Мордовцев Даниил Лукич
Наносная беда

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Историческая повесть времени чумы на Москве

Мордовцев Даниил Лукич

Наносная беда

Историческая повесть времени чумы на Москве

ОГЛАВЛЕНИЕ:

Часть первая

   I. Кагульская цыганка
   II. "Она, анафемская, летает..."
   III. Карантин. Бегство Заброди
   IV. "Моровой манифест"
   V. Локон мертвеца
   VI. "Чума по Москве ходит"
   VII. Еропкин и Амвросий
   VIII. "Девочка забрала себе в голову"
   IX. Сказание о "пифике". Встреча
   X. Смерть грешников люта!

Часть вторая

   I. Гроза надвигается
   II. "Богородицу грабят!"
   III. Убиение Амвросия
   IV. Усмирение "Богородицыных ратничков"
   V. Небывалый манифест
   VI. Конец чумы
   

Часть первая
I. КАГУЛЬСКАЯ ЦЫГАНКА

   Весною 1770 года отряды русских войск после жарких победных схваток под начальством генерала фон Штофельна с передовыми турецкими отрядами в окрестностях Кагула и Галаца двигались по распоряжению главнокомандующего графа Румянцева-Задунайского вдоль правого берега Прута к Яссам.
   Несмотря на то, что это было еще в начале мая, дни стояли знойные. От утра до ночи раскаленное солнце, утомительно медленно двигаясь по голубому, такому же, по-видимому, знойному небу, ни разу вот уже несколько дней не встречало на нем ни одного облачка, которое могло бы заслонить собою хоть на час это безжалостное, раскаленное Богом добела и брошенное над томящеюся от зноя землею неотразимое ядро. Степь -- голая, серая, выжженная солнцем, словно проклятая Богом пустыня, не дает ни тени для освежения наболевшей от жару головы, ни влаги, чтобы промочить пересохшее, как и эта безжалостная степь, горло. Прут отошел далеко в сторону, словно бы и ему опостылела эта серая, мертвая пустыня, и не на чем отдохнуть утомленному однообразием глазу, не на чем остановиться притупленному вниманию. Медленно и нестройно, словно после поражения, плетутся отряды в этом пекле, в "вавилонской пещи огненной", как обозвал с досады эту знойную степь отец Сила, полковой священник Азовского полка.
   Отец-иерей лежит в фургоне, вместе с обозом, следующим за отрядами, и от времени до времени высовывает из своего колесного шалаша всклокоченную бороду и заспанные глаза, чтобы в сотый раз удостовериться, что нет впереди ни воды, ни лесу.
   -- И впрямь пустыня Аравийская, -- ворчит он, пряча голову под навес кибитки.
   Солдаты, большею частью босиком, с казенными башмаками и ранцами за спиной, медленно идут там кучками, словно овцы, там врассыпную, как дудаки в степи, и редко-редко перекидываются то остротами, то крепким словом, то руганью на жарынь и другими замечаниями критического свойства. Обозные лошади немилосердно фыркают, отбиваясь от мух, слепней и оводов. Едва влекомые усталыми артиллерийскими конями медные пушки до того накалены, что к ним боятся дотрагиваться утомленные солдатики. И пехота и конница, животные и люди, даже полковая косматая собачка Малашка, -- все это чувствует на себе тягость знойного перехода.
   -- Что, "хохли -- все подохли", тепло? -- спрашивает загорелый, веснушчатый, с красными бровями и рыжими ресницами юркий солдатик своего мешковатого товарища с черным как голенище лицом.
   -- Э! До чертова батька тепло.
   -- А пить небось хочешь?
   -- Ще б не хотить! Аж шкура болит.
   -- Квасу бы, поди? А?
   Товарищ молчит, насупился, сопит и шагает.
   -- С ледком бы кваску? А, хохли, ладно бы чу?
   Молчит "хохли" на такую неуместную шутку. Напоминать о квасе со льдом в этом пекле, да это нож острый!
   -- А ты язык высунь, полегшает.
   -- Да замовчи ты, собачий сын! -- сердится хохол.
   -- Я толком тебе говорю, высунь... Вон видишь, Малашка поумней тебя, высунула небось.
   Собака, услыхав свое имя, подбежала к солдатам, махнула хвостом в знак внимания.
   -- Видишь, -- продолжал рыжий, указывая на собаку, -- она высунет язык, слюни у нее текут... Ну, ей и квасу не надо...
   Мешковатый хохол хотел сплюнуть с досады, но во рту не оказалось даже слюны.
   -- Тьфу ты, черт! От бисова туречина!
   -- А ты пулю в рот положь, это помогает.
   -- Яку пулю?
   -- Да вот яку.
   И рыжий, вынув изо рта пулю, показал ее хохлу. Собака тоже любопытствовала узнать, что там такое, не съедобное ли...
   -- Что, Маланья, и тебе пулю дать? -- продолжал рыжий. -- Да ты, сучья дочь, проглотишь ее, а пуля-то казенная. А ты вот что, хохли, слушай меня: положь пулю в рот, она сок даст.
   -- Что ты брешешь?
   -- Пес брешет, а не я... Эдак старые солдаты завсегда делают: коли пересохло во рту, бери пулю... В ей, братец ты мой, вода есть; вот она штука-то какая...
   Где-то позади, в обозе, поет чья-то протяжная песня:
   Вылетала голубица на долину,
   Выроняла сизы перья на травину...
   В это время в передних отрядах послышались радостные возгласы. Они переходили от группы к группе.
   -- Что там? Уж не турки ли?
   -- Вода! Вода-матушка, братцы!
   -- Видро выпью, -- сурово пробормотал оживившийся хохол.
   Маланья, видя общую радость, визжала от счастья, перебегая от одного солдата к другому. Лошади ржали. Отец Сила торопливо рылся в фургоне, ища дорожный баклажек.
   -- Яко слепь на источники водные стремится, радуясь, -- бормотал он.
   Скоро сделали привал на берегу Прута. Везде стоял гул невообразимый. Солдаты и лошади торопились к воде, последние бились, рвались из упряжи. Маланья чуть ли не первою забралась в воду и, налакавшись всласть и выкупавшись, неистово лаяла, цепляясь за морду лошади, которая торопилась к воде. Походная жизнь научила умную собаку некоторым кавалерийским приемам: она знала, что солдаты не позволяют лошадям пить воду тотчас после похода, пока они не остыли, и продувная собачонка не пускала лошадь к воде...
   -- Держи ее, держи, Маланья! -- подзадоривал рыжий, стоя на карачках и смачивая водой свою рудую голову.
   Хохол, исполнив обещание, выпил чуть ли не целое ведро воды, и мыл свои усталые ноги. Другие солдаты купались. Отец Сила, стоя на берегу в одном подряснике, рассуждал сам с собой:
   -- Се вода, что возбраняет мне купаться?
   Место для привала было великолепное. Ровный, несколько обрывистый к реке берег Прута местами покрыт был прошлогодним пересохшим камышом, сквозь который проросли стебли нового, зеленого и заглушали эту отжившую старость. Кое-где торчали, словно горбатые и неуклюжие старухи, толстые, дуплястые стволы ивняка-тополя, с тонкими, словно не им принадлежащими и врозь раскинутыми ветвями, на которых уже висели солдатские ранцы, наскоро вымытые рубахи, плохо вымытые портянки и запыленные башмаки. Там-сям уже курился дымок, то солдаты развели огни, чтобы сварить себе каши, у кого была крупа, или смастерить сухарные щи с диким щавелем, росшим по берегу. По временам, в общем гуле голосов и лошадиного ржанья слышался звонкий голос полковой Маланьи, которая гонялась уже в камышах за молодыми утиными выводками...
   Полковому начальству успели разбить палатки, и там между офицерами шли оживленные толки о войне, об удачных поисках за турецкими отрядами. Упоминались имена Румянцева, Суворова, Орлова...
   -- Помогли бы нам черногорцы с той стороны да сербы, так мы бы и до Константинополя дошли, -- говорил полковник фон Шталь, сухопарый немец с холодными глазами.
   -- Матушка-императрица писала графу: "Подожгла-де я турецкую империю с четырех концов"... Загорится ли только? -- заметил генерал фон Штофельн.
   -- Как солома вспыхнет, ваше превосходительство, -- бойко отвечал молодой белокурый офицер. -- У нашей государыни рука легкая... Да и чума нам поможет...
   -- Так-то так, молодой человек, -- задумчиво возразил фон Штофельн, только чума, государь мой, опасный союзник...
   -- К нам она не пристанет... Она больше любит азиатов...
   -- Дай-то Бог...
   Недалеко от генеральской палатки, у самого берега реки, на небольшом коврике, разостланном под тенью старого тополя, сидели три молоденьких сержанта. Один из них, прислонившись спиной к стволу дерева и подперев голову руками, сидел молча, а двое других, покуривая трубки, изредка перекидывались замечаниями, видимо, наслаждаясь отдыхом.
   -- Да что ты, Саша, такой скучный? -- спросил один из них, сильный брюнет с серыми глазами, обращаясь к тому, который молчал, склонив голову на руки. -- Все об невесте тоскуешь?
   -- Не знаю, так, тоска какая-то, -- отвечал тот, не поднимая своей белокурой курчавой головы.
   -- Ну, вот еще! Так напустил на себя...
   -- Нет, не напустил... А мне что-то страшно.
   -- Чего же страшно? Турок здесь нет, да ты и не из трусливого десятка.
   -- Я и сам не знаю. Но такая тоска, такая смертная тоска, что хоть утопиться, так впору...
   А в обозе, позади артиллерии, опять поет заунывная, тоскливая песня:
   Заной, заной, сердечушко -- эх, ретивенькое!
   Кормил-поил красну девку -- эх, и прочил за себя!
   Досталась моя любушка -- эх, иному, не мне,
   Эх, что иному, не мне -- лакею-свинье...
   Молодые люди засмеялись. Не смеялся только тот, который говорил, что его сосет тоска.
   -- Еще бы! Кормил-поил, а она досталась свинье-холую, -- заметил другой сержант с непомерно широкими плечами. -- Ну, а твоя Лариса тебе и достанется... О чем же тосковать?
   -- Я сам не знаю, но это вот уж несколько дней... С той самой ночи, как мы языка добывали под Кагулом... У меня из ума нейдет старая цыганка...
   -- Какая цыганка?
   Тот, к которому относился этот вопрос, сначала как бы что-то припоминал, безмолвно глядя в далекое пространство, открывающееся за Прутом, а потом, приложив ладони к вискам и крепко сжав голову, со вздохом заговорил:
   -- Я уж думаю, что она испортила меня. Я вам не говорил об этом... А вот как было дело: казаки выследили цыгана, который ночью пробирался через нашу цепь, и донесли об этом полковнику. Полковник тотчас же послал меня с тремя казаками достать этого цыгана. Ночь была темная, зги не видать... Тихо кругом, так тихо, что слышно, как сердце у тебя стучит под кафтаном... Ползком мы пробрались к цыганскому табору -- там все спали... Один шалаш стоял далеко на отшибе, у овражка, и там светился огонек... В овражке лежал наш сторожевой казак... Из овражка мы и подобрались к шалашу... Цыган только что собирался уходить, должно быть, к туркам, к Кагулу, как мы повалили его, связали и заклепали ему рот... В этот момент из шалаша выползла цыганка, схватила было меня за руку, но я наставил ей кинжал в грудь... Я зажал ей рот и втащил в шалаш... Там и ее связали... А она, проклятая ведьма, припала к моей рук