Надеждин Николай Иванович
Северо-Западный край Империи в прежнем и настоящем виде

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Н.И. НАДЕЖДИН

СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ КРАЙ ИМПЕРИИ, В ПРЕЖНЕМ И В НАСТОЯЩЕМ ВИДЕ

   

СТАТЬЯ I.

   Новое разграничение, дарованное Северо-Западным губерниям, изменило вид края, который, в единстве обширного состава великой Империи, имеет относительную целость, запечатленную резкими отличительными особенностями в отношениях: географическом, этнографическом и историческом.
   В отношении географическом, прежде бывшие губернии: Виленская, Минская и Гродненская, со включением области Белостокской, занимая в северо-западном углу Империи обширное пространство во 170000 квадр. вёрст, связываются между собою тем, что расположены по черте раздела вод, увлекаемых с одной стороны в Балтику системами Западной Двины, Немана и Вислы, с другой -- в Чёрное Море колоссальным бассейном Днепровским. Черта эта, из юго-западной оконечности бывшей Гродненской губернии, где источники Припяти, одной из главнейших побочных рек Днепра, зарождаются в соседстве Западного Буга, важнейшего притока Вислы, идёт в постоянном направлении на северо-восток, вдоль всей Гродненской и поперёк Виленской губерний в прежнем их составе, до северо-восточной оконечности бывшей губернии Минской, где отделяет воды, уносимые в Днепр Восточной Березиной, от вод, поглощаемых Западною Двиною. Не отличаясь резкой выпуклостью поверхности, она не полагает и существенного различия между обоими своими склонами, из которых северо-западный простирается непрерывною покатостью вплоть до самой Балтики, юго-восточный также ровно и гладко опускается до погружения в глубокую долину Припяти. Всё это пространство имеет один общий геологический характер, обнаруживающий всюду ясные признаки позднего "намывного" происхождения почвы. Водораздельная черта, составляющая, можно сказать, поперечную ось образуемого им длинного овала, отличает себя несколько тем, что представляет грунт более просохлый, и потому больше плотный и твёрдый, впрочем, состоящий преимущественно из песков, нередко высыпающихся значительными буграми [1]. Зато оба склона её состоят из песчано-глинистых равнин, до того проникнутых влагою, что Наполеон, с горькой, но тем не менее верной иронией, имел полное право признать здесь грязь "пятою стихиею". Это мир трясин и болот, которые, особенно в юго-восточной, более низменной, половине края, разливаются нередко целыми огромными потоками. Там, где суша успела более затянуться, влага скопилась в бесчисленное множество бочагов и озёр, которыми край изобилует преимущественно в своей северо-западной половине [2]. Само собою разумеется, что такое чрезмерное богатство влажности, от которого не без вероятности производится и наименование большей части края "Литвой", что на языке туземцев означает "дождь и сырость" [3], должно быть, сколько с одной стороны причиною, столько с другой и следствием равно непомерного богатства лесов, покрывающих весь край дремучими, непроходимыми пущами: свойство, в свою очередь, даровавшее стране имя "Полесья", или по-старинному "Древлянской Земли", под которым преимущественно разумеется юго-восточная, наиболее зарощенная, половина края [4]. В этой общей однообразной физиономии, изъятие составляют берега Немана, поднимающиеся, особенно вокруг Гродна, довольно значительными цепями гор мелового образования. Отличаются также принадлежности Западно-Бужского бассейна, которые, преимущественно в пределах бывшей области Белостокской, устилаются инде пластами известняка и шпата, даже местами засеяны зёрнами кремней, сердоликов, агатов, яшмы, порфира и гранита, без сомнения, ведущих свой род с Карпата. Впрочем, гранитные обломки, вероятно, другого, северного, происхождения, нередко в довольно больших массах серого и красного цветов попадаются местами и в пределах бывшей Виленской губернии, зарытые под сугробами песков. Также встречаются иногда пуддинги с кристаллами и разноцветным кварцем, похожие на драгоценные каменья; многочисленные окаменелые остатки морских животных, мадрепориты, миллепориты, тубиннопориты, в том числе особый род редких кораллов, известных под именем Готландских; наконец, заветный плод берегов Балтики, таинственный янтарь. Сверх того, по мере приближения к каменистому ложу Западной Двины, почва, скрепляясь более и более, уплотняется до форм глины и гипса, годных на штукатурку и на гончарное дело. Затем, единственную геологическую роскошь края составляют: турф, которым изобилуют многие из туземных болот, и более или менее обширные полосы чернозёма, рассеянные посреди песков и топей отрадными, благодетельными оазисами. Таково естественное образование и свойство страны, в главных чертах, очевидно, представляющей общей характер Балтийского Поморья, этого обширного болота, простирающегося через всю Северную Европу, почти на 30 градусов долготы, от Кале до Финского Залива.
   
   Весьма натурально, что при таком неприветном и негостеприимном устройстве край этот не мог быть привлекателен для людей, и потому должен был заселяться медленно. Кто были первые пришельцы, углубившиеся в непроходимую чащу здешних лесов, достоверно неизвестно. Можно только с вероятностью предполагать, что это были передовые обширного племени Чудского, которое со времён, недоступных воспоминаниям истории, начало с высот Урала рассеиваться по неизмеримым равнинам Северо-Восточной Европы. К нему, кажется, принадлежали Тацитовы Фенны и Эстии, помещавшиеся на крайней известной тогда черте янтарного побережья Балтики. Впрочем, это первоначальное население едва ли проникало далеко вглубь средоземья, кроме разве по главным рекам, единственным вождям пришельцев во времена первобытные. Оттого оно и не имело прочного, существенного влияния на этнографическую физиономию края [5].
   С первыми лучами достоверной истории является здесь туземным особый, примечательный народ, с разными местными наименованиями, которые все наконец слились в одно общее, вероятно, географического происхождения, имя "Литовцев" или, по-старинному, "Литвинов". Имя это, в своей первобытной географической форме "Литвы", в первый раз стало слышно не прежде XI века [6]. Но народ, при котором оно сохраняется доныне, без сомнения, пришёл сюда гораздо раньше. Учёные истощили все усилия, чтобы определить его происхождение; и, по обыкновению, кончили тем, что разбились на решительно противоположные, друг друга уничтожающие партии. Благонадёжнейшим указателем в этом тёмном деле должен быть, конечно, язык народа; а он представляет странную смесь, составленную, как и земля, которая им оглашается, из разнородных наносов. В языке Литовском очевидно лексическое присутствие всех сопредельных языков: Чудского, Тевтонского и, в особенности, Славянского [7]. Это отчасти оправдывает тех, которые и самый народ Литовский признают не самостоятельным племенем, а выродком, образовавшимся из смешения Чуди, Тевтонов и Славян; с другой стороны, даёт благовидность и тому мнению, которое предпочитает видеть в Литовцах искажённую отрасль одного коренного племени Славянского [8].
   Впрочем, равно явственное присутствие иной, отдалённейшей географически стихии, именно Цельто-Латинской, присутствие преимущественно обнаруживающееся в синтаксической ткани языка Литовского, представляет весьма важное свидетельство в пользу туземных преданий о колонизации края с юга Европы, и именно из Италии: преданий, очевидно баснословных в подробностях, но могущих иметь связь с исторически известным движением Герулов на Север Европы в конце V века [9]. Как бы то ни было, Литовцы, с тех пор как показываются в истории, являются распространёнными на юго-восточном побережье Балтики от Фриш-Гаффа до Рижского Залива, наполняя бассейны Прегеля, Немана, Виндавы и Западной Двины, с обеими Аа, Курляндскою и Ливонскою. Наша древнейшая летопись знала их, в начала XII века, под четырьмя областными наименованиями: собственно Литвы, Зимголы, Корси и Летголы. "Зимгола", очевидно, была не что иное, как латинская Semigallia и Samogitia, немецкая Sammland и Schamaiten, польская Zmudz, происходящая от литовского "Shamaite" или "Ziemaiten", что означает вообще "низменность, удолье": так называется и доныне большая часть прежде бывшей губернии Виленской. "Корсью", без сомнения, означалась нынешняя Курляндия, по-латышски "Kur-Semme", с присовокуплением северо-восточного угла Пруссии, конечно, до той болотистой заводи, которою поглощается Неман и которая до сих пор носит название Куриш-(Курского)-Гаффа. Имя "Летголы" явно принадлежит земле Латышей, по-латини Lettia и Lettonia, по-немецки Lettland, по-туземному "Lateechou -- Semme", ныне заключающейся в пределах губернии Лифляндской, Витебской и даже отчасти Псковской. Затем, собственно под "Литвой" разумелись северные пределы бывших губерний Минской и Гродненской с областью Белостокскою, куда относились также и нынешняя Августовская Губерния Царства Польского с юго-восточною оконечностью Пруссии, жители которых известны были ещё под местными именами Галиндов, Судинов, Ятвягов, и другими многими. В тех же самых границах рассеяны и теперь остатки народа Литовского [10], сохранившего из всех своих прежних различий только два главные оттенка, обозначаемые двумя главными наречиями языка: Латышским и Жмудским. Это последнее наречие, которое называется также "Литовским" по преимуществу, есть господствующее в крае, о котором идёт теперь речь [11].
   Впрочем, собственно в "Литве" им говорят уже очень не многие, и именно: одно селение в уезде Вилейском, принадлежавшем доселе к губернии Минской; несколько сёл в уездах Новогрудском и Слонимском прежде-бывшей губернии Гродненской; также некоторые сёла в Сокольском уезде упразднённой теперь Белостокской области. Главное местопребывание отличающегося им поколения составляет Самогития или земля Жмудская, заключающаяся в пределах бывшей губернии Виленской. Число всех принадлежащих к нему туземцев в рассматриваемом теперь крае, а следовательно, и во всей Российской Империи, может простираться в самом большем размере -- до миллиона [12].
   Неизвестно, с которого времени, но бесспорно издревле, ещё во мраках пред-исторических, народ Литовский получил здесь в соседи и в соперники великое племя Русское. Можно думать, что Руссы начали проникать сюда позднее Литовцев, основываясь на том, что при первом совместном появлении тех и других в истории, Литовцы являются данниками Руссов: это бывает обыкновенно следствием завоевательного вторжения могущественных пришельцев. Как бы то ни было, наша древняя летопись упоминает о поколениях неоспоримо Славянских, и притом конечно не иного племени, как Русского, которые, под именами Древлян, Дреговичей и Полочан, уже в X веке имели оседлые жилища в нынешнем Полесье, на окраинах губерний Гродненской и Минской. Вероятно, и вглубь их они простирались довольно далеко, по рекам, принадлежащим к бассейнам Днепра и Буга. Это доказывается географическою номенклатурою края, являющеюся в XI веке, на первых страницах туземной истории, с очевидными признаками происхождения Русского [13]. Самый Неман, и собственным своим именем, и именами главнейших притоков, изобличает также присутствие стихии Славянской, проникнувшей сюда до времён исторических; и эта стихия была конечно не иная, как Русская, оставившая по себе неизгладимый след в существующем доселе наименовании одного из Неманских устьев "Русью" [14]. Впрочем, достоверно известно, что в XVI веке народонаселение с языком и обычаями чисто Русскими находилось даже и за Неманом, в пределах нынешней Пруссии [15]. Много было в последствии обстоятельств, не только препятствовавших распространению, но и положительно действовавших на искоренение в здешнем крае элемента Русского. При всём том, он составляет доныне большинство туземного населения, почти исключительно господствуя в юго-восточной половине края, то есть в губерниях Минской и Гродненской по прежнему составу, равно -- как в большей части бывшей области Белостокской и в южных уездах прежней губернии Виленской. Коротко сказать: вся здешняя населённость Славянская, за исключением горсти Поляков, занимающих самую малую частицу упразднённой Белостокской области в уезде Сокольском, есть чисто Русская, принадлежащая к так называемому Белорусскому поколению, тому самому, из которого составляется основное население губернии Могилёвской и большею частью Витебской, даже отчасти Смоленской и Черниговской. Это было причиною, что и во время владычества Польского, так враждебного всему Русскому, вся почти губерния Минская в прежнем объёме постоянно причислялась к Белой Руси: Rus Biala, Alba Russia; да и те уезды Минской губернии, которые составляли изъятие, именно расположенные в Полесье, с сопредельными уездами бывшей губернии Гродненской, назывались также Русью, только со странным прозвищем Чёрной: Rus Czarna, Nigra Russia [16]. И теперь ещё население Русское в здешнем крае простирается более чем до полутора миллиона, следовательно, почти вдвое против Литовцев, которых имя, благодаря частью прихоти случая, частью насилию произвола, приросло было ко всему краю, и теперь ещё, по крайней мере, для некоторых староверов, продолжает упорно при нём держаться  [17].
   Таким образом, этнографическая физиономия края, о котором идёт дело, отличается двойственностью хотя и не совсем противоположных, однако весьма различных народностей: Литовской и Русской. В рассуждении гражданственности, народность Литовская до сих пор стоит гораздо ниже, чем Русская. Здешний Литвин уступает даже своему единоплеменнику Латышу во всех отношениях. Христианство, принятое и сохраняемое им в форме католичества, не освободило его от невежества и суеверия времён первобытных. Чуждый почти совершенно умственного образования, он недалеко ушёл и на поприще житейского благоустройства. Вообще живёт он крайне бедно и неопрятно, в курной, грязной лачуге: весь наряд его состоит часто из куска голой овчины и грубых лаптей; в своих домашних орудиях и утварях, он обходится вовсе почти без железа; сбруей довольствуется мочальною и лыковою. Собственно Жмудин или Самогитец держит себя несколько лучше; но зато он гораздо невежественнее и суевернее Литвина. Нет никакого сравнения между Литовцами и Белоруссами; хотя надо сознаться, что и эти последние, особенно в здешнем крае, вследствие разных неблагоприятных обстоятельств, весьма далеко отстали от своих братьев, даже Малоруссов, не только Великороссиян.
   Было, однако ж, время, когда стихия Русская, по-видимому, уступала здесь первенство стихии Литовской. Явление странное, до сих пор составляющее неразрешённую загадку в истории! Как могло случиться, что народ, не достигший и теперь ещё совершеннолетия, назад тому несколько веков возобладал над нацией, издревле имевшей перед ним во всех отношениях решительное преимущество?
   Думать, что племя Литовское находится ныне в состоянии упадка, что прежде было оно могучее и богаче жизнью, значит или чрезмерное легковерие к басням, или намеренное, обдуманное упорство против истины. Несомненная, документальная история знает Литовцев не иначе, как дикарями. Звероловство было их единственным промыслом во времена язычества, состоявшего в самом грубом фетишизме, именно в обоготворении змей. Древнейшие города их, Вилькомир и Киернов, по свидетельству самых туземных сказок, были воздвигнуты пришельцами [18]. Есть предание, что в языческой Литве существовала могущественная иерархия, под верховным начальством таинственного Криве-Кривейто, имевшего свой первосвященнический престол в Ромове. Но и мифология Литовская, в которой главную роль играет Перкунас, очевидно, Перун [19], окружённый Зничем, Свенторогом, Земенником, Купалом, и самое имя Криве-Кривейто, так созвучное с наименованием Кривичей, поколения Славяно-Русского, дают основательный повод к заключению, что эта иерархия была также здесь не своя, но пришлая. Красноречивейшим выражением древнего самобытного состояния народности Литвинов было то, что они, с XI до XIII века, платили дань Русским -- шкурами, лыками и банными вениками! [20]
   Между тем, элемент Русский, с самого начала истории, является здесь если не с яркими успехами, то, по крайней мере, с положительным сочувствием, с живыми порывами к цивилизации. Во глубину туземных лесов и болот, он проникал с двух сторон, двумя путеводительными перешейками: во-первых, с северо-востока, между Западной Двины и Днепра; во-вторых, с юго-запада, между Припяти и Западного Буга. Там, уже в X веке существовало могущественное княжество Полоцко-Русское, простиравшееся, по меньшей мере, на всю губернию Минскую в её прежнем составе. Здесь, большая часть бывшей губернии Гродненской, с началом XI века, находилась в пределах обширной монархии Киево-Русской, составляя принадлежность уделов Волынских. С господством потомков С. Владимира, с той и с другой стороны начала водворяться здесь быстро и успешно цивилизация: размножились города; затеплились искры христианства [21]. К сожалению, в наших древних летописях история княжества Полоцкого прикрыта каким-то странным, едва ли не умышленным молчанием. Достопримечательная эпоха Всеслава, когда Полоцк сбирался стать средоточием всей земли Русской, грозил подавить собой и Киев и Новгород, была вместе блистательнейшею эпохою торжества Русских в Литве; но это свидетельствует только народная сага, сохранённая для нас известным "Словом о Полку Игореве". Княжества Волынские, впоследствии вошедшие в состав могущественной державы Галицкой, были в этом отношении несколько счастливее. О влиянии начала Русского на Литву чрез их посредство, сохранилось довольно воспоминаний и в летописях. Известно, что знаменитый князь Роман, гроза Ляхов и Угров, впрягал диких Литвинов в плуг и орал ими землю. Сын Романов, предприимчивый Даниил, чтобы возложить на себя венец "первого царя всей Руси", не нашёл приличнее места, как столицу древней Подляхии, Дрогичин, ныне упразднённый городок бывшей области Белостокской. В таких тесных связях находился рассматриваемый теперь край с общим историческим развитием могучей народности Русской во времена древние.
   Но, к несчастью, юная жизнь Руси, так быстро и успешно раздвигаясь во внешнем объёме, с тем вместе изнуряла себя внутренно междоусобным соперничеством бесчисленных уделов. В этом пагубном разладе с самой собою, постигла её грозная буря Монгольская. Тогда расширительная сила её натурально должна была сократиться. И тут-то во глубине лесов и болот Литовских обнаружилось то особенное движение, которое имени Литвы неожиданно сообщило историческую значительность.
   Принято и принимается до сих пор историками, что внезапное восстание Литовцев было сколько с одной стороны вызвано крайним ослабением сил Русских, столько, с другой, вынуждено тяжкою бедою, неожиданно обрушившеюся на них с Запада, в лице Рыцарей Немецких. В самом деле, два губительные полчища, в виде двух Орденов, Тевтонического и Меченосного, возмутили вдруг дикий покой их кровавою проповедью, возвещавшею им, во имя Евангелия, или конечное истребление или безусловное рабство. Оба они сомкнулись вскоре в одну непреодолимую силу. Бедным дикарям не оставалось другого спасения, кроме бегства. И вот они ринулись стремглав на Русь, которая в то самое время была постигнута не меньше губительным нашествием Монгольским; и потому не могла представить им должного сопротивления [22]. Роли тотчас же разменялись. Данники превратились в господ. Земля Русская стала землёй Литовской. Так обыкновенно изъясняется переворот, раздробивший было на целые веки пространство, издревле начавшее проникаться одною жизнью: жизнью Русскою!
   Но полно, так ли это было действительно? Роман сплетён довольно искусно; но он находится в явном противоречии со всеми вещественными фактами, которых неподдельное свидетельство бесконечно достовернее всякой молвы, даже всякого документа, скреплённого всевозможными официальными ручательствами. Мнимое восстание Литовское не отозвалось никакими существенными переменами в самой Литве. Элемент Русский остался здесь неприкосновенным. В самую блистательную эпоху нового периода, который слывёт в истории Литовским, край сохранял физиономию вполне Русскую; в нём господствовало, как и прежде, всё Русское: и нравы, и язык, и вера. Народность собственно Литовская не подвинулась ни на шаг вперёд, осталась в прежней дикости и ничтожности. Торжество принадлежало только имени, но не народу Литовскому.
   Что ж бы могло всё это значить? Без сомнения, то, что здесь и не произошло ничего нового, ничего особенного, кроме только перемены в княжеской династии. Так называемый период Литовский был, в сущности, не иное что, как период князей, не принадлежавших к роду С. Владимира, роду, с которым жизнь Русская, с самых первых минут своего исторического развития, слилась нераздельно, так что без него в собственных своих глазах переставала быть Русскою. В начале XIII века потомство С. Владимира исчезло с Русского Северо-Запада. И вот вся разгадка переворота, известного в истории под именем восстания и владычества Литовского.
   В туземных сказаниях Литовских находится длинный ряд имён мелких князьков, владычествовавших в Литве с XI века, которые все по прямой линии производятся от баснословного Палемона, вождя колонистов, пришедших сюда из Италии. Эти имена большею частью носят на себе печать происхождения не-Русского [23]. Но весьма замечательно, что все соединяемые с ними воспоминания проникнуты духом Русским. Не только города, в которых эти князьки представляются владычествующими, но и те, которых основание им приписывается, являются с именами чисто Русскими [24]. В начале XIII века возникает между ними полу-историческое лицо Рингольда (ск. 1238), уже с титлом Великого Князя, имевшего столицу свою в Киернове, но державшего под своей верховной рукой не только весь рассматриваемый теперь край, включительно с Курляндией, но и самый Полоцк, даже будто бы и большую часть области Северской, от Стародуба до Карачева. Сын Рингольда, Миндовг или Мендовг, лицо уже вполне историческое, является на такой степени могущества, что Папа Александр IV признал в нём достойного соперника Даниилу Галицкому, перенесши на него титул и венец Короля Литовско-Русского (ок. 1255). С тех пор собственно начинается период Литовский, который, впрочем, по всем вещественным признакам, в сущности, оказывается не чем иным, как периодом возобладания Руси, остававшейся посреди Литвы в язычестве, над Русью, просвещённою христианством чрез потомков С. Владимира. Так понимали это и современники Русские, оставившие в летописях предания, что даже сам Миндовг, несмотря на своё не-Русское имя, был крови чисто Русской, что он происходил прямо и непосредственно от династии Полоцкой Изяславичей, следовательно, был даже крови С. Владимира, к сожалению, осквернённой случайным отпадением в язычество [25].
   В самом деле, это факт, не подлежащий никакому сомнению, что христианство, принятое С. Владимиром из Царяграда в чистом свете Восточного Православия, весьма медленно распространялось на Северо-Запад, вглубь лесов и болот Литовско-Русских. Неоспоримым доказательством тому служит резко замечательное обстоятельство, что здесь, внутри края, не могло утвердиться ни одной епископской кафедры, хотя между туземными князьями из потомков С. Владимира многие отличались и силою, и богатством, и набожностью [26]. Весьма было натурально, что между язычниками и христианами, несмотря на единоплеменность, возникла взаимная непримиримая ненависть: этому столько примеров представляет история. В пылу религиозного негодования, всего легче было христианской Руси отказаться от всякого родства с закоренелым, упорным язычеством. И вот, самым простым, естественным образом, языческая Русь слилась для ней в одну проклятую семью с поганой Литвою. Если род Миндовга был и точно от крови С. Владимира, то одного отступничества было уже слишком достаточно, чтоб отнять у него всякое право на имя Русское. Со своей стороны, язычники тем же платили христианам. Их вожди и не думали причитать себя в свойство с династией, враждебной древнему национальному суеверию. Права свои на независимую самостоятельность они основывали единственно на силе, поддерживали оружием. Это ещё более должно было содействовать к утверждению разрыва в семействе Русском: особенно, когда с истреблением Юго-Западных Русских княжеств, главной представительницей рода Владимирова и с тем вместе единственно опорою христианской Руси осталась на Востоке ветвь Долгоруковичей, всегда бывшая в самых неприязненных отношениях к Западу Русскому [27]. Если Русь Западная в глазах своих восточных братьев прослыла Литвой; то и Восточная Русь, в свою очередь, стала чужою для братьев западных, под не менее неверным и не-национальным именем Москвы. Прозвища Литвинов и Москалей, облитые желчью религиозной антипатии и династического соперничества, довершили расторженность внутренно-единого народа Русского [28].
   Впрочем, князья Литовские, даже и в язычестве, не только принимали титул князей Русских, но и были во всех отношениях Русскими. Великий Гедимин, соединивший весь Русский Запад в одну могущественную державу, величался так же, как и Миндовг, "Королём Литвы и Руси". Нет сомнения, что он, несмотря на своё не-Русское имя, был и языка Русского: это свидетельствуют построенные им города Троки и Вильно, которых названия очевидно не Литовские, но Русские [29]. Сын и преемник его могущества, славный Олгерд, отрекшись язычества, принял христианство в купели Восточного Православия, считавшегося по преимуществу "верою Русскою". Так поступали и прочие князья и старейшины края, переставая быть язычниками: все они крестились в "веру Русскую", тогда как настоящая Литва, при обращении, вынужденном насилием, поневоле отдала предпочтение католичеству, "вере Немцев и Ляхов" [30].
   Итак, период собственно Литовский, в крае, о котором идёт теперь речь, был только особою главою одной и той же истории Русской. Разрыв, сначала династический и религиозный, конечно, должен был усиливаться по мере развития политического совмесничества между Литвой и Москвой, которых державцы равно присвояли себе заветное титло "обладателей всей Руси" [31]. Впрочем, это самое совместничество было в сущности не что иное, как выражение внутреннего национального единства, стремившегося к своему восстановлению. Дело шло только о том: где быть средоточию воссоединённой жизни Русской, в Москве или в Вильне; кому властвовать и править её судьбами, Долгоруковичам или Гедиминовичам?  [32].
   Характер анти-национальный, противу-Русский, начал сообщаться краю не прежде, как с рокового брака Ягайла и Ядвиги, положившего первое основание злополучному соединению Великого Княжества Литовско-Русского с Польшею. Но и тут потребны были целые полтора века и явных насилий и тайных козней, чтобы подавить и заглушить народное сознание, упорно отстаивавшее свою Русскую самостоятельность от чуждого ига Ляхов. Пока Великое Княжество Литовское, несмотря на династический союз с Польшей, сохраняло ещё отдельную бытность (1387-1447), титло особых самодержавных Князей, хотя и в одних лицах с избирательными Королями Польскими (1447-1569); до тех пор в нём крепко стояло начало Русское. Знаменитый Витольд, державший под своей рукой почти всю тогдашнюю Русь, был заклятым врагом Польши. Преемник Витольда, Свидригайло, родной брат Ягайла, предпочёл охотнее искать опоры своей независимости в Москве, чем пожертвовать ею Кракову. Даже и по утверждении Велико-Княжеского Литовского трона за потомством Ягайла, не только в народе, но и при дворе Виленском, господствовали и нравы, и законы, и дух, и язык Русские.
   Уложение, изданное для Великого Княжества Сигисмундом I уже в 1529 году, явилось на языке Русском под именем "Статута Русского". В Вильне, несмотря на католичество державствующего Дома, имел свою кафедру православный Митрополит "всея Руси", и в большей части храмов до конца XVI века богослужение совершалось по-Русски, исповедниками "веры Русской". Изгнание языка Русского из государственного употребления началось после Люблинского Сейма (1569), при последнем из Ягайловичей, Сигизмунде II Августе. Систематическое угнетение веры Русской возникло ещё позже, при Сигизмунде III (1595-1632), несчастной жертве фанатизма, раздутого иезуитами.
   
   За всем тем, стихия противу-Русская, политически Польская, религиозно Католическая, никогда не могла укорениться в рассматриваемом теперь крае. Народ остался во всей чистоте Русским, разумеется, за исключением коренных Литовцев, которые всё же не сделались Ляхами, но остались со своею собственною народностью. Изменило своему происхождению одно высшее сословие "панов", принимая постепенно и нравы, и язык, и веру, и цивилизацию Польскую. Массу народа тщетно ловили сетями Унии и теснили игом Конституции. Она осталась и остаётся доныне Русскою.
   Впрочем, постоянное, больше чем двухвековое насилие, вооружённое всеми способами и внешнего и внутреннего угнетения, не могло не положить резких следов, по крайней мере, на поверхности народного и общественного быта в крае. Мало-помалу он получал организацию более и более общую с Польшею. Самодержавие верховной власти, основа жизни собственно Русской, уступило место своевольной, деспотической олигархии. Из дармоедов, толпившихся вокруг сильных магнатов, образовалась в несметном количестве праздная, мятежная шляхта. Города, бесполезно гордившиеся Магдебургским Правом, не могли развить в себе истинного национального гражданства: их подавляла с одной стороны необузданная аристократия, с другой -- точила смертоносная язва жидовства. То же самое зло проникало и в мирную тишь сельской жизни, где ему представлялось гораздо более простора. Много выиграла Польша от Литвы, которая своим присоединением даровала ей вес и силу одной из первостепенных держав в Европе [33]; но Литва от Польши получила в награду только семена внутреннего раздора и внешнего изнеможения, религиозные вражды, политическую анархию, одним словом -- всё, что только могло остановить народную и общественную жизнь на пути к развитию и совершенству.
   В таком виде находился Северо-Западный Край древней Русской Земли, когда, наконец, пробил час его освобождения из-под чуждого ига; когда, благотворным водительством Промысла, суждено было ему возвратиться в родное, первобытное единство, под могучим скипетром Самодержцев Всероссийких. Это началось ещё в прошлом, но довершилось окончательно уже в нынешнем столетии.
   

СТАТЬЯ 2.

   Три бывшие губернии: Минская, Виленская и Гродненская, воссоединились с Россиею между 1793 и 1795 годами. Сначала, вследствие трактата с существовавшим ещё остатком Королевства Польского (22 июля 1793), возвратилась в недра Империи губерния Минская; затем, трактат между Россиею, Австриею и Пруссиею, положивший конец бытию Польши (24