшуюся тогда военную окраину, въ непостроенный еще Оренбургъ, въ тылу котораго продолжали волноваться башкиры, а впереди котораго приходилось возиться съ покорившимися на половину киргизами и калмыками, дѣйствуя на нихъ поперемѣнно то "лаской", то "жесточью", какъ выражались наши администраторы XVII вѣка. Въ 1739 г. Татищевъ является въ Петербургъ съ объясненіями по поводу своей дипломатіи и съ рукописью своей исторіи въ первоначальной редакціи. Вмѣсто наградъ, на него сыплются жалобы и обвиненія, не совсѣмъ неосновательныя; его отставляютъ отъ службы, лишаютъ чиновъ, сажаютъ даже въ крѣпость. Этимъ неожиданныхъ гоненіемъ Татищевъ былъ обязанъ личному нерасположенію къ нему Бирона; вскорѣ послѣ паденія Бирона правительство такъ же быстро, даже не исполнивъ надъ Татищевымъ судебнаго приговора, возвращаетъ ему прежнее положеніе и немедленно посылаетъ его въ Царицынъ успокоивать калмыковъ. Съ осени 1741 г. Татищевъ вступаетъ въ управленіе Астраханскою губерніей и остается тамъ, погруженный въ хлопоты по внутренней администраціи и по сношеніямъ съ инородцами, до 1745 г.; продолжая здѣсь работы надъ исторіей, онъ не забываетъ слѣдить и за съемками и составленіемъ ландкартъ. Въ 1745 г., по новымъ жалобамъ, Татищевъ былъ опять отставленъ и посланъ, для излѣченія болѣзни, въ деревню, гдѣ и прожилъ послѣднія 5 лѣтъ своей жизни. За это время, оставивъ всѣ другія занятія, онъ отдался исключительно исторіи {Біографическія свѣдѣнія о Татищевѣ см. у Н. А. Попова: "Татищевъ и его время", М., 1861 г., и К. Н. Бестужева-Рюмина: "Біографіи и характеристики". Спб., 1882. О службѣ въ Оренбургѣ см. также В. Н. Витевскаго: "И. И. Неплюевъ и Оренб. край до 1758 г.". Казань, вып. 1--3, 1889--91 г.}. Припоминая весь этотъ послужной списокъ перваго русскаго историка, мы видимъ, что изъ тѣхъ "тридцати лѣтъ", въ теченіе которыхъ, согласно заглавію Миллера, составлялась Исторія россійская, надо сдѣлать значительные вычеты. Татищевъ не имѣлъ бы времени сдѣлаться спеціальнымъ ученымъ по русской исторіи, если бы даже и имѣлъ для этого надлежащую предварительную подготовку. За то, въ его историческихъ работахъ, какъ мы не разъ замѣчали, нельзя не цѣнить одного: жизненнаго отношенія къ вопросамъ науки и связанной съ этимъ широты ученаго кругозора. Неподготовленный ни въ какому спеціальному отдѣлу, Татищевъ тѣмъ свободнѣе схватываетъ цѣлое и всюду вноситъ въ объясненія прошлаго свой личный жизненный опытъ: какой-нибудь хорошо знакомый ему обычай судейской практики или свѣжее воспоминаніе о нравахъ того XVII вѣка, концу котораго принадлежитъ его дѣтство и юношество, даютъ ему возможность понять жизненный смыслъ нашего московскаго законодательства; личное знакомство съ инородцами уясняетъ ему, какъ увидимъ, нашу древнюю этнографію, а въ ихъ живомъ языкѣ онъ ищетъ объясненія древнихъ именъ и географическихъ названій. Эта-то связь настоящаго съ прошлымъ объясняетъ намъ, почему самыя тяжелыя занятія по службѣ не только не отвлекаютъ Татищева отъ его основной задачи, но, напротивъ, расширяютъ и углубляютъ пониманіе имъ этой задачи. Здѣсь, конечно, надо искать и секрета того равномѣрнаго вниманія и одинаковаго усердія, съ какими Татищевъ хлопочетъ и о собираніи русскихъ лѣтописей, и о выборкѣ изъ сѣверныхъ писателей, и о переводѣ изъ классиковъ всего, относящагося къ Россіи, и объ учрежденіи училища восточныхъ языковъ для подготовки къ занятіямъ русской исторіей, и о геодезическихъ съемкахъ для географическаго атласа: все это одинаково необходимо, потому что все это одинаково служитъ для объясненія единаго жизненнаго итога, въ которомъ сливаются географія и этнографія, прошлое и настоящее.
   Какъ Татищевъ весь вылился въ своемъ трудѣ, такъ, наоборотъ, Ломоносова въ его Древней россійской исторіи мы вовсе не узнаемъ. Другое время -- другіе люди, или точнѣе и прежніе люди должны служить для новаго употребленія. Петровскій типъ просвѣщеннаго человѣка, дѣльца и практика, былъ слишкомъ тяжелъ и грубъ для времени Елизаветы. Императрица и ея окружающіе были, правда, не менѣе, если только не болѣе далеки отъ цивилизующаго вліянія западной школы и литературы; но они съ охотой перенимали красивыя декораціи западной культуры и усвоивали себѣ европейскія увеселенія. Веселиться во время Петра -- значило напиться до безчувствія въ наполненной табачнымъ дымомъ комнатѣ; веселиться во время Елизаветы -- значило, подъ опасеніемъ денежнаго штрафа, присутствовать на придворномъ спектаклѣ. Вино и табакъ уступили мѣсто картамъ и театру, баламъ и маскарадамъ. Дворъ Елизаветы представлялъ одно изъ тѣхъ неуклюжихъ и неудачныхъ подражаній версальскому, какими полна была Европа въ срединѣ XVIII вѣка. Дворецъ въ стилѣ поздняго ренессанса, со штукатурными подражаніями мрамору, при дворцѣ паркъ, въ паркѣ пруды и фонтаны, "люстгаузы", декоративно-аляповатые Аполлоны и Венеры, во дворцѣ неумолкаемый праздникъ съ замысловатыми эмблематическими и миѳологическими затѣями,-- все это было обязательно для послѣдняго владѣт