Неизвестные_французы
О состоянии политических дел Европы в продолжение 1805 года и первых трех месяцев нынешнего

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

О состоянии политических дел Европы в продолжение 1805 года и первых трех месяцев нынешнего

   Ежели мир есть состояние спокойствия, когда все становится на своем месте, когда вражда прекращается, честолюбивые намерения уничтожаются, доверие поселяется, государства отдыхают, торговля получает новое бытие, земледелие процветает, дух народа споспешествует устроению своего благоденствия, -- то Европа давно уже миром не наслаждалась.
   Но ежели мир есть прекращение неприятельских действий, наружная тишина, в продолжение которой осторожность спит, бодрствует честолюбие, -- то надлежит признаться, что после Амьенского съезда можно было ожидать мнимых выгод такого мира.
   Почему Европа обманулась в сию эпоху? Потому что она несправедливо судила о сильной причине, остановившей ее движения, и что не знала намерений человека, предложившего ей минутный отдых.
   Трактат Амьенский утвердил счастье Французской республики, но счастье Наполеона Бонапарта только начиналось в сие время, Европа десять лет сряду противилась безумию французов; успех оружия закрыл их ошибки -- и намерения Франции исполнились.
   Монархи не признали нужным вмешиваться во внутренние распоряжения сего непостоянного государства, какой бы род правления оно себе не избрало; соглашались на все честолюбивые затеи, на все требования, чтобы только оставить его в том спокойном состоянии, какого, казалось, оно само желало.
   Пожертвования, которыми воевавшие державы согласились купить мир с Францией, были такого рода, что утвердили бы ее на прочном основании, если бы Франция по-прежнему стала монархиею, достойною уважения, в которой выгоды государя неразлучны с общими выгодами; но кабинеты, вместо того чтоб прилежно обозреть все дело, видели только наружность, и не угадывали, что может впредь случиться. Уполномоченные думали, что удовлетворяя честолюбие нации, именем которой заключались трактаты, угодят всем, -- и не видели, что в то же время положили основание для такого здания, которое потом вознеслось до облак.
   Чего еще не доставало Франции, увеличенной десятью провинциями и пятой частью многолюдства, обезопасившей свои границы, и окружившей себя малыми государствами, которые принуждены были угождать ее политике? Ничего! -- Чего не доставало человеку, управлявшему Францией? Всего!
   Европа надеялась на мир, потому что для Франции не нужны были завоевания.
   Бонапарт, желая утвердить свое могущество, сотворить новую империю, пристроить свое семейство, выдумывал обширные планы, которые долженствовали навлечь войну, между тем как многие кабинеты льстили себя истинным спокойствием. В самом деле, кто нарушил сие спокойствие? Не народы ли, которых судьба принудила согласиться на мир невыгодный? Нет! Но человек, по следствию сего самого мира оставшийся еще весьма далеко от цели, до которой достигнуть он домогался.
   Пускай себе тридцать миллионов человек, ослепленных счастьем и дарованиями, провозглашают миротворцем Европы того, кто воспламенил войну в Европе; голоса тридцати миллионов замолчат перед одним ... перед голосом истины.

...

   Взаимное признание существенной силы между договаривающимися державами есть главное основание трактатов. Держава, умножающая или переменяющая средства свои в политике, первая расстраивает гармонию, нарушает мир, и чрез то освобождает другую от условий, которые с тех пор уже не существуют.
   Сия аксиома политическая всеми принята; следственно, кто станет спорить, что не сама Франция нарушила трактат Амьенский в то же время, когда его подписала?
   Англия, хотя не говорила ничего решительно об участи Италии, однако совсем не думала, что одним почерком пера Пьемонт присоединен будет к Франции. Не заботясь впрочем о форме правления Французского государства, она дозволяла себе надеяться, что демократическая конституция через два года не примет наружности монархической.
   Бонапарт, вложив меч свой в ножны, тотчас начал действовать пером. Завоевания, сим оружием приобретенные, не столько блистательны, зато более прибыточны. Когда Англия, в сходство Амьенского трактата, расснащала корабли в своих гаванях, французская политика сплетала сети маккиавелического коварства. Мальту надлежало отдать в слабые руки, которые не могли бы удержать ее; кабинет лондонской увидел, что, следуя внушению благоразумия, не надобно лишать себя единственного залога, находившаяся в его власти.
   Таким образом, положено вести морскую войну под предлогом независимости торговли. Тайная экспедиция, приготовляемая в Голландии, встревожила Англию; самовластие, присваиваемое французским правительством на твердой земле, заставляло англичан быть самовластными на морях; Франция угрожала, Англия боялась тайных ударов, и чтоб прекратить свое беспокойство, решилась сделать нападение. Нарушение народного права задержанием путешественников в Париже, вкоренившаяся национальная ненависть, не совсем потушенная прежняя вражда, довершила начатое, -- и Бонапарт, которого толпа неизвестных стихотворцев уже наименовала Британским, как другой Калигула, прискакал в Булонь требовать сдачи Альбиона; между тем догадливое правительство английское притворилось крайне испуганным, чтоб именем опасности, грозящей отечеству, соединить все партии. В таком положении находилась Европа в начале 1805 года, когда сильнейшие державы принуждены были принять участие в деле, на которое они взирали с живейшим беспокойством. Французские журналисты и дипломаты проповедовали, что их начальник сражается за свободу морей; но истина и разум говорили, что если Франция силою оружия откроет себе путь в обе Индии, тогда равновесие навсегда разрушится, и не останется никакой надежды к восстановлению оного. -- Ежели Европа почитала Амьенский трактат охранительною грамотою своего спокойствия, то сия грамота потеряла действие с тех пор, как начальник французского народа захватил всю власть в свои руки. Какое беспокойство должны были произвести беспрестанные угрозы, хищения, присоединения, требования, затеи, титла! И все сие далось с такою поспешностью, какой примера не видим в истории.
   Бонапарт не хочет сражаться, не желает побед; ему нужно только управлять и властвовать! Сделавшись императором, королем, законодателем, похитителем чужих областей, он раздает короны, и при всем том уверяет, что не вводит никаких новостей! Распоряжая по своей воли семьюдесятью миллионами человек, божится что не нарушает равновесие {Его честолюбие простерлось еще далее и с некоторого времени он твердит, что в политической системе нужна превозмогающая сила, а уже не равновесие.}! Как согласить такие противности, такие затеи, одна другой несоответствующие?
   Система правильная приличествует государям, которых власть основана на гармонии общей политики; но счастливый похититель, бич народов, действует по системе разрушительной. Основателю новой династии нельзя желать постоянного течения дел, ибо от замешательства зависят его успехи. Европа должна от него ожидать мира, войны, договоров, нарушений; ибо хищник не может иначе утвердиться, как на развалинах. Продолжительный мир вреден для Бонапарта; тишина была бы слишком длинным промежутком между затеями прежними и будущими; она привела бы в бездействие, оледенила бы его честолюбие.
   Бонапарт сеет в то время, когда ведет войну, а пожинает при заключении мира. Таким образом по системе своей представляя двойное лицо, то завоевателя, то миротворца, он подбирает, что клонится к падению, а что противится -- вырывает с корнем. Он привил родню свою к древним деревам, у которых прежде обрубил ветви.
   Франция осталась при своих владениях -- твердят поклонники Наполеона; ничего не присвоила после Амьенского мира; переменив свою конституцию, заняла степень, на которую имела право по своему могуществу... Но человек, управляющий Францией, разве не есть существенная часть Франции? Когда жадное честолюбие его похищает области, разве Франция не бросается на добычу с ним вместе?
   Англия склонила к войне державы твердой земли -- далее вопиют рабы г-на Бонапарта; Англия начала войну, предложила вспомогательные деньги, закупила неприятелей, и пролила реки человеческой крови; Англия захотела отвести от себя страшный поток, грозивший разрушением; для нее Россия, Австрия и Швеция подняли оружие -- хотя существенная польза Австрии требовала, чтоб она соединилась с тем, кто сражался за свободу мореплавания, и хотя благоразумие требовало от России не вмешиваться в войну, затеянную понапрасну.
   Затеянную понапрасну? Нет! никогда еще не было столь важных, столь побудительных причин к началу войны.
   Мы сказали уже, и теперь повторяем с надежною смелостью, происходящей от уверенности, что переменное состояние войны и мира выгодно для хищника, который, возложив на себя корону, представляет свое семейство, и для каждой головы сей гидры требует по короне!
   Похищение Лукки и Пиомбино было только одно из тех предуготовлений, которые Бонапарт употребляет, чтоб узнать мнение государей. Дав княжество одному из неизвестнейших своих родственников, не отличившемуся никаким подвигом, ни военным, ни гражданским, он хотел только показать, какие милости готовил для прочих. Евгений Богарне из полковника делается генералом, вице-королем; потом входит в родство с одним из первых домов в Европе. Степени, назначаемый для Мюра, Людовика, Иеронима, а может быть и для самого Лукияна, суть такие загадки {Некоторые из них уже перестали быть загадками.}, которых Европа с ужасом должна отгадывать. Верно для них готовятся не малые уделы; верно они получат что-нибудь более, нежели княжество Пиомбинское; верно для них назначаются целые государства и горе монархам, которые должны уступить места сим похитителям!
   К числу несчастных королей, о которых государи европейские обязаны были позаботиться, принадлежит король сардинский. Политика ничего решительного не определила об его участи. В трактатах Люневильском и Амьенском ничего не упомянуто о столь постыдном небрежении. Только одна великая держава, при последних переговорах с Францией, позаботилась о выгодах своего обиженного союзника. Присоединением Пьемонта ко Франции, без всякого вознаграждения, нанесена обида покровительствующей великой державе, и мир Амьенский нарушен немедленно по заключении.
   После сего поступка герцогство Пармское одним почерком пера присоединено к Итальянской республике. Неаполю угрожала опасность, и скоро англичане не смели бы показаться ни в одной пристани, начиная от Текселя до Венеции -- кроме Португалии; ибо французы везде предписывали законы. Если б Англия отдала Мальту королю Обеих Сицилий, тогда надлежало бы ей навсегда отказаться от сообщения с полуденной Европой, -- тогда не имела бы она других путей для отправления своей торговли, кроме Зунда и устьев Везера и Эльбы. Если б Франция держалась в своих границах, то Мальта была бы отдана, и более не оставалось бы никакого замешательства; но мог ли британский кабинет, когда Бонапарт посылал войска свои для занятия всей Италии, -- мог ли, говорю, британский кабинет лишить себя единственного средства, с помощью которого удерживает при себе господство на Средиземном море?
   Если непременно надлежало добираться до источника происшествий, чтобы доказать, каким образом Бонапарт был зачинщиком морской войны, то без сомнения уже от нас не потребуют такой точности в рассуждении множества причин, заставивших Австрию и Россию взять сторону Англии. Не одно, не многократные нарушения трактатов утомили наконец терпение упомянутых держав; нет, беспрестанные хищения и притязания так скоро одни за другими следовали, что нельзя не удивляться, почему так долго смотрели на них с равнодушием. Министры, занимаясь внешним величием Франции, не обращали взоров своих на бездну, поглощающую доходы ее. Если б они знали состояние сборов и налогов, если б им известна была необходимая расточительность правительства французского, то, подписывая мир, наперед они угадали бы, что Бонапарт для выгод своих скоро опять поднимет оружие. Если б они рассмотрели донесения трибуната, который тогда имел еще бытие и значительность политическую, -- если б вслушались в последние вздохи законодательных и управляющих сословий, которым теперь велят собираться для того, чтоб молчать, поклоняться и благоговеть; то увидели бы, что трактаты о военных вспоможениях, подписанные в Мадриде и Гааге, или, лучше сказать, подати наложенные на все державы, окружающие Францию, были единственным источником, откуда правительство брало деньги для дополнения недостатка в своих доходах; они догадались бы, что войны и смятения, столь пагубные для других государств, суть средства, которыми Бонапарт может держаться на счет бедных своих соседей.
   Нет ни одного государства в Европе, которого мнимый миротворец после Амьенского трактата не нарушил бы прав или выгод. Союзники и неприятели, сопредельные и отдаленные, слабые и сильные, -- все испытали на себе действие неистовства его, и каждое государство, им притесняемое, во всем находит для себя или препятствия или унижение.
   Быв консулом, то есть первым чиновником Французской республики, Бонапарт присвоил самодержавие и похитил у нации власть, вверенную ему на время; разорил Испанию, обязав ее выдавать вспомогательные деньги на военные издержки; угрозами вымучил у Португалии страшные суммы; переменив несколько раз конституцию Голландии, наполнил сию республику своими войсками, когда она не имела в них никакой нужды, и потом вывел войска обратно, когда надлежало защищать Голландию от неприятельского нападения.
   Самовластвуя в Италии, он республику, самим же им сотворенную, переименовал королевством; Пьемонт присоединил к Франции; Геную сделал приморским своим городом; похитив остров Эльбу у Тосканы, уже по окончании войны держал свой гарнизон в Ливорно, и давал повеления Флоренции; привыкши играть святой религией, приковал верховного первосвященника к своей колеснице; пылая свирепством против внука Людовика XIV, которого имя мучительно для совести похитителя, он истощил все привязки, все клеветы на королевство Неаполитанское, и поступил с ним, как голодный волк Лафонтена с невинным ягненком.
   Притворяясь умеренным в рассуждении Немецкой империи, он старается питать в ней несогласия, продлить бытие хаоса вознаграждений, и с помощью дипломатических хитростей завязать Гордиев узел, для того чтоб после рассечь его мечом своим.
   Бонапарт не только не уважает никаких государств, не исключая Франции, более или менее себе подчиненных, но оскорбляет и те, в рассуждении которых надлежало бы ему поступать осторожнее. Он хотел войны, и несправедливостями своими принудил Европу поднять оружие. Если б он не затевал распространять свое могущество; то не огорчил бы Австрии возложением на себя второй короны, которая не прибавляла нового блеска к первой, -- не вывел бы в мирное время тридцати тысяч человек на равнину Маренгскую, где за пять лет до того предписал прелиминарные статьи мира.
   При заключении Люневильского трактата, он поручился за независимость Голландии и Швейцарии. Австрия также участвовала в поручительстве. Несмотря на то, ландаман швейцарский и рат-пенсионер голландский были не что иное. как префекты, действующие по воле и законам Бонапарта... Республика Итальянская, по силе того же трактата, никогда и никак не долженствовала состоять под управлением общим с Францией; несмотря на то, республика сия получила новое образование в одно время с Францией, и досталась одному и тому же деспоту! Когда Австрия осмелилась изъявить свое удивление и представить жалобы, люневильский миротворец, сидя на миланском престоле, отвечал -- присоединением Лигурийской республики ко Франции.
   Если б Бонапарт не хотел войны, ему не для чего было бы остров Мальту считать важным для себя местом, когда пристани Лигурийская, Магон, Порто-Феррайо, Анкона, Ливорно, Чивита-Веккия были открыты для кораблей его и торговли. Если б он не имел намерения завладеть Египтом и Мореей, какая нужда досадовать, что российские эскадры плавают на море Ионийском? Если б он боялся, чтоб не загорелась война в Северной Европе; зачем министрам его на регенсбургском сейме говорить тоном повелительным?
   Война, возгоревшаяся на твердой земле, есть дело Англии -- кричат со всех сторон. Нет! Если б не совершилось в Милане венчание на королевство, если б Лигурия не была присоединена к Франции, -- г. Новосильцев приехал бы в Париж, и война не началась бы в 1805 году.
   Бонапарт не хочет войны? Зачем же беспокойная голова его беспрестанно заботится о делах заграничных? Зачем его воображение всегда показывает себя готовым опережать его могущество? Где страна в Европе, империя, королевство, республика, княжество, вольный город, которые не были бы оскорблены его затеями? Где малая область, которой он не хотел бы предписывать законы? Где государство, которого выгодами располагать или управлять он не принимался? Есть ли хоть один монарх, которому он не предлагал округлений, вознаграждений, замен?.. Всегдашней готовностью своей делить провинции он думает сперва утешить, потом усыпить благородное честолюбие в великих державах, и уверен, что сими разделами рушит навсегда равновесие, которое для государств второстепенных гораздо спасительнее, нежели приобретения, противные справедливой политике.
   В Германии не осталось области в дела которой он не вмешался бы. По праву меча своего, курфюрстов заставляет переменять титла, побежденных государей переменять места; владетельные князья не имеют верного пристанища; дворянство ограблено; никто не может безопасно владеть своею собственностью. Бонапарт перемещает, низвергает, возводит, и спокойные отдаленные государства заставляет выйти из круга бездействия политического.
   Если Дания хранит нейтралитет, -- Бонапарт сердится, для чего она впускает англичан в свои пристани. Если Швеция изъявляет негодование, -- он предлагает внуку Великого Фридерика отнять Померанию у преемника Великого Густава. От Юга до Севера, от Стралзунда до Неаполя, он простирает угрозы и мщение, и говорит только о наказании королей. Будучи не в состоянии досягнуть до России, которая по отдаленности своей не боится его пронырства и сплетней, а по могуществу своему презирает его дерзость, он притесняет ее союзников. Пруссия, которая с такою верностью хранит договоры, что жертвует им даже свободою Германии, а может быть своим достоинством и славою, пребывает в бездействии, между тем как Европа пожирается пламенем; Бонапарт, сей гибельный поток, не признающий никакой преграды народных прав, вторгается в области ее, нарушает нейтралитет, и принуждает ее возопить против насильства пред лицом изумленной Европы; но политика скоро заглушила голос совести... Все государства -- не исключая Турции, старинной союзницы французов, оставившей их во время египетской экспедиции, и склонившейся на сторону Англии, своей защитницы -- все государства, или обманутые, или униженные, теперь походят на боязливых птиц, скрывающихся от хищного ястреба, который за ними гоняется.
   Если Европа имела справедливейшие причины желать, чтобы грозящие бедствия удалены были, и чтобы право народное, беспрестанно нарушаемое, восприяло характер святости; то Россия особенно должна была вступиться в сие дело: того требовали от нее достоинство и выгоды империи.
   Охотники судить о делах не знают, или притворяются, будто не знают, что существенные силы государства состоят не только в обширности владений, в многолюдстве, в богатстве, но еще в причинах моральных, даже метафизических, которые столь же необходимы для его благосостояния, как и предметы, чувствам подлежащие. Честь нации, слава ее оружия, правота ее политики, твердость в намерениях, благодушие монарха, суть также основание могущества, как произведения земли, торговля, жители. Нападать на сии важные, но сокрытые части, значит нападать на целое государство, теряющее свой вес у соседей и доверие у союзников, лишается более, нежели то, у которого отнимают отдаленные провинции.
   Французское правительство не угрожало нападением на Российские области, но в течение трех лет отводило от себя требования России, нападало на ее союзников, и не показывало уважения, должного великой державе. Король сардинский, полагаясь на статьи, прибавленные к Парижскому трактату, с твердою уверенностью ждал исполнение условий; несмотря на то, Пьемонт присоединен ко Франции, и король сардинский не получал никакого вознаграждения. Чины Германской империи упросили Россию признать последнюю немецкую конституцию, и поручиться за ее нерушимость; Бонапарт, вопреки поручительству и многократным представлениям, беспрестанно грабил Германию.
   Когда Россия, желая открыть пути для вывоза произведений из южных своих провинций, и привести в цветущее состояние торговлю на Черном море посредством сообщения со Средиземным, разделила с Блистательной Портой честь покровительства над республикой Семи Островов, не присваивая себе самодержавной власти; Бонапарт, в качестве начальника новой республики, простер деспотические требования на все порты Италии.
   Политические и дружественные причины возложили на Россию священную обязанность помогать королю неаполитанскому, как вернейшему своему союзнику. Между тем как в феврале 1801 года г. Колычев послан был в Париж для переговоров, на которые вызвался сам Бонапарт, и которых основанием долженствовала быть независимость королевства Обеих Сицилий, -- во Флоренции месяца марта подписан насильственный трактат, и состояние сего королевства, к которому Россия с благородным бескорыстием простирала руку помощи, сделалось бедственнее прежнего.
   Россия видела, что Франция в странах соседственных и у отдаленных народов противополагала препятствия в ее намерениях, противилась ее желаниям, не уважала прав ее. Оскорбляла покровительствуемых ею, заключала в тюрьму подданных ее, старалась ослабить доверие к ней, а особливо покушалась оспаривать у нее политическую важность, приобретенную в знаменитое царствование бессмертной Екатерины.
   Итак еще до начала войны положение России переменилось относительно ко Франции. Приметив, что голос ее не имеет прежнего влияния на дела Европы, она вняла советам чести своей и славы, и решилась возвратить себе силой оружие то, что наглость и неправда у нее похищали.
   Англия не имела нужды закупать кабинеты Европы, и умножать число неприятелей Франции; Бонапарт сам посеял вражду, и возбудил к себе ненависть целого света. Вместо награды за доверенность народа, слишком простодушного, которой, утомясь от войны и безначалия, отдал ему плод десятилетнего замешательства, он не устыдился обнаружить презрение к королевству Людовика XIV, и затеял еще присвоить своему семейству наилучшую часть Европы, решась утвердить свое гигантское величие, хотя бы то стоило крови всех французов.
   Напрасно французские журналисты и сочинители замечаний, помещаемых в Монитере, обвиняют политику двора английского во всех бедствиях, которые происходят от честолюбия кабинета тюйльерийского. Союз заключен в апреле, то есть за три месяца до присоединения Генуи ко Франции -- кричат отголоски французского правительства. Из того следует ли, что английское золото вооружило государства, которым не надлежало противиться затеям Бонапарта? что присоединение Железной короны к короне Карла Великого не долженствовало беспокоить государя, обладающего Венецией? что вступление в Неаполитанское королевство французской армии под начальством генерала Сен-Сира, ничего не значило для России, которая принуждена была с великими издержками переправить наблюдательное войско на остров Корфу? и что, не думая о союзе, надлежало иметь беспредельную доверенность к правителю кроткому и боязливому, который в два года похитил только две короны, и который присоединил к своим владениям не более десяти провинций?? Нет! Россия, Австрия и Швеция соединились для собственной взаимной пользы, для отмщения за обиды, для удаления насилия, для обеспечения своей независимости. Франция, не будучи побуждаема ни одной из причин законных вести войну, дерется и истощает себя, для того чтоб посадить родню Бонапарта на всех престолах западных; в таком случае ничего иного делать, как взводить небылицы на кабинет британский, и уверять простодушных парижских жителей, что все государи Европы соблазнились вспомогательными деньгами, и не уважая собственных выгод своих, поднялись против Франции! Но разве сильные державы должны смотреть равнодушно, когда малые независимые области, их верные союзницы, исчезают; когда образуется колосс, беспрестанно возрастающий, и когда нельзя даже предвидеть, где он остановится?
   Англии стоило только двадцать миллионов ливров -- говорят далее журналисты -- отвести войско от берегов приморских к Рейну... Это правда; однако деньги были не главной побудительной причиной; они только помогли исполнить предприятие.
   Война принесла Франции двести миллионов ливров контрибуции. - Неудачные следствия союза разве доказывают, что он совсем был не нужен? Французы умеют грабить и в мирное время. Если Испания, Португалия, Голландия, Италия каждый год платят Франции по двести миллионов, которые остаются внутри государства, то разница еще невелика для Европы, что Германия заплатила войскам великие суммы; ибо по следствию военной расточительности большая часть сих денег возвратилась к своим источникам. Победы выгодны для Бонапарта, потому что придают блеск его могуществу; но они разорительны для французов, и для подвластных народов; а в рассуждении побежденных вся разница в том состоит, что они потеряли в один день столько, сколько Бонапарт коварной своей политикой вымучил бы у них в несколько лет.
   Союз с Англией всегда пагубен для неосторожных государей, которые принимают ее сторону -- говорят те же журналисты; истина сия подтверждена прежде происшествиями с штатгалтером и королем сардинским, а недавно несчастьями Австрии и низвержением короля неаполитанского. Есть ли какое-нибудь отношение между связями с Англией и неистовством Франции, которая уже десять лет опустошает и грабит? Четыре упомянутые государства из угождения Англии объявили войну народу спокойному и миролюбивому, или восставали против буйной нации? Франция нападала на соседей не по той же ли причине, какая заставляет бродящий напиток литься через край сосуда? Англия, после уже принявшая участие в ссорах, разве виновата, что союзницы ее, о которых сказано выше. не имели мужества, ее одушевляющего?
   Почему же первоклассные державы приняли вспомогательные деньги, между тем как Франция, по-видимому, действовала собственными силами, и не заботились о посторонней помощи? Потому что сии державы пятнадцатилетним безначалием не покупали права все грабить и расхищать; потому что они свято уважают законы, беспрестанно нарушаемые французами, и платят деньги за вещи, требуемые для войска, между тем как французы хватают все даром. -- Не останавливаясь над решением вопроса: прекратилась ли революция во Франции, можно утвердительно сказать, что она действует по правилам переворотной республики. Слова исчезли, но вещи остались. Верховная власть не переходит от одного к другому; меч ужаса не в руках каждого; но буря злоключений, удерживаемая только одной рукой, всегда готова расторгнуть оковы свои, и распространить опустошения.
   Союз с Францией, по уверению тех же журналистов, был всегда полезен державам: свидетельствуют Бавария, Виртемберг, Баден... Ах! сии самые свидетели, ныне лишенные силы и голоса, доказывают противное тому. Если б, не нарушая уважения к несчастью, можно было владетелей баварского, виртембергского и баденского спросить, какие выгоды они получили, упав, так сказать, с высоты курфюршеского достоинства империи независимой... Называть счастливыми сии благородные отрасли знаменитейших предков, значило бы безжалостно ругаться над их несчастьем!
   Достаточными доводами уже опровергнут коварный упрек, будто россияне и австрийцы служили на английское жалованье. Имея чужие войска в своих повелениях, распоряжая ими единственно для своей пользы, держава может сказать, что содержит войска на своем жалованье. Так в американскую войну Англия, заплатив деньги, посылала восемнадцать тысяч солдат ланд-графа Гессен-Кассельского в Канаду, до которой ланд-графу не было никакого дела. Австрийский император, будучи принужден вывести на Адиж 50 000 человек войска для наблюдения движений Бонапарта, имел право и прежде начала войны принять от Англии вспомогательные деньги на издержки, чтоб с большей смелостью спросить нового короля итальянского, к чему клонятся его предприятия?
   Когда тюйльерийский кабинет в тайне сочиняет политические романы, которые угодно Фортуне производит в действо, Монитер проповедует, что сама мудрость трудится над устроением блага Вселенной; но когда державы с своей стороны изобретают средства к защите себя -- это, по мнению французских журналистов, скопы, измена, постыдные переговоры. Франция, думая, что она одна только имеет право располагать миром, точно так поступает с Европой, как человек, который, увидев трудолюбивого голландца, починяющего свою плотину во время наводнения, сказал бы ему: бедняк, оставь свою работу, и не спорь с океаном!!!
   Ежели Англии удастся составить четвертый военный союз, то Австрия, потерявшая при первой коалиции Нидерланды, при второй Италию и левый берег Рейна, при третьей Тироль, Швабию и Венецианские области, без сомнения при четвертой лишится своей короны. -- Может быть! Но если Англия и Европа с почтительным молчанием станут ожидать исполнения плана, затеваемого ныне кабинетом тюйльерийским; то Австрия, как сопредельная держава Федеративной Западной Империи, тотчас подпадет игу феодальному, и сохранит свои провинции не иначе, как посредством тяжкого порабощения себя, -- а это еще горестнее, нежели падение!
   Возвратимся к России, которую в Париже винят за участие в военном союзе. Три раза составлялись коалиции против Франции, говорят журналисты, в правление трех же разных государей! Что ж из того следует другое, ежели не то, что Россия три раза была принуждаема поднимать оружие, и что три раза надлежало отводить опасность?
 &nbs