# Подводники

Алексей Силыч Новиков-Прибой

## А. С. Новиков-Прибой. Подводники


Когда человек идет на смерть,

то самое меньшее, чего он может

требовать, это знать: зачем?

Вагнер


От женщины, как и от смерти,

никуда не уйдешь.

Горький


Наша подводная лодка -- маленькая, чуть заметная струнка в грохочущем концерте войны. Сейчас она стоит в гавани, отдыхает. Пожалуй, я по-своему люблю ее. Разве во время походов мы не спасались на ней при самых рискованных положениях? Но при первой же возможности я стараюсь уйти от нее: для измученного сердца нужна ласка. А это я могу найти только здесь, на пустынном берегу моря.

Теплый ветерок забирается за просторный ворот моего матросского костюма и щекочет тело. Я лежу на отшлифованной гальке и улыбаюсь редким облакам, солнцу, морю. У ног воркуют волны. О чем? Разве я знаю? Может, о том, как спорили с буйными ветрами, как жарко под экватором, как вольно им живется на просторе. Над городом, что разбрелся по широкому плоскогорью, с редкой зеленью, мутно от чада и пыли. А здесь светло и радостно. И в моей душе -- ясное утро тропических морей.

Осиротел я очень рано. Восьмилетним мальчиком попал в большой портовый город. Никого из своих. Только один дядя, содержатель маленькой лавчонки. Я помогаю ему торговать дрянной колбасой и "собачьей радостью": рубцами, печенками, легкими.

Наша квартира -- на окраине города. Здесь ютится нищета, оборванная, чахлая, изглоданная нуждою. А на главных улицах богатство и роскошь. Магазины -- чего только в них нет! Разбегаются детские глаза, кружится голова.

Но больше всего меня занимало море. Эх, и размахнулось же оно! Куда ни глянь -- все вода. Иногда она затягивается синим атласом. Солнце огневыми ладонями разглаживает морщины, вышивает золотые узоры. Нельзя оторвать глаз. Душа становится прозрачной, как этот голубой простор. Потом откуда-то прилетит ветер. В его привычке есть что-то мальчишеское. Он любит поиграть, выкинуть ту или другую каверзу. Нагонит столько туч, что залепит ими все небо, и начинает биться невидимыми крыльями о поверхность моря. Золотые узоры исчезают. Все смято, встрепано. Поднимается гул и рев, Я тогда смотрю на море с боязливым любопытством. Бездны его выворачиваются наизнанку. Горбатые волны кажутся демонами. Это они, лохматые и седые, катаются по взъерошенной воде и громко ржут...

Чего только не придет в детскую голову!

Дядя мой скоро пропился вдребезги. Устроил меня поводырем у слепого музыканта, что жил с нами на одной квартире. Строго наказал:

-- Слушай его. Старик он хороший.

А сам переехал в другой город.

Помню -- на старике потертый клетчатый костюм, широкополая соломенная шляпа. Лицо у него, как у апостола Павла, что нарисован в нашей церкви. Имя -- Влас Власович.

Я вожу его ночью по домам, у которых горят красные фонари. Он играет на скрипке. В его умелых руках скрипка поет на разные голоса, рыдает, смеется, выводит такие трели, что заслушались бы сами жаворонки. В такие моменты я искренно люблю старика. Любят его и накрашенные девицы.

-- Влас Власович! Еще что-нибудь! Чувствительный романс...

Слепой музыкант продолжет свою игру, а я с фуражкой в руках обхожу публику.

Каких только мужчин здесь нет! Пожилые, почтенные отцы семейств и безусые юноши, почти мальчики. Одни из них уходят, другие приходят. Торгуются с женщинами, говорят о похабщине со смаком, как о сладких пирогах. Вообще здесь все происходит проще, чем на собачьей свадьбе.

Накрашенные девицы относились ко мне по-разному.

В одном доме с красным фонарем меня очень раздражала Лёля. Это -- крупная женщина, полногрудая, с толстыми губами. Голос у нее твердый, как у мужчины. При каждой встрече она всегда мне предлагает:

-- Давай, сопляк, полтинник -- научу...

Мне обидно до слез. Я с благодарностью смотрю на Грушу, пожилую и потрепанную женщину. Она всегда заступается за меня.

-- Бесстыдница! Лахудра! Зачем тебе нужно дите совращать?..

Груша некрасива -- слишком большие у нее скулы. Мужчины берут ее редко -- только тогда, когда все остальные девицы в расходе. Хозяйка относится к ней враждебно -- бездоходная. Но мне она нравится больше всех. У нее хорошая улыбка. Расспрашивает, кто я, откуда, как живу. Часто дарит гостинцы. Я начинаю привыкать к ней. У нас завязывается дружба. Однажды приглашает меня в свой номер. Отказаться не хватило смелости. Иду и со страхом думаю: что теперь будет? Груша запирает за собою дверь своей комнаты. Потом целует меня и плачет:

-- Сиротик ты мой несчастный! Ты один, и я одна. Мне тяжело здесь. Надоела эта проклятая жизнь. Я скоро уйду отсюда. Хочешь быть моим сыном? Заживем вместе. Нам будет хорошо...

От ее слов повеяло лаской. Я согласился.

Через несколько дней мы поселяемся в комнате подвального помещения. Жизнь наша налаживается. Правда, Груша продолжает ходить по трактирам и баням, но делает это тайно, чтобы я не мог догадаться. С любовью заботится обо мне, учит грамоте. Называет меня сыном, а я ее -- матерью.

Так мы прожили больше года.

Однажды осенью она не явилась домой. Прошли целые сутки. А на вторые меня позвали в больницу. Я шел и дрожал от волнения. А когда увидел ее, бледную и стонущую, жуткий сумрак окутал душу.

Она умирала. На короткое время пришла в сознание, узнала меня.

-- Сеня, сынок мой... Меня зарезали... Пропадешь теперь без меня...

Последние слова каленым железом вонзились в сердце.

Через два дня после смерти Груши пришел ко мне в комнату угрюмый дворник. Поглядел кругом и коряво заявил, точно груз сбросил с плеч:

-- Ну-ка ты, щенок, вытряхивайся со своими манатками...

-- Куда?

-- Куда хошь. Мне до этого дела нет.

Жизнь показалась такой страшной, точно меня окружали не люди, а крокодилы, каких я видел на картинках.

Что было со мною дальше? Про это знает только море. Только оно одно, соленое и сладко-пахучее, не дало сгнить моей душе в когтях портовых трущоб. Качало на своих пенистых волнах, пело песни о радостях солнца.

Другое приходит на память -- рыбные промыслы, на которых когда-то работал. Это дьявольски тяжелый труд. Но что может чувствовать юноша в восемнадцать лет? Свидания с молодой рыбачкой, светлоокой Марийкой, вливали в мою грудь бодрость. Тяжесть жизни скрашивалась зарею загоравшегося сердца. С этой девушкой я познал первую любовь, чистую и пахучую, как липовый мед...

Протяжный гудок обрывает мои мысли. Это дает знать о себе подводная лодка "Тригла". Она вернулась с боевого похода и теперь направляется в гавань. Я радуюсь за ее благополучие. Да и как не радоваться? На ней я получил первое свое подводное крещение.

На "Триглу" я был назначен после окончания курса в классах минных машинистов. Никогда не забыть первого впечатления. Снаружи лодка похожа на длинную сигару. Никаких надстроек, кроме рубки, двух перископов, двух пушек и одной радиотелеграфной мачты. Внутри -- я ошарашен обилием разных механизмов, приборов и аппаратов. Они всюду -- внизу, над головою, по бортам. Машины, трубы, провода, вентиляторы, помпы, клапаны, рычаги, краны -- всего не перечислить. Рябит в глазах. И каждая вещь имеет свое важное назначение, свой скрытый смысл. Это какое-то чудовище с очень сложным организмом, порождение буйной человеческой фантазии.

Потом первое плавание под водой. Большой рейд. Серый, но тихий день. Сделаны необходимые приготовления. Задраен последний люк. Над нами точно надвинулась могильная плита. Из рубки падают внутрь лодки тяжелые, как гири, командные слова:

-- Заполнить концевые цистерны!

В корме и носу шум, точно там работают водяные мельницы. Вздрагивает железный корпус. Гудит воздух, сверлит уши. "Тригла" храпит, точно задыхается от давления воды, и медленно погружается на дно. Нет, это живой мир уходит от нас. Он кажется безнадежно далеким, навсегда недоступным. Мы в таинственной стихии моря. У меня такое чувство, как будто я стою на грани жизни и смерти. Холод жуткого ощущения просачивается во все поры моего тела...

Конечно, ничего не случилось, -- мы благополучно всплыли. Но с тех пор в моей душе, как от плуга в поле, осталась глубокая борозда.

Теперь я плаваю на другой подводной лодке -- на "Мурене". Она той же конструкции, как и "Тригла".

Сколько еще мне предстоит сделать походов? Сколько пережить невероятных приключений? Быть может, в недрах этих вод оборвется жизнь моя...

Все равно. Сейчас усталая душа моя отдыхает.

Сижу на берегу один. Да, один. Маленькая точка на краю позолоченной громады моря. И никого мне не надо, кроме этой лучезарной шири. Даль теряется в искрометном блеске. Тихо плещутся волны и пенными губами целуют мои обнаженные ноги. В уши льется серебряный звон, -- это море продолжает свою сказку и никогда ее не кончит.

Сижу...

После каждого похода мы оставляем на своей "Мурене" лишь одного часового, а сами все перебираемся на большой транспорт "Амур". Он считается нашей базой. При нем стоят пять субмарин, пришвартованных к каменной стенке.

В эти междупоходовые промежутки времени мы восстанавливаем свои силы. Работы мало. Команда спит, ест, гуляет по городу, усердно ухаживает за женщинами. На базе, словно в трактире, то и дело раздается музыка: в офицерской кают-компании -- рояль, а у нас в жилой палубе -- гармошка, гитара, мандолина. Играют в домино и отчаянно ругаются. Многие увлекаются чтением книг с занимательной фабулой. Реже интересуются наукой. Над такими другие смеются:

-- Брось, слышишь, -- все равно скоро в дьявольское пекло попадешь... А там всем одна цена -- и ученым, и неграмотным...

Я только что проснулся и продолжал валяться на рундуках. На "Амуре" бьют четыре склянки. В открытые иллюминаторы протянулись полосы предвечернего солнца. Жарко.

Мой сосед справа, радиотелеграфный унтер-офицер Зобов, лежит на животе и занимается физикой. По временам он заносит на бумажку какие-то сложные математические вычисления. На его лысеющей голове -- солнечный луч.

-- Неужели тебе не надоело это? -- спрашиваю я.

Зобов поднимает лобастое лицо, устало смотрит на меня. Широкие ноздри его шевелятся, точно обнюхивают меня.

-- Хорошая книга -- вентиляция для мозга.

А другой мой сосед, слева, моторист Залейкин, игривый и озорной, как дельфин, отвечает на это:

-- Хорошая музыка -- отрада для души.

И растягивает свою двухрядку с малиновыми мехами, насмешливо припевая:

У мово у милого

Морда огурешная

Полюбила я его,

Прости, боже, грешная...

Играет гармошка, играет и веснушчатое лицо Залейкина, а в плутовато прищуренных глазах -- молодая удаль.

-- Облысеешь ты, Зобов, совсем, если не бросишь так заниматься, -- говорю я.

-- Это не важно, что на черепе будет пусто, лишь бы под черепом было густо.

Подальше от нас, вокруг электрика Сидорова, несколько человек. Он рассказывает им:

-- Столкнулся я с ней на улице, с монашкой-то этой. Просит на храм божий. Смотрю -- брюнетистая бабенка, статная. Вся черная, точно из дымовой трубы выдернутая. Я ей в кружку -- полтинник. Она жмет мою руку, а глаза ми стреляет в меня то залпом, то дуплетом. Приглашаю в трактир. Ломается -- неудобно, вишь, ей. Кое-как затащил в номера. На столе -- бутылка ханжи и яичница с ветчиной. Я к монашке с поцелуями, а она, разомлевши, молитвы творит: "Ох, господи, прости мою душеньку окаянную". Потом обвила мою шею руками, точно петлю накинула, и шепчет: "Уж больно ты, матросик, горяч, да хранит тебя царица небесная..."

Около Сидорова возбужденный хохот.

Со стороны противоположного борта доносится шум голосов. Это две команды двух подводных лодок ведут между собою шутливую перебранку:

-- Вы уходите в море только затем, чтобы на дне полежать...

-- Это вы во время похода морское дно утюжите...

-- Мы хоть два транспорта потопили, а вы что сделали?

-- Не транспорты, а два свиных корыта...

-- Попадись вашему командиру неприятель -- он затрясется, как бараний хвост...

-- Ничего подобного! А вот ваш командир, это -- да! Во время сражения нужно команду отдавать, а он пальцем в носу квартиру очищает...

Гавань в напряженной работе -- гудит, грохочет, лязгает железом.

Я давно привык к этому разнобою жизни, и мне скучно от него.

Достаю свою тетрадь со стихами. Нет, не пишется. Решаю показать свою поэзию Зобову -- он самый умный человек изо всей команды.

-- Это ты писал?

-- Да.

Зобов прочитывает два-три стихотворения и возвращает мне тетрадь.

-- Довольно.

-- А что?

-- Скучно.

Он зевает с каким-то особым завыванием, так что трещат его скулы и виден большой клыкастый рот. Противно смотреть на него и обидно за себя.

-- Ты, Зобов, беспроволочная балда!..

Моя ругань не задевает его. Наставительно, с хрипучей ленью, заявляет:

-- Ты пыжился над своими стихами, потел. А настоящий талант должен сам выпирать из человека, как хвосг из павлина.

Я схватил фуражку и, словно ошпаренный, побежал к старшему офицеру, чтобы отпроситься в город.

Сколько еще может быть случайностей в моей жизни? В этот вечер я никуда не собирался уходить с базы. Но случайно дал свою тетрадь Зобову. А отсюда -- новое знакомство, новое разветвление в моей душе.

Усиливается ветер. Ворчливо шумят деревья, точно от зависти к облакам, что плывут в небесном просторе, плывут неведомо куда.

Здесь, за городом, в этой роще, я встретился с молодой женщиной. Роста среднего, но проворная, как мадагаскарская ящерица. Брови -- два полумесяца, а под ними -- два горных озера, манящие синевой. От тоски ли это, но мне до смерти захотелось познакомиться с нею. Подкатываю к ней с правого траверза и барабаню по-матросски:

-- Позвольте покрейсировать вместе с вами?

Женщина ощупала меня взглядом дольше, чем нужно, показала белые зубы и отвернулась.

Мне приходит мысль -- бросить ей предлог, оправдание для прогулки со мною:

-- Здесь бегает бешеная собака. Большая, страшная. Набрасывается на людей. Вы рискуете...

Она останавливается. На лице -- притворный испуг.

-- Нет, правда?

-- Зачем же мне врать?

-- В таком случае проводите меня, уж будьте так любезны.

-- Рад стараться.

Разговорились. Оказывается, она -- вдова. Муж убит на немецком фронте. Средства добывает швейной работой.

Мы прогуляли до ночи. Я отлично выдержал свою марку: вел себя настолько чинно и вежливо, что Полина Васильевна назначила мне новое свидание.

А когда подходил к своему судну, ветер старался сорвать с меня фуражку, а море угрюмо рокотало.

-- О, я сам знаю, что делаю, и не боюсь этих угроз, -- кричу я в темную даль.

В эту ночь я долго ворочался на рундуках: в мозгу флейтой звучал знакомый голос, а сердце хотело женской ласки, как пересохшая земля -- теплого дождика.

Скоро нам предстоит отправиться в поход.

С "Мурены" разносится по гавани дробный звук дизель-моторов. Пущены в действие динамо-машины. Весь корпус лодки охвачен лихорадочной дрожью, как алкоголик с похмелья. Это идет зарядка аккумуляторов. Запас электрической силы нам необходим при подводном плавании.

Машинное отделение наполнено гулом, стуком, воем. Иногда в этот шум врывается резкое шипение какого-нибудь открывшегося крана. Дизеля, облитые смазочным маслом, блестят начищенной медью и сталью. Отдельные части их дергаются, как живые, скачут, пляшут, перебирают помпочками, шмыгают поршнями. Здесь жарко. Мотористы, в рабочих платьях, пропитанных соляром, истекают потом.

В лодке чадно, несмотря на то, что люки все открыты. Пахнет резиной, перегаром соляра. Едкие газы пробираются в легкие, разъедают их. Сознание мутнеет, словно от угара.

Когда аккумуляторы зарядились, дизель-моторы замолчали. Стало тихо.

Но работа в лодке продолжается. Здесь почти вся команда. Каждый занимается своим делом: моют палубу и борта, чистят и приводят в порядок разные приборы, проветривают клапаны. За командой наблюдает старший офицер Голубев. Полный не по летам, он медленно, вразвалку, прохаживается от носа до кормы и с напускной серьезностью покрикивает:

-- Поторопитесь, ребята! Еще немного -- и обедать.

-- Да уж пора бы, ваше благородие, -- отвечает Залейкин. -- А то кишка кишке начинает протоколы писать.

На гладко выбритом лице старшего офицера, под черными усами, -- снисходительная улыбка.

Мое место на лодке -- в носовом отделении, у балластной цистерны и минных аппаратов. Сейчас я вожусь с минами.

Вспомнил про один наш крейсер, уничтоженный немецкой подводной лодкой. На нем был экипаж в шестьсот человек. Он шел вместе с другими судами. Вдруг что-то произошло. На других судах не сразу даже сообразили, в чем дело. Взрыв был настолько оглушительный, точно вдребезги разлетелось само небо. Крейсера как не бывало. Не осталось ни одной жизни. Только большое облако пара и дыма густо заклубилось над местом катастрофы...

Даже сейчас по спине пробегает дрожь.

Я смотрю на мину, которую только что смазал салом. В ярком свете электрических ламп она жирно лоснится, игриво переливает огнями. В голову приходит мысль -- забавная игрушка, черт возьми! Длинная, круглая, с машиной внутри, с винтом и рулями на конце. Сама идет под водой, сама управляется и несет с собой около восьми пудов самого сильного взрывчатого вещества. А где-то есть люди, сотни людей: живут, пьют, едят, влюбляются, веселятся, грустят, золотою мечтой озаряют свое будущее. И не подозревают, что их ожидает впереди. Быть может, в этой вот отполированной стали уже начертана для них неминуемая гибель, страшный провал в бездну. Одно мгновение -- и куски человеческого мяса, беспросветный мрак морской пучины. А дальше? В одной стране -- неизбывная скорбь, слезы, попы пропоют печальные панихиды, а в другой -- ликование, громкое "ура", и такие же попы, только наряженные по-другому, пропоют тому же богу благодарственные молебны, почадят перед ним кадилами...

Кто такую подлость придумал на земле?

Поповский дьявол тут не при чем.

Лучше бы я не знакомился с Зобовым. Это он отравил мою душу ядом сомнения.

Вот он и сам здесь налицо. Покончил работу со своим аппаратом беспроволочного телеграфа и теперь стоит передо мною, длинный и нескладный, как собачья песня. А в лобастой голове крепкие, но злые мысли. Ехидно улыбается одним углом рта.

-- Стараешься, Власов?

-- Стараюсь.

-- Да благо тебе будет.

-- Иди-ка ты...

Я вовремя присек язык: в дверях непроницаемой переборки показалась русая бородка, похожая на восклицательный знак, и сверкнуло пенсне в золотой оправе. Это наш командир, маленький и невзрачный человек. На берегу -- он самый безобидный офицер, его никто не боится. А здесь -- весь экипаж, в сорок пять человек, скручен его волей, как железными проволоками. Он вырастает в наших глазах в великана.

Командир привычным взглядом окидывает носовое отделение и отдает распоряжение старшему офицеру:

-- Соляровое масло нужно принять сегодня же!

-- Есть, Владимир Николаевич!

Оба уходят.

Дудка свистит к обеду.

С Полиной я вижусь каждый вечер. Мы гуляем в общественном саду и за городом -- в роще. Она постоянно весела, много смеется, и смех ее вливается мне в душу светлой струей. Но только я обниму ее -- она вскидывает испуганные глаза.

-- Не надо. Ради бога, не надо...

-- А что тебе надо, Полина?

-- Ничего.

-- Хочешь, я тебе ботинки куплю? Или платье хочешь?

Радостное лицо Полины тускнеет, точно падают на него ночные тени. Срывается голос и колюче хлещет в уши:

-- Если хочешь, я сама куплю тебе сапоги...

-- Не сердись, Полина. Я только пошутил. А если всерьез сказать, я бы сделал тебе подарок совсем другой. Жаль только, что наша лодка стоит здесь, в гавани, а не в Тихоокеанском архипелаге. Я бы или погиб, или достал для тебя с морского дна такой жемчуг, которого нет ни у одной графини...

В ответ мне призывно улыбаются сочные губы.

Полина прижимается ко мне и вздрагивает. От нее, точно от аккумуляторов, исходит электрический ток, взбудораживает кровь...

В последний вечер перед походом я ушел от нее с жаром поцелуев.

По карте все море разделено на квадраты. Наша задача -- занять один из таких квадратов и выслеживать неприятеля. "Мурена" идет полным ходом.

Низко висят распухшие облака. Моросит дождь, мелкий, как пыль. Полное безветрие. Сырость съела все яркие краски. Весь простор будто затянут паутиной. И не разберешь, где кончается море и начинается небо. Кругом одна и та же картина, -- унылая, грязно-серая, как талый снег осени. За целый день ни одной встречи. Хоть бы какой дельфин выскочил из воды. Скучно, мертво. Онемевшая пустыня вод будто прислушивается к настойчивому стуку дизель-моторов, к шуму бурлящих винтов, к говору стоящих наверху людей.

Каждый из вахтенных -- в непромокаемой куртке, а на голове -- большая желтая зюйдвестка, похожая на гриб.

Старший офицер, нагнув голову, протирает замшей линзы бинокля и говорит как бы про себя:

-- Мы вышли из гавани в понедельник...

Узкие глаза рулевого на секунду оторвались от компаса и покосились на старшего офицера:

-- И тринадцатого числа, ваше благородие.

-- Да, и тринадцатого числа.

-- Значит, еще хуже?

-- Наоборот. По алгебре -- минус, умноженный на минус, дает плюс. Поход наш будет удачный.

Незаметно подкрадывается вечер. Простор мутнеет, наливается сумраком. Небо становится черным, как свежевспаханная земля.

Изредка появляются острова. Возможно, что здесь скрываются неприятельские миноносцы.

У меня ноет зуб, и я не нахожу себе нигде места.

Зобов сидит в своей телеграфной рубке. На голове у него наушники с проводом. Усердно вызывает кого-то по радио. На лобастом лице -- досада.

-- Точно под хлороформом их всех положили -- не отвечают. Вот гады полосатые!

-- Кого это ты обкладываешь?

-- Да на сторожевых постах, должно быть, заснули.

Я спрашиваю у Зобова:

-- Не напоремся на этот раз?

Пытливо уставилась на меня пара зрачков, заострившихся от яркого света электричества.

-- Наш долг идти вперед, живота не жалеючи.

Хочется ударить по руке, что ключом телеграфа выстукивает позывные.

-- Я должен лишь одной проститутке, которая научила меня грамоте. Больше никому. Ненавижу, когда ты кривишь душой. Зачем тебе притворяться передо мною?..

Зобов восклицает:

-- Ага! Наконец-то! Гм... Да... Противник не появлялся. Все хорошо.

Быстро набрасывает надпись на бумажке и бежит к командиру.

По вертикальному железному трапу спускается из рубки в центральный пост человеческая фигура, одетая в непромокаемое платье. По свисту я догадываюсь, что это старший офицер, окончивший свою вахту. Он всегда свистит. Губы у него, как флейта, -- могут выполнить любой мотив.

В носовом отделении -- большинство команды. Пока есть возможность, отсыпаются. Впрочем, это не сон, а только тревожное забытье. То и дело поднимают головы, беспокойно оглядываются.

Вахтенные сосредоточены во второй половине лодки.

На главной электрической станции сидят на табуретках два электрика: один лицом к одному борту, а второй -- к другому. Перед ними -- распределительная доска с рубильниками, циферблаты вольтметров, амперметров.

Подальше к корме, у своих машин, стоят мотористы. Рабочее платье на них грязное, насквозь пропитанное соляром и смазочным маслом. Словом -- "маслопуты". Здесь же, несмотря на жару, толкутся и те, кому не спится.

В шум стучащих дизелей вдруг врезалось звякание машинного телеграфа -- дзинь! дзинь! На большом медном циферблате стрелка передвинулась на "стоп".

Матросы переглянулись. Потом засуетились, передвигая рычаги.

Дизель-моторы замерли.

Из рупора переговорной трубы донеслось повелительное:

-- Электромоторы вперед!

-- Есть! -- отхватил унтер-офицер.

Рубильники на мгновение вспыхнули красно-зелеными искрами.

Чем вызвана эта перемена в двигателях?

Матросы молча ждут следующей команды, более тревожной. Напрасно. В тишину лодки лишь вливается заглушенный гул электромоторов. Тихо, но вместе с тем чувствуется, как внизу, под железной настилкой, напряженно вращаются два гребных вала. А когда все успокоились, начинают смеяться над своим же товарищем, смеяться жестоко, чтобы рассеять собственную тоску.

-- Плохие дела твои, Кирсанкин!

-- Чем?

-- Ты тут, можно сказать, мучаешься, как грешник в аду, а в это время, поди, какой-нибудь суфлер твою жену охаживает. Вот жизнь, а?

Кирсанкин -- только что подошедший вестовой, молодой парень. У него красивая жена. Но войне до этого дела нет: через какой-нибудь месяц после свадьбы оторвали от любимой подруги. Он очень тоскует по ней, часто пишет письма. Это всем известно по его же рассказам.

Пробует защищаться:

-- Вокруг моей походят. Она у меня строгая...

На вестового набрасываются все:

-- Хо-хо! Походят! Нынче какой народ? В два счета обработают...

-- Ты бы, Кирсанкин, до поры до времени не трогал жену. Тогда бы можно еще надеяться. А то только растравил бабу...

-- Будь у нее дети -- могла бы терпеть. Дети не дают женщине баловаться. А без них -- конец! Пиши пропало -- баба...

Вестовой огрызается, пуская ругань в двадцать пять оборотов. Не помогает! Еще хуже нападают, точно он является главным виновником их кошмарной жизни.

-- Не то еще, братцы, может случиться. Вернется, скажем, Кирсанкин, домой, а у жены -- памятник нерукотворенный. Будет пестовать да приговаривать: "Весь в отца! Вылитый! И мордашка, и глазки, и пяточки!" Вот где обида...

Веселье разгорается:

-- Добро бы от русского. А то ведь теперь немцев набрали -- пропасть! Даже в селах есть. А наши бабы набрасываются на них с такой жадностью, точно акулы на мясную приманку. Знал я одну солдатку. Правду сказать, с дурцой она немножко. Ходит по соседкам и все рассказывает: "Все было ладно, все как следует быть. А как почуяла я под сердцем, так и покою лишилась. Уж очень боязно: а ну да как по-русски не будет говорить?.."

Затравленным зверем оглядывается Кирсанкин, оглушенный ядовитым смехом других. Его хлопают по плечу, советуют:

-- Одно, брат, тебе остается -- это удавиться. Ей-богу! А для нас это будет развлечением...

Наступила внезапная пауза.

-- Над чем это вы хохотали так? -- спрашивает подошедший инженер-механик Острогорский.

Старший унтер-офицер докладывает серьезно:

-- Кирсанкин, ваше благородие, все здесь чудил: о жене своей рассказывал:

-- Наверное, какие-нибудь гадости?

Наперебой поясняют другие матросы:

-- Да уж хорошего не услышишь от него.

-- Прямо хоть уши затыкай.

Инженер смотрит в сконфуженное лицо вестового.

-- Трепачи они, ваше благородие, и больше ничего, -- заявляет Кирсанкин и уходит в носовое отделение.

Зуб мой продолжает ныть. Нестерпимая боль в голове, точно бурав, сверлит мозг.

Какой уж раз я выхожу наверх!

Двигаемся бесшумно, окутанные ночною тьмой. Снаружи на лодке -- ни одного огня. Даже курить строго запрещено. На рубке стоят несколько человек; здесь же находится и сам командир, но никого не видно. Мрак кажется бездонным, смущающим ум. Перед ним чувствуешь свое несовершенство, свою слабость. Кругом -- ни звука. Только у бортов тихо шумит вода, разворачиваемая форштевнем.

-- Ваше высокоблагородие! Впереди как будто огонек...

-- Где? -- спрашивает командир.

-- Немного справа от носа.

Голос у боцмана глухой, точно отсырел от влажной ночи.

-- Ничего не вижу.

-- Да вот, вот...

-- Осторожнее, черт! Биноклем в лицо мне не тычь!

-- Виноват, ваше высокоблагородие!

Командир обращается к минному офицеру, мичману Кудрявцеву:

-- Петр Петрович, вы что-нибудь видите?

У Кудрявцева юный голос, но сейчас он отвечает баском:

-- Ерунда! У боцмана в голове огонек.

Напрягаю зрение, стараюсь проникнуть в сырую, как в погребе, тьму, и мне начинают казаться несуществующие огни.

И вдруг -- неожиданное явление слева, немного впереди. На темном фоне ночи, совсем близко открывается дверь, выбросившая полосу света. Ясно обозначается человек, выходящий из рубки неведомого корабля. И снова ничего нет. Ночь проглотила видение. Только огонек вспыхивающей папиросы красным светлячком чертит тьму. Что-то огромное с шумом проносится мимо нас. Кажется, заденет нашу лодку, подомнет под себя, раздавит. Мысли мои дробятся, как налетевшие на камни волны. Нет, это не сон, это чудовищная явь, дохнувшая холодом смерти. Я чувствую, как закачалась "Мурена". Все молчат, точно онемели.

-- Вот так встреча! -- наконец восклицает командир.

-- А как вы думаете -- не заметил он нас? -- придушенно, почти шепотом, спрашивает Кудрявцев.

-- Ясно, что нет. В противном случае, мы бы дальше этого места никуда не ушли...

Немного погодя у Кудрявцева опять появляется басок, спокойный и надежный, как буксирный катер.

У меня никакой боли в зубах, точно я побывал у дантиста.

На рассвете в лодке опять раздался знакомый дробный стук. "Мурена" шла медленно -- под одним только дизелем, а другой пустили на зарядку аккумуляторов. А когда пополнили запас электрической энергии, двинулись вперед быстрее.

Редели облака. В небе кое-где появлялись просини. Изредка показывалось солнце, разбрасывало червонцы по заштилевшему морю.

Матросы часто выходили на верхнюю палубу, курили и болтали между собою.

К вечеру на горизонте показались четыре дымка, направлявшиеся на зюйд-вест. "Мурена" повернула к ним на сближение. Каждая пара глаз остро смотрела в сторону невидимых кораблей.

-- Не иначе, как немцы, -- говорит кто-то.

Электрик Сидоров, большой пьяница, привалился к кормовой пушке и мечтает вслух:

-- Эх, братцы! Хорошо бы теперь встретиться с немцами и айда вместе на какой-нибудь остров. Они бы вытащили водки, а мы -- еще больше. Да еще закуски разной. И закрутить так денька на три. По-хорошему, по-братски, чтобы главного дьявола от зависти к нам понос прохватил. А потом по домам...

-- Да, это бы куда лучше, чем на дне моря погибать, -- отзываются матросы.

По распоряжению с рубки мы начали было задраивать люки, но тут же последовала другая команда:

-- Отставить!

Показавшиеся дымки начали удаляться от нас. По-видимому, неизвестные корабли изменили курс.

Ночью прогремела команда:

-- Приготовиться к погружению!

Матросы и офицеры на своих местах. Каждый знает, что это не встреча с неприятелем, а здесь предстоит ночевка. Поэтому никто не тревожится. Тем не менее чувствуется напряженность, и каждое слово командира ловится с лета.

-- Застопорить дизеля! Пустить электромоторы!

Задраивается последний люк над боевой рубкой.

Я стою в самом носу. И не только ушами, но, кажется, каждою частицею своего тела прислушиваюсь к отрывистым приказаниям начальства. Да, сейчас я точный, как стрелка манометра. Вот команда, заставившая меня встрепенуться. Я быстро открываю клапан носовой цистерны и повертываю рычаг манипулятора. Потом кричу.

-- Пошел помпы!

Электрик замыкает рубильники.

Загудел мотор помпы.

По трубам с металлическим звоном врывается вода. То же самое проделывается и в корме.

Концевые цистерны наполняются балластом. "Мурена" медленно утопает. Слышен голос человека, что следит за глубомером:

-- Десять, двадцать футов!.. Сто! Сто три! Остановилась!

Мы мягко прикоснулись к грунту.

В лодке водворяется тишина.

Кок, пухлый и шаровидный человек, похожий на мяч-рыбу, уже давно возится у своего камбуза: готовит на электрической плите ужин. У него всегда глуповато-растерянный вид, словно он что-то потерял или о чем-то хочет вспомнить и не может.

"Камбузный Тюлень!" -- прозвала его команда.

Пахнет жареным мясом, луком.

-- Команде ужинать! -- разносится радостная весть.

Каждый с мискою в руках примащивается там, где ему удобнее. С большим аппетитом уничтожаем мясо, рисовую кашу, какао со сгущенным молоком.

На ночь остается дежурить только один человек: следить за глубомером. Остальные все свободны.

Я лежу на рундуках, жую табак, -- в лодке курить нельзя, -- и думаю о той, чьи поцелуи так звонки.

Трещит звонок.

Вместе с другими срываюсь и я со своей постели.

Секунду-две мы смотрим друг на друга с недоумением:

-- Что случилось?

В следующий момент уже начинаем понимать, что готовимся к всплытию.

Каждый стоит на своем месте. По команде повертываются нужные рычаги. Сжатый воздух с шумом выбрасывает из цистерн водный балласт. Лодка начинает подниматься. Точно пчелиный улей, гудят электромоторы. Некоторое время идем на глубине двадцати четырех футов. Осторожный командир не хочет сразу всплывать: через перископ он осматривает горизонт. Снова поднимаемся. Свист и шипение. Открываем люки. В уши что-то ударило, точно заткнуло их пробками. На две-три минуты мы остаемся глухими. Внутрь лодки врывается свежая струя воздуха. Дышим глубоко и жадно.

Утро тихое и туманное. Ползут, движутся белые призраки, прячут море. Мы идем медленно и чутко прислушиваемся. Командир то и дело протирает пенсне. Входим в полосу еще более густой мглы. Ничего не видно. Не помогают и бинокли -- все загадочно и мутно, словно в молоко окунулась "Мурена". Кажется, что все живое здесь превратилось в блуждающий пар.

Застопорили машины. Ждем прояснения, одинокие среди мертвой тишины.

Но вот где-то проснулся ветер. Туман дрогнул, заколебался. Поплыли толпы бестелесных видений. Образовались прогалины, похожие на каменные ущелья, а в них серебристо засверкали фантастические реки. Вскоре весь простор стал чист, прозрачен и сиял свежестью утреннего солнца. Море и небо, словно после долгой разлуки, влюбленно смотрели друг на друга.

Мы снова тронулись в путь. Здесь наш мысленный квадрат. Долго блуждаем в безлюдье синей пустыни.

Вдруг торопливый возглас сигнальщика:

-- Ваше высокоблагородие! Слева, на нос, что-то есть...

Вскидываются бинокли.

Для невооруженного глаза видна лишь маленькая черная точка. Она быстро катится навстречу "Мурене", как маленький шарик. Солнце бьет в глаза, ослепляет. До слез напрягаем зрение. К нам несется муха. А через минуту -- нет, это большой жук скользит по голубому зеркалу, весь в золоте отраженных лучей.

-- Подводная лодка! -- с уверенностью определяет старший офицер.

-- К погружению!

С быстротою испуганных кошек все метнулись внутрь лодки.

"Мурена" принимает балласт и при помощи горизонтальных рулей, похожих на рыбьи плавники, вонзается в недра моря. Идем под перископом.

Я у своих минных аппаратов.

-- На фут уменьшить глубину! -- командует командир.

-- Есть на фут уменьшить глубину! -- как эхо раздается в лодке.

-- Носовые аппараты приготовить к выстрелу!

-- Есть аппараты приготовить к выстрелу!

Открываем передние крышки минных аппаратов. В носу слышны всплески воды.

Тревожное ожидание. Я во власти судовой дисциплины. Душа будто затянута в железный корсет. Ни одной мысли. Весь -- слух и напряжение.

Вдруг и сам я и все другие, что находились в носовом отделении, быстро присели, нагнулись, точно от полета брошенного камня. Грудь задохнулась втянутым воздухом.

За бортом послышались знакомые звуки смерти, похожие на торопливое клохтание -- ко-ко-ко-ко... Это сверлит зеленую массу воды неприятельская мина, пущенная в нас. Она проносится над самою головою, так близко, что, кажется, заденет за череп.

В позвоночник будто вонзилась длинная ледяная игла. По телу разливается холодный ток. Я не вижу себя, но у других -- помертвевшие лица, а взгляды, точно у быка, которому молотом ударили по голове. В этот момент страшного напряжения немногие секунды превращаются в мучительно долгие часы. Наконец медленно выпрямляются человеческие фигуры. Кто-то облегченно вздыхает:

-- Не задела...

Молодой матрос Митрошкин все еще держится за голову, втянутую в плечи, словно старается предохранить ее от удара, и визгливо восклицает:

-- Прошла, окаянная!.. Хи-хи-хи... Вот, братцы, чудо-то. Хи-хи-хи...

Он дергается весь, оглядывается. С посинелых губ опять срывается нервный смех. Потом Митрошкин спохватывается и начинает креститься.

Залейкин бросает шутку:

-- Вот, черт возьми! Лодка наша -- точно гитара: каждый звук отдается в ней...

Снова команда. Погружаемся глубже.

Что такое?

Взрыв за кормою, взрыв впереди. А через минуту -- грохочущий лязг железа с правого борта, почти рядом. "Мурена", словно с испугу, шарахается в сторону.

Глубомер показывает шестьдесят два фута. Дно лодки царапает морской грунт. Раздается звук, похожий на скрежет зубов. Словно от страха, содрогается весь корпус.

В голове, как бумажки в вихре, скачут и кружатся обрывки мыслей. Представляется, что нас преследуют миноносцы. А может быть, при них есть и тральщики. Нас нащупают сетями и забросают бомбами. Тогда гибель неминуемая. Но что можно предпринять? Мы беспомощны. Мы только трагически таращим глаза...

Еще два взрыва по сторонам.

Море кажется минным складом.

По лодке проносится шепот:

-- Гидропланы! Гидропланы нас преследуют...

Это известие исходит из рубки, от самого командира, единственного человека, который доподлинно знает, в чем дело.

С высоты мы безусловно видны для неприятеля. Он выслеживает нас, как чайка рыбу. Чтобы скрыться от него, мы должны зарыться глубже в море. Но под ногами опять слышен железный скрежет. А каждый посторонний звук, врывающийся внутрь лодки, теркой царапает нервы.

Дальше и дальше от этой проклятой мели! Только бы не заклиниться между камней!

Бухнуло что-то за кормою, точно кто молотком ударил по корпусу лодки. Матросы съежились и молча переглянулись холодными взглядами.

В горле у меня до боли сухо.

Наконец глубина в сто тридцать футов.

Ложимся на дно.

-- Горячего чаю мне! -- резко выкрикивает командир из офицерской кают-компании.

В матросском отделении моторист Залейкин налаживает свою мандолину.

Возвращаемся в свой порт.

Ночь. Не уснешь никак. Не спят и другие матросы. Зобов рассказывает им по астрономии, Залейкин свое несет:

-- Нет, вот у нас в Пензенской губернии девки, так уж девки!

-- Хороши?

-- Эх, чудак! Наши девки черноземные, хлебные. Поглядеть -- малина, а чуть прикоснешься -- ток электрический.

-- Только, говорят, толстопяты больно, -- вставляет кто-то.

-- А ты любишь овечьи ножки, как у городских. Нет, наши плотно на земле стоят. Бывало, пока ее за угол затащишь -- весь потом обольешься. Значит, в поте лица добывай себе удовольствие. Так, что ли, в писании говорится, а?..

Кто-то грустит, что из дому давно нет писем.

В офицерской кают-компании сражаются в шахматы.

Выхожу на верхнюю палубу. Никого нет. Только на рубке двое несут свою вахту: старший офицер Голубев и рулевой Мазурин. Поднимаюсь к ним и присаживаюсь на край рубки.

-- Не спишь, Власов? -- спрашивает старший офицер.

-- Освежиться захотелось, ваше благородие.

-- Признайся уж откровенно -- зазноба не дает покоя.

-- Мышка соломку точит и то любви хочет, а я чистый хлеб ем да какао пью.

Такая приятная ночь, что говорить не хочется.

Стучат дизель-моторы, нижут морской простор, как швейные машины. "Мурена", без огней, черная, несется по глади моря, словно испуганная рыба. Вдоль бортов с шумом струится пена.

Я глотаю соленый воздух, а из головы не выходит Полина. Тоска по ней, словно крабы клешнями разрывают грудь. Чтобы забыться, смотрю в небо. Усеяно оно зернами золотой чечевицы. С правого траверза -- недавно родившаяся луна. Где же горы на ней, как объяснял Зобов? И кажется уже, что это не луна, а серебряный ноготь, что состриг бог с большого пальца ноги. Ангелы не успели подхватить его, -- он повис в темно-синем воздухе. И опять мысли, как перелетные птицы, несутся туда, на берег...

Так просидел до зари, пока не вошли в свою гавань.

Я отправился к Полине прямо на квартиру. Застал ее дома. В средине узкой и длинной комнаты, с одним окном, она примеряла на манекене какое-то платье.

-- Здравствуй, Полина!

-- А, вернулся...

Нехотя протягивает холодную руку и продолжает свою работу.

-- Что с тобой, дорогая? Заболела, что ли?

-- Да.

-- Чем же это?

-- Сердечной болью.

-- Это что же за болезнь такая?

На мне недоверчиво-пытливый взгляд Полины. Спрашивает с раздражением:

-- Лучше скажи-ка, как поживает твоя драгоценная жена?

Я в недоумении.

-- Какая жена?

-- Какие бывают жены у людей?

-- Это кто же тебе набрехал?

-- Слухами земля полна.

Голос у Полины сухой, как осенняя полынь.

Я понял лишь одно, что между нами все кончено. Счастье провалилось в черную яму. Кто ее выкопал? В замутившейся голове нет ответа.

На комоде скучно тикает будильник. Весь пол в разбросанных лоскутах. На столе -- швейная машина, утюг, куски разрезанной материи. И вдруг -- откуда он взялся? Передо мною, у противоположной стены, стоит страшно знакомый матрос: крупный и взъерошенный; весь вытянулся, точно на адмиральском смотру; на безусом, как у актера, лице движутся скулы, желтые глаза округлились; в одной руке -- крепко сжатая фуражка, и я никак не могу прочитать на ней золотую надпись.

Зарябило в глазах.

Перевожу взгляд на Полину. Испуг и тревога у нее на лице. Опять смотрю в сторону противоположной стены. И только теперь замечаю большое трюмо, а в нем -- мое отражение.

-- Прощай, Полина, навсегда!

И, уже в дверях, дрогнувший голос толкнул в сердце:

-- Подожди, Сеня!.. Вернись...

Я послушался.

На мою грудь падает темно-русая головка. Отчаяние, скорбь, признание, жалобы на безотрадное одиночество вырываются вместе с рыданиями. Мне всегда больно смотреть на женские слезы: в них есть что-то детское, беспомощное. Я клянусь, утешаю, целую милое лицо, соленое, как море...

Долго бушевал шквал душевного надрыва. Стало тихо. Ясным небом засияла душа.

Передо мною, как два маяка с синими огнями, мерцают глаза. В них -- призыв земли, в них -- радость солнца.

Целый день льет дождь. Поэтому матросы никуда не уходят с базы. На "Амуре" стоит гул человеческих голосов и музыки.

Я туго начинил себя патриотическими сведениями о войне и передаю газету Зобову.

-- Может, заглянешь?

-- Зачем?

-- О войне здорово пишут.

-- Нет, спасибо. Об этой человеческой глупости я почитаю потом, когда умные и добросовестные люди напишут серьезные книги.

Зобов сидит на рундуках и усердно занимается починкой своих старых штанов.

Меня все больше и больше интригует этот несуразный с виду человек. Я знаю почти всю команду, знаю, откуда каждый явился сюда, кто женат, кто холост, -- все знаю. Но кто такой Зобов? У него широкие ладони, толстые пальцы, в заросших шрамах, с избитыми кривыми ногтями. Словом, у него руки, испытанные в физической работе. Это наводит на некоторые догадки и -- только. Прошлое его -- темно. В настоящем -- недовольный человек, который все подвергает злой критике. Сейчас он рекомендует мне мир с очень плохой стороны. Всюду очень мало добра и очень много зла. Для него красота природы, что приводит меня в восторг, -- только декорация. За нею он видит разбой, душегубство. И люди, поднявшиеся в своих знаниях до величайших высот, занимаются тем же разбоем, что и животные, -- рвут и гложут друг друга.

-- А ты? -- спрашиваю я.

-- И я! -- мрачно восклицает Зобов. -- Потому что я тоже живу на грешной земле. И мне некуда деться. Если бы можно переселиться на одну из планет, я охотно бы это сделал...

Против нас под звуки гармошки матросы танцуют краковяк. Зобов смотрит на них и на других матросов и хмурит большой лоб. Потом опускает свою отяжелевшую голову, думает.

-- Эх, сколько в людях дури! -- снова заговаривает Зобов.

-- А именно? -- спрашиваю я.

-- Посмотри вон на Мазурина.

Мазурин -- наш рулевой. Он стоит недалеко от нас, переодетый в новую форменку, и не знает, куда приколоть на груди Георгиевский крест.

-- Не вижу тут никакой дури.

-- А сейчас узнаем.

Зобов подзывает Мазурина и спрашивает его:

-- Ты имеешь еще один крест, не Георгиевский, а другой?

Мазурин не понимает и таращит глаза.

-- Ну, что дали тебе при крещении?

-- Ношу, а что?

Зобов злорадствует:

-- Так. Значит, на одной и той же груди у тебя два креста: на одном изображен распятый Христос, а на другом -- Георгий Победоносец. Скажи теперь -- во имя чего ты носишь первый крест и во имя чего второй?

-- Блажной ты -- и больше ничего! -- бросает Мазурин и уходит.

-- Ну и беспроволочный! -- восторгается один матрос, глядя на Зобова. -- Выходит, значит, что один крест дают человеку, чтобы не проливал людскую кровь, а другой за то, что пролил кровь. Здорово загнул!

-- Ну, что ты скажешь на это? -- обращается ко мне Зобов.

Говорить мне нечего, и я молчу.

Мысли Зобова пристают к моему мозгу, как репей к овечьей шкуре, и не дают покою.

Я, точно паровой котел, доведен до точки кипения. В душе, как воды в Бискайском заливе, бушуют вихри чувств. Начинаю яростные атаки, бурный натиск на Полину. Но она проявляет упорное сопротивление.

-- А потом что?

Когда она задает этот вопрос, у нее трагически заостряется лицо.

-- Что потом? Жизнь покажет путь...

-- А если случится?..

Краскою стыда, словно малиновым соком, наливается ее лицо.

-- Будем вместе радоваться новому человеку.

-- Хорошо ты, Сеня, поешь, но только... Уж лучше по закону, как и все добрые люди делают...

-- При чем тут добрые? Венцы и на мерзавцев можно надеть!

Она хотела что-то возразить, но я перебиваю ее и начинаю злобно издеваться:

-- Хочешь, Полина, я водолазные колпаки принесу? Надраю их песком -- лучше твоих венцов заблестят. Надвинем их на головы, и айда на лодке вокруг каменного мола. Не три, а тридцать раз можем объехать. Морской ветер пропоет нам: "Семен и Полина! Оставьте своих родителей и пришвартуйтесь друг к другу крепкими канатами любви, чтобы из ваших двух тел получилось одно восьмипудовое тело. И ликуйте, ликуйте так, чтобы у самого бога от смеха борода затряслась". А мой друг и приятель, радиотелеграфист Зобов, сделает нам наставление насчет супружеской жизни. Ты как-нибудь поговори с ним. Это замечательный человек. Он тебе расскажет о разных людских комедиях. Ха-ха... Было время, когда люди обходились без попов: любили, родили, умирали. Потом появились актеры...

Полина смотрит на меня с испугом, как на сумасшедшего. Потом у нее набухают веки, а из васильковых глаз, словно от увядающей осени, сочится печаль.

Я обезоружен, смят, положен на обе лопатки.

Что такое любовь?

На это не может ответить даже сам Зобов, это исчадие ада.

Наступил торжественный день.

Ровно два года тому назад наша "Мурена" оставила чрево строительных верфей и впервые сползла на воду. Вот почему этот день считается днем рождения ее, и мы его празднуем.

Накануне подкрашивались, мыли палубу, прибирались, надраивали медяшку циферблатов и стальные части машин. Кудрявый боцман покрикивал:

-- Не подгадь, братва! Сделайте, чтоб сияло все, как в соборе Исакия, чтобы без зеркала можно прическу свою видеть...

А сегодня с восьми утра вся лодка разукрашена флагами. В синей пустоте ветер полощет разноцветные полотна, а солнце освежает краски.

Камбузный Тюлень давно уже возится у своей электрической плиты. Вид у него озабоченный, точно у колдуна, исцеляющего человека от тяжких болезней. Ворчит на пришедшего ему помогать комендора Рубцова:

-- Проворнее крути мясо. Тебя приставили ко мне дело делать, а не варежку жевать.

Рубцов щерит кривые зубы, похожие на частокол.

-- Ну, и надоел же ты мне, чумичка толсторожая!

К полудню все приготовления закончены. На импровизированных столах -- вазы с пышными цветами. Вся внутренность "Мурены" в ярком свете электрических ламп. Приборы и механизмы убраны зеленью и живыми цветами.

Боцман -- в центральном посту. Вонзает наметанный взгляд в корму, а потом -- в нос, распускает по лицу широкую улыбку.

-- Лодка -- что надо! Все сделано на контр-зекс.

Кроме наших офицеров, собираются гости: начальник дивизиона, его помощник, командиры других подводных лодок. Кают-компания полна белыми кителями, сверкает золотом погонов. В носовом отделении -- ряды белых форменок с синими воротниками.

Я сижу крайним в кают-компании, и мне все видно, что делается там.

На верхней палубе грянул оркестр духовой музыки "Боже, царя храни".

Все встали. Но это только для порядка. Главный интерес теперь не в гимне. Глаза жадно устремлены на столы, где аппетитно расставлены закуски и выпивка. У нас разведенный спирт, а у офицеров в хрустальных рюмках горит коричневая жидкость.

После музыки начальник дивизиона, капитан первого ранга Берг заявляет:

-- Прошу внимания...

Тишина нарушается лишь гудением электрических вентиляторов.

У Берга -- глаза навыкате, строгие.

-- Господа офицеры! Сегодня "Мурена", согласно установившейся у нас традиции, справляет свой лодочный праздник. Два года она несла во флоте верную службу. За нею уже есть немало заслуг. Я надеюсь, что под руководством такого опытного командира, каким является Владимир Николаевич Вельский, и его помощников, в лице офицеров и команды, она и впредь будет, на страх врагам, проявлять чудеса храбрости...

Холодные казенные слова летят рыбьей шелухой мимо души, но мы все кричим "ура" и пьем водку.

Наш командир в ответной речи благодарит своих офицеров и команду, а в заключение предлагает поднять бокалы за начальника дивизиона.

В лодке опять громыхают крики "ура", несуразно вклиниваются в пляшущие звуки оркестра.

Меня интересует командир "Росомахи" лейтенант Ракитников.

В плотной фигуре его чувствуется физическая сила. Лицо угловатое, с резкими чертами. Из-под крупного носа, как два острых гвоздя, торчат в сторону напомаженные усы.

Ракитникова хорошо знают все подводники. Он плавал раньше на английской лодке практикантом, один среди англичан. Лодка эта потерпела аварию: при встрече с неприятельским истребителем получила от снаряда пробоину в корме. Истребитель был взорван миной, но и лодка легла на дно, на очень большой глубине. Роковые снаряды противников -- один перелетный, а другой плавающий -- были выпущены одновременно. Поэтому страшные взрывы раздались один за другим, с промежутком в несколько секунд.

В английской лодке кормовая цистерна оказалась настолько поврежденной, что никакими мерами нельзя было освободить ее от балласта. А когда продули среднюю и носовую цистерны, лодка только могла вздыбиться. Но до поверхности моря оставался еще толстый слой воды. Положение было трагическое. Пахло смертью. Сколько ни изворачивался человеческий ум, другого выхода не было, как спасаться через носовые минные аппараты. Решились на отчаянный риск. Ужас загонял человека в длинное круглое жерло. Захлопывалась задняя крышка и открывалась передняя. Сжатым воздухом подводник выбрасывался из лодки. Эта стрельба людьми, вместо мин, похожа на кошмарный сон, но -- разве был у них выбор? Вообще над этим случаем легче содрогнуться, чем изобразить его. К счастью, подвернулись два русских тральщика. Среди немногих англичан, спасенных ими, оказался и Ракитников.

Ему давали отпуск -- отказался. Сейчас же был назначен командиром "Росомахи". А через несколько походов он затмил своей славой всех остальных подводников. Для него не существовало ни минного поля, ни сетевых заграждений. Появлялся в неприятельских водах, поднимал переполох. Не раз уходил от стаи преследующих его истребителей.

Сейчас меня занимает вопрос: что заставляет этого человека проявлять бесшабашную удаль, кружиться над бездной? Он имеет золотое оружие за храбрость, но это, видимо, мало его интересует. Понурившись, он глотает водку больше всех. На широком темени, как лужица среди травы, поблескивает лысина. Что творится под нею? У Ракитникова напряженный взгляд, а поперек лба, над переносицей, -- крупная складка. И я чувствую, что какая-то жуткая дума, упругая, как дверная пружина, таранит его мозг, и от нее не отделаться.

Капитан первого ранга Берг покосился на него, встал. Вместо прежней строгости приклеил к своему лицу официальную улыбку.

-- Среди нас, господа, присутствует самый боевой командир, достойный подражания. Со свойственной ему скромностью он старается быть незамеченным. Вы, конечно, догадываетесь, кого я имею в виду...

-- Виктора Самсоновича Ракитникова! -- раздаются голоса.

-- Выпьем за командира "Росомахи"!

Ракитников встает, мутный от выпитой водки, поднимает на людей темные глаза, загадочные, как перископы.

-- Господа! За восьмилетнюю свою службу подводного плаванья я стал фаталистом. Вы все хорошо знаете моего бывшего командира, мистера Крука. В каких только переделках не был он еще раньше, до моей встречи с ним! Знаете вы и то, как он спасся с погибшей лодки вместе со мною через минный аппарат. И все это только для того, чтобы потом поехать в Англию и там, на суше, при самых благоприятных условиях жизни, простудиться и умереть. Следовательно, все зависит от судьбы. Я вот, например, почему-то уверен, что ни со мною, ни с "Росомахой" ничего не случится. Поэтому лично я никакой храбрости за собою не признаю. Я предлагаю лучше выпить за самого старейшего и первого нашего подводника -- за пророка Иону...

-- Браво, Ракитников! Ура!..

Провозглашаются тосты и за других офицеров.

Позднее ушли только два человека: начальник дивизиона и его помощник.

Но в лодке сразу стало просторнее, свободнее.

Что будет с нами завтра? Наплевать! Не стоит об этом думать. Старший офицер дал нам еще водки -- несколько бутылок коньяку. Сказывается наша нервная жизнь -- мы быстро возбуждаемся. Начинается дьявольская карусель. Надрывается музыка. От носа до кормы носится прыгающий смех. Шумно. Слышны обрывки выкриков, осколки слов.

-- Навернем, братва, сегодня на берег, а?

-- Готовь лоты -- глубину измерять...

-- Хо-хо! Будет дело!..

Залейкин обращается к товарищам:

-- Кто, братцы, выручит зелененькой? А то у меня в кармане, как в турецком барабане, -- только воздух один.

Невзначай толкнул боцмана, вышиб из рук пирог с начинкой. Сердится тот, изрекает:

-- Крутишься ты, точно в чужое государство попал.

Залейкин гладит боцмана по кудрявой голове.

-- Не сердись, дружок, -- у тебя и без того волосы судорогой свело. А я не могу иначе, раз душа вольтовой дугой вспыхнула....

Один матрос спрашивает:

-- В чем заключается дисциплина подводника?

Другой отвечает:

-- В полбутылке водки, в паре огурцов и в хорошем товарище.

-- Правильно, дуй тебя, черт косматый, бугшпритом в ноздрю!..

В кают-компании свое. Один из офицеров предлагает:

-- Выпьем, господа, за отсутствующий прекрасный пол...

Ракитников отрицательно крутит головою:

-- К черту женщин! Что такое женщина? Сладостный яд, отравляющий душу...

-- Ошибаешься, Виктор! Без женщины жизнь была бы скучная и пресная...

-- Ерунда! Наркоз!

Долго еще куролесили. Танцевали, орали песни, качали офицеров. Двое матросов подрались между собою. Обоих отправили в "участь горькую", как у нас называют карцер.

К вечеру все разбрелись. Из офицеров на лодке остались только старший офицер и лейтенант Ракитников. Последний уже сильно пьян, но просит еще водки:

-- Дай что-нибудь покрепче, знаешь ли, подинамичнее, чтобы залить рану моей души.

-- Хорошо, хорошо. Только на базу не ходи. Там адмирал сидит, и можно нарваться на неприятность. Ложись лучше в моей каюте.

-- Никого я не боюсь: ни черта, ни адмирала! Да и что такое адмирал? Это поглупевший капитан первого ранга...

Ракитников сам идти не может. Я помогаю старшему офицеру уложить его в каюте. Он жалуется с тоскою в голосе:

-- Война надоела. Каждый день одно и то же. Всюду измена, ложь, подлость. Жизнь испохаблена. Знаешь, друг, что мне хочется?

-- Ну?

-- Минимум -- на тот свет.

-- А максимум что?

Ракитников мутно смотрит мимо нас, кривит губы в улыбку.

-- Максимум -- жениться бы, но я уже женат...

Я и этот пьяный лейтенант, высказывающийся откровенно, -- мы разные люди, из разных общественных слоев. Он воспитывался в кадетском корпусе, а я с малых лет, как никому не нужный щенок, был брошен в круговорот портовых трущоб. Но сейчас мне искренно жаль его. Война больно ударила по всем: даже офицеры начинают стонать.

Я сделал важное открытие.

Как-то вечером гуляю с Полиной по морскому берегу. С запада и над горизонтом висят разноцветные облака, похожие на случайные мазки широкой кисти, точно какой-то художник пробовал свои краски на сине-розовом полотне. Непутевый ветер давно умчался в сторону заката, чтобы догнать солнце. А море все еще вздыхает, и зыбучие волны поют песни неизвестно для кого. Железными глотками горланят корабли. Их осатанелый крик распарывает вечерний простор, как портной материю.

Нам встречается мой бывший сослуживец с "Триглы" -- моторный унтер-офицер Мухобоев.

-- А, Семен Николаевич! Мое почтение. Сколько уже время не видел тебя...

-- Столько же, сколько и я тебя.

Он дружески жмет мою руку, а потом расшаркивается перед Полиной.

-- Наше вам нижайшее, красавица!

Полина слегка бледнеет, а маленькие уши ее -- в пунцовой краске.

Я чувствую ее волнение и начинаю подозревать, что она уже знакома с ним, знакома раньше, до этой встречи. Быть может, он же и наплел ей, что я женат.

-- Везет тебе, Власов, в жизни.

-- В каком смысле?

-- Гулять под ручку с такой королевой -- да тут сердце от счастья может лопнуть, как цистерна от воды. За один ее поцелуй я бы пошел на что угодно -- любому черту могу рога сломать...

Полина смеется.

И когда мы остались вдвоем, я спрашиваю ее:

-- Ну, как ты находишь Мухобоева?

-- Никак не нахожу!

Синие глаза прячутся за чащу опущенных ресниц, как звезды за облако.

Продолжаю испытывать:

-- Да, умом не богат -- приходится видно, у дяди занимать. А наружность еще больше подгуляла. Правда, корпусом он хоть куда -- даже в адмиралы годен, а рылом -- форменный вышибала из публичного дома. Рот широкий, точно у сома. Нос для семерых рос, а достался одному -- похож на бугшприт старинных кораблей...

Полина с раздражением перебивает:

-- Неинтересно об этом слушать! У каждого человека есть какой-нибудь недостаток.

Я впервые при ней стиснул зубы.

В следующие дни опять встречи с Мухобоевым, и все как бы случайные. Он болтает с Полиной всякий вздор и хвалит ее на все лады, как барышник лошадь. Ко мне навязывается в друзья. Но я чувствую, что глазами он льстит, а сердцем мстит: ему Полина нужна. И она все больше начинает заглядываться на него.

Однажды говорю ей:

-- Полина! Не шуги с динамитом! Взорвусь -- плохо и тебе будет!..

Она прильнула ко мне, как море к берегу.

-- Сеня! Милый мой подводник! Разве ты не видишь -- с тоски по тебе я извелась вся? Днем не сплю, а по ночам не ем...

И обдала меня смехом, словно волна светлыми брызгами.

Потом ласками заглушила во мне подозрения.

Я иду на почту с казенными пакетами. Каменные стены домов накалены полуденным зноем. После моря здесь жарко и душно. Пахнет медикаментами.

-- Власов! -- окликает меня знакомый голос.

Оглядываюсь -- Зобов. Спрашивает:

-- Насчет похода ничего не слыхать?

-- Нет.

В свою очередь я спрашиваю.

-- А ты откуда несешься, живая душа?

-- К пехотинцам в казармы ходил. С земляком нужно было повидаться. Скоро уезжает на фронт.

-- Ну, как настроение среди солдат?

-- Рвутся в бой, как львы. Удержу нет.

Зобов и на этот раз хитрит. И вообще он продувная бестия. Он редко пьет, водку и не заводит знакомства с женщинами, а все-таки куда-то ходит. Куда? Никто не знает. Занимается какими-то таинственными делами.

Идет проводить меня. Нам встречаются калеки, одетые в защитный цвет: хромые, безрукие, чахоточные, слепые, шагающие на костылях, ползающие на четвереньках, с рваным мясом, с переломанными костями. Это все те обглодки, что побывали в железных челюстях войны. С каждым месяцем число их увеличивается. Уже теперь не хватает казенных госпиталей, и многие частные квартиры превращены в лазареты. А что будет через год, если еще продолжится война? И наряду с этим по улицам маршируют роты вновь набранных юношей и бородачей, маршируют с разухабистыми песнями. Зобов кивает на них головою и говорит уже откровенно:

-- И эти пойдут туда же.

-- Куда?

-- В мясорубку. Ты представляешь себе эту чудовищную мясорубку в тысячу верст длиною? Она уже миллионы людей выбросила уродами, миллионы людей превратила в падаль. И все ей мало. С остервенением продолжает свою дьявольскую работу дальше...

Мне всегда хочется спорить с Зобовым, и я придумываю возражения:

-- Ты все на свете ругаешь, ругаешь и войну. А в ней есть и хорошие стороны.

Зобов строго взглянул на меня.

-- А именно?

-- Да хотя бы взять то, что война возвышает людей до самопожертвования за других. Только во время сражения вырабатываются храбрые герои. А это ведет к улучшению человеческого рода.

-- Подожди. Умнее этого ничего не мог придумать? Храбрые герои давно гниют в чужих землях, под деревянными крестами. А вот трусы остаются живыми. Трусы не полезут в первые ряды. Они устраиваются в тылу, они притворяются больными, действуют подкупом, могут даже изувечить себя, лишь бы только избежать передовых позиций. Это они, по-твоему, будут улучшать человеческую породу? Но не в этом дело...

Зобов оглядывается, говорит тихо и осторожно:

-- Вопрос в том, во имя чего мы занимаемся этим кровопролитием? Нам сказали, что немцы напали на нас, а немцам, наоборот, внушили мысль, что русские напали на них. И двинули к границам войска. Ты видел, как стравливают собак? Одну бросают на другую или потычут их мордами. Собаки начинают грызться, рвать одна другую -- только шерсть летит клочьями. То же самое происходит и с людьми. И никому не придет в голову...

На повороте в другую улицу у наших ног гнусаво просипело:

-- Родимые матросики... не оставьте меня, бессчастного калеку...

Это нищий умоляет нас о помощи. Он сидит на земле, качается и кланяется перед нами, безобразный, как ночное видение. Вместо ног у него торчат короткие оголенные култышки. Голова и все тело в язвах, в струпьях. Лицо с провалившимся носом. Из больных красных глаз сочится гной. Это уже не человек, а заживо разлагающаяся падаль, вонью отравляющая воздух.

-- Спасибо вам, православные... -- тягуче тянется за нами гнусавая благодарность за поданную милостыню.

Некоторое время мы шагаем молча. Кажется, что гной прилип к нашему телу, смрадом проник в самую душу.

-- Ну, что ты скажешь насчет этого гнилого человека? -- спрашивает Зобов.

-- Противно смотреть.

-- Да он, вероятно, и сам себе противен. А живет. Спроси у него, хочет ли он на фронт, -- пожалуй, откажется. Хватается за жизнь. А про нас пишут, что мы рвемся в бой, как львы.

Зобов замолчал, погруженный в свои злые думы.

Я свернул от него на почту.

"Мурена" наша готова в поход: аккумуляторы заряжены, все части механизма проверены, все приборы находятся в полной исправности. Ждем назначения. Продолжаем жить на базе.

После обеда спускается к нам, в жилую палубу, старший офицер Голубев. Вид у него зловещий. Матросы сразу насторожились.

-- Вот что, боцман, -- сегодня к двенадцати часам ночи вся команда должна быть на "Мурене".

-- Есть, ваше благородие!

-- Поход предстоит серьезный.

-- Есть!

Голубев уходит.

Среди команды говор:

-- Опять начнутся мытарства.

-- Да, опять...

-- Куда на этот раз пойдем?

-- Разве нам скажут об этом?

-- Эх, жизнь наша несуразная!

Зобов пользуется каждым случаем, чтобы бросить людям в мозги мысли колючие, как кусты крыжовника. Он как бы утешает:

-- Ничего, братва, не вешай головы! Повоюем! Вместе с японцами станем грудью за веру православную!..

Вздыбилась команда, и, как грязь из-под копыт, летит матерная брань.

Взъерошенный, я бегу к знакомому фельдшеру за спиртом.

Полина в комнате одна.

Ставлю на стол выпивку, выкладываю закуски.

-- Это что за торжество у тебя? -- смеется Полина.

Голова моя отяжелела от горьких дум и никнет к столу.

-- Не торжество, а горе. Может, это поминки обо мне.

-- Какое горе? Какие поминки?

-- Уходим в море. На этот раз нам предстоит очень опасный поход. Кто знает? Может, не увидимся до второго пришествия...

Полина в тревоге.

-- Нет, не говори так. Ты вернешься благополучно. А я буду выходить на берег и ждать тебя...

Ее тревога и отзывчивость вызывают во мне еще большую грусть.

Наполняю стаканы спиртом, разбавленным вишневым сиропом.

-- Выпьем, дорогая!

-- Разве только чуточку. Ради тебя...

Водка лишь обжигает грудь, но не заглушает смертельной тоски. Хочется жаловаться на суровую долю свою. И странно, что не только Полина, но и сам я прислушиваюсь к своему голосу, сдавленному и глухому.

-- Да, дорогая, война! Это вообще очень серьезная штука. Это не именины. Тут угощают не пирогами с начинкой, а снарядами с динамитом и всякой другой мерзостью. Но еще хуже положение подводников. При мне погибло несколько лодок. "Норка" пропала без вести. Что с ней случилось? Никто ничего не знает. "Рысь" наткнулась на неприятельские сети, запуталась в них и взорвалась. О ней прочли лишь несколько строчек из неприятельских сообщений. Немного больше прочли об "Акуле". Ее повредили миноносцы, -- погрузилась на дно и не могла всплыть. Немцы подняли ее через два дня. Остался жив только один человек, да и тот оказался сумасшедшим. А остальные -- кто задохнулся, кто сам покончил с собою. А еще одна лодка...

Я рассказываю о страшном случае с подводниками, рассказываю искренно, так, как было в действительности. Но в то же время я чувствую, что я какой-то двойственный, что во мне сидит кто-то другой, который задался определенной целью.

В душе моей мрак и отчаяние. Отчаяние и на лице Полины. Это я отчетливо замечаю, несмотря на полусумрак гаснущего дня, -- замечаю даже, что в углах ее прекрасных глаз застряли две росинки.

Полина бросается ко мне на шею.

-- Довольно, милый, об этом! Не хочу больше слушать... Боже мой. Муки-то такие! Сеня, дорогой... Не унывай, не терзай себя. Лучше выпей... И я с тобой выпью. Хочешь, а?..

-- Да, да, выпьем, родная.

Руки ее дрожат, и горлышко бутылки стучит о край стакана. Водка плещется мне на колени.

Мне очень жаль Полину, но почему-то хочется, чтобы она заплакала. Для чего это мне нужно? Ах, грудь мою разрывает двухлапый якорь, и я говорю с гнетущей безнадежностью:

-- Полина! Я буду помнить о тебе и там, в море, на глубоком дне. А если вода сразу заткнет мою глотку, то я мысленно, своим мозгом крикну тебе: прощай, любимая!..

Слезами окропила лицо мое, покрыла поцелуями.

-- Не говори так! Не надо... Мне страшно. Я вспоминаю о муже... Как узнала, что он погиб, я чуть не покончила с собою... А ты вернешься. Я буду твоей... Сеня, родной! Я и теперь твоя. Слышишь, милый! Твоя без венчания... Мучитель мой! Взбалмошный и славный подводник!..

Ласковые слова загорелись яркими цветами. Мускулы ощутили жадный трепет прильнувшей ко мне женщины. Точно незримое пламя полыхнуло в меня, обожгло все тело.

В вечернем небе загорелись венчальные свечи.

Экватор перейден.

Несется "Мурена", глотает ночное пространство. Настойчиво стучат дизель-моторы.

На рассвете засвежело. Подул норд-вест, порывистый, как молодой жеребенок. Облака на востоке накалились докрасна, словно железо в горне. Море расцвело пионами. Глянуло солнце, поздравило всех с крепким утром. Волны засветились сверкающими улыбками. Но в следующую минуту все померкло. Небо и море нахмурились. Стихийные силы подготовлялись к какому-то торжеству. А после обеда началось безумное веселье.

Я стою на верхней палубе. Руки мои крепко держатся за железный трап рубки. Не оторвешь! Море грохочет, ревет миллионами открывшихся ртов. Темные беззубые пасти хватают лодку, давят сталью и выплевывают обратно. А, не нравится! Вздуваются кипящие холмы, обрушиваются на борта. Не страшно! Наша "Мурена" устойчива, как "ванька-встанька". Она качается на киль, словно коромысло на весах. Высоко взметнет свой острый нос -- сейчас, кажется, сделает прыжок в бушующий воздух. Еще момент -- зарывается уже в массу клокочущей пены. А бездомный бродяга-ветер, вечный друг мой, свистит в уши: "Поздравляю с браком!" Обдаст волна и смеется: "Искупайся! ха-ха!.." Я мокрый до последней нитки, но уходить вниз не хочется. Грудь в огне горит. Смотрю, как слоняются разбухшие тучи. В них вспыхивают золотые трещины. Перекатными громами хохочет небо.

На рубке стоит командир с биноклем в руках. Губы у него плотно сжаты. Острие бородки затупилось. Серые глаза впиваются в помутневший горизонт. Обращается ко мне, кричит:

-- Ты что стоишь здесь зря?

-- Любуюсь, ваше высокоблагородие, смутой в природе.

Командир махнул рукой, усмехнулся.

Накатывает большая зеленоглазая волна и рычит: "Что сказать твоей Полине?" И мчится за корму. А ветер вздурел не в меру: распирает мне ноздри, выворачивает глаза, солеными поцелуями мочалит губы. Пенится вся ширь морская, и в моей голове пенятся мысли, пьяные без вина: а что если бросить в море сердце свое? Его подхватят шальные волны, закружат, запоют песни и понесут к родным берегам, а оно будет гореть и сиять, как Сириус в небе.

О, шуми, неистовая буря, сильнее шуми! У меня сегодня -- торжественный праздник.

Я в центре безумной оргии. Это справляется моя свадьба. В ней принимают участие чистые и нечистые духи, демоны и ангелы. Вокруг меня -- все в движении. Воды расступаются, смыкаются, гримасничают, показывают небу пенные языки. Над головою, в недоступных высях, развозились пьяные оравы: рвут железо, сбрасывают с чугунных гор тысячепудовые бочки. По клубящимся тучам хлещут огненные бичи. Кто-то пускает фейерверки. Весь простор заполнен звуками: тут и литургия, тут и хохот, звон заслонок, игра на кларнете, рев водосточных труб, рыканье львиного стада. Волны потрясают мне белыми флагами. Внутри лодки бьются пятьсот лошадиных сил.

Я мысленно выпускаю это стадо коней на поверхность моря. Они бешено мчатся в туманную даль. "Мурена", уносясь за ними, танцует, прыгает, скачет, размахивается на ухабах, как сани по сугробной дороге. Эх, держись крепче! Только алмазная пыль крутится в воздухе. Нет, такой разгульной свадьбы не было еще ни у одного короля.

Не выдержал старенький бог -- заплакал крупными слезами.

Я спустился вниз к дробному стуку дизелей, к чадному запаху перегорелого соляра.

Прохожу через кают-компанию. Штурманский офицер на своем маленьком столике разбирается в морских картах. Перед ним разные приборы: барометр, указатель скорости, указатель расстояния, глубомер, компас Сперри, переговорные трубки. Старший офицер Голубев лежит на койке в своей крошечной каютке. Ноги его задраны, упираются в переборку, он насвистывает песни, как соловей.

В носовом отделении -- большинство команды. Здесь душно. Некоторые страдают морской болезнью, валяются на рундуках. Камбузного Тюленя укачало настолько, что он лежит без движения, с позеленевшим лицом, с остекленевшими глазами. Матросы накрыли его белой простыней и отпевают: "Со святыми упокой..." Раздается хохот.

Некоторые из команды ворчат:

-- Куда это торопится наш командир?

-- Да, пора бы на дно ложиться, на покой.

Один матрос спрашивает:

-- Отчего это буря происходит?

Другой поясняет:

-- Это главный дьявол свои легкие прочищает.

Поднимает голову Зобов, весь какой-то измятый и мутный.

-- А какая разница -- дьявол или бог прочищает свои легкие? Все равно ни тому ни другому глотку не заткнешь...

К вечеру переменили курс. Началась бортовая качка. Я едва удерживаюсь на рундуках. Мы точно дети в стальной зыбке. Вместо няни яростная буря. Она колотит пинками в железные борта и рычит: спите, смоленые черти. А то заорет, завоет песни, озорная и распутная, как пьяная баба. И все сильнее свирепеет, злится, что не может убаюкать нас. Зыбка наша порывисто размахивается, дергается. У нас сотрясаются внутренности. Ни минуты покоя.

Дальше идти нельзя -- "Мурена" начинает захлебываться.

Скомандовали к погружению.

Лодка лежит на глубине в сто пятьдесят футов. Никакой качки. Буря доносится до нас лишь очень отдаленным гулом. А здесь тихо. Только жужжат, как жуки, вентиляторы, уравнивая воздух.

Морской болезни как не бывало. Все стали бодры. Камбузный Тюлень занимается стряпней.

Заводят граммофон. Вяльцева поет любовный романс, игривой трелью заливается женский голос. В лодке становится веселее.

Я мысленно переношусь к Полине. Где она теперь и что делает? Быть может, смотрит на разбушевавшееся море, и ее горячее сердце сжимается от боли, тревожится за мою участь. Но может и другое быть? Мухобоев настойчив и нахален... Я насильно обрываю мысли и заговариваю с Зобовым:

-- Ты кем был раньше, до военной службы?

Он лежит на рундуках животом вверх, смотрит на электрическую лампочку и о чем-то думает.

-- А для чего это нужно тебе?

-- Так.

-- Так чирей не садится.

-- Ну, опять пошел мудрить!

Зобов поворачивает ко мне лобастое лицо, лениво цедит:

-- Я прошел огни и воды, медные трубы и чертовы зубы -- остался цел и невредим. А что будет дальше -- не знаю. Этого довольно для тебя?

-- Вполне. Спасибо.

Потом я подхожу к нему с другого конца:

-- Чем ты думаешь после войны заняться?

-- Я не думаю об этом совсем. Была бы крепкая шея, а хомут для нашего брата всегда найдется.

Залейкин возится с граммофоном. Это его любимое дело. К нему пристают матросы:

-- Трепанись, браток!

-- А ну вас к лешему! -- отмахивается Залейкин.

-- Тьфу, черт! Ну что тебе стоит языком постучать? А мы бы послушали.

-- Идите-ка, вы все к Е-е-вгению Онегину. Слушайте лучше граммофон. Ставлю "Липу вековую". Эх, и песня! Умирать буду -- кого-нибудь попрошу спеть ее. Обязательно попрошу. А если хватит силушки -- сам спою. С песней уйду на тот свет.

Залейкин приподнял одну бровь и стоит, словно зачарованный тенором певца.

Над дверями офицерского отделения висит Николай Чудотворец. Из-за стекла позолоченного киота он строго смотрит на матросов, точно недовольный, что все его забыли; ему приходится выслушивать не молитвы, а самую ужасную ругань, какую можно себе представить. Из всей команды только один человек относится к нему по-христиански -- это молодой матрос Митрошкин. И сегодня, после ужина, прежде чем залезть под одеяло, он повертывается к иконе и крестится.

-- Мотаешь? -- спрашивает его Зобов с ехидной улыбкой.

-- Да, потому что я не такой безбожник, как ты! -- сердится Митрошкин.

-- Я не знаю ни одного святого из матросов. Значит, зря стараешься.

-- Отстань, магнитная душа!

Но Зобов продолжает спокойно:

-- Ты не сердись. Я тебе дело говорю. Возьми вон осла: Христа на себе возил, а что толку? Все равно в рай не попал.

Подхватывают другие матросы:

-- А ведь верно беспроволочный бухнул. Уж на что была протекция у осла, а все-таки остался несчастным ослом...

Команда смеется, а Митрошкин лежит и сквернословит.

На поверхность моря всплыли рано утром. Горизонт чист. Продолжаем свой путь.

От вчерашней бури осталась только мертвая зыбь. Равномерно покачивается "Мурена". Над нами свежей синью сияет безводный океан. А внизу -- зыбучая степь, без конца и края; качаются полированные холмы, сверкают, точно усыпанные осколками разбитого зеркала.

Стучат дизеля, упорно движут лодку к таинственному горизонту.

Что ожидает нас там, за этой синей гранью?

В обед, только что приступили к последнему блюду, к любимому компоту, как раздается авральный звонок. Он так громко и резко трещит, что всегда взбудораживает нервы. Бросаем свои миски.

Спешно готовимся к погружению.

Проносится мысль в голове, что на этот раз предстоит встреча с неприятелем.

-- Принять в уравнительную! -- командует командир.

-- Есть принять в уравнительную!

-- Электромоторы вперед! Девятьсот ампер навал!

Идем на глубине перископа. После боевой тревоги разговаривать не полагается. Тихо. Слышно, как тоненько и заунывно поют свою песню электромоторы. Безответно бьется мысль: что делается наверху? Серьезно или так себе? Только командир знает об этом, только он один соединен через перископ с внешним миром. А все остальные, сорок с лишком человек, уже не люди. Это -- живые приборы вдобавок к тем бесчисленным приборам, какие имеются на лодке. Чувствуется напряженность не только в нас, но и во всех частях механизма.

Через четверть часа всплываем.

-- Комендоры к пушкам!

Открываем люки. Вместе с другими и я выскакиваю на верхнюю палубу. Перед нами -- немецкий пароход. По нашему сигналу он останавливается, грузно раскачиваемый ленивой зыбью. Подходим ближе -- на палубе виден рогатый скот. Старший офицер Голубев кричит в рупор что-то по-немецки. На пароходе поднимается суматоха. Через несколько минут весь экипаж его усаживается в шлюпки и отплывает в сторону. А шлюпка с капитаном и его помощником направляется к нам.

Комендоры расстреливают пароход, но он тонет медленно. В кормовой части возникает пожар. Быки поднимают отчаянный рев. Несколько из них выскакивают за борт, быстро отплывают от своего судна.

Мы забираем с собою капитана и его помощника. Остальных оставляем на произвол судьбы в море, на шлюпках. Они направляются в сторону чуть заметного берега. Им придется до него плыть очень долго.

"Мурена" трогается дальше.

За нами увязываются быки, спрыгнувшие с парохода, плывут в кильватер к нам. Их пять штук. Один из них, самый большой, черный, белоголовый, впереди всех. У него вырваны рога, а может быть, отшиблены снарядом. Он поднимает окровавленную морду и мычит в смертельной тоске.

Пароход весь охвачен огнем. Бушует пламя, извивается, выбрасывает облака черного дыма. Страшный рев быков, рев целого стада, потрясает воздух, далеко разносится по морю. В нем -- мольба о помощи, в нем -- проклятие нам. Корма быстро начинает осаживаться. Еще минута -- и пароход скрылся весь. Раздался взрыв паровых котлов, поднявший громадный столб воды, -- последний вздох судна.

Парохода не стало.

По-прежнему зыбится море.

"Мурена" увеличивает ход. Быки начинают отставать. Только один, белоголовый, самый сильный, все еще держится недалеко от нас. Ах, как он мычит! Его трубный рев начинается низкой октавой и кончается высокой, немного завывающей нотой. Он плачет, зовет, угрожает. Этот предсмертный крик погибающего животного сжимает сердце, давит душу.

Матросы смотрят назад, за корму, молча. У всех серьезные лица, словно только что потеряли близкого человека. А электрик Сидоров, этот неисправимый пьяница, украдкой вытирает слезы.

Я с грустью ухожу в свой носовой кубрик.

Матросы угощают немецкого капитана и его помощника обедом, а они едят и улыбаются, словно хотят сказать:

-- Друзья, мол, мы с вами.

Эх, под воз попадешься -- сатаной назовешься!

До вечера время прошло без приключений. Встретили лишь несколько нейтральных пароходов. Опять ночевали на дне.

На следующий день погода ухудшилась. Показались скалистые берега. В них скрывались заливы. Подошли ближе. Море здесь ярилось и гремело. Громадные волны без устали бухали по каменным твердыням, вскипали пеной, поднимали брызги, похожие на стеклянную шрапнель. Утесы, с рубцами от многолетних битв, мрачно смотрели в загадочную даль, откуда двигались на них новые бесчисленные полчища в белых шлемах.

Вдали показался дымок.

"Мурена" пошла наперерез курса неизвестного судна. Дым приближался, увеличивался. А когда показались мачты и зачертили синь неба, мы погрузились.

Через некоторое время командир сообщил нам из рубки:

-- Немецкое судно. Типа не могу определить.

Приготовились к выстрелу.

Потом раздалась команда:

-- Носовые аппараты -- товсь!

Я стою у правого минного аппарата. Одной рукой держусь за ручку боевого клапана, а нога поставлена на рычаг стопора. В такой же позе стоит другой минный машинист у левого минного аппарата. Ждем следующей команды, самой страшной, самой роковой, а в глубине души, как далекая зарница, вспыхивает догадка, -- значит, какой-нибудь военный корабль.

Около нас, у рупора переговорной трубы, в качестве передатчика и наблюдателя стоит минный офицер, мичман Кудрявцев. Рот у него приоткрыт, тонкая шея неестественно вытянута, и на ней торчит большой кадык.

Напряжение растет. Все застыли на месте. Широко открытые глаза не мигают. С каждой минутой мы приближаемся к какой-то загадочной черте. Что ждет нас там? Эта неизвестность, эта таинственность, как чугунным прессом, расплющивает душу.

-- Правый аппарат...

Короткая пауза, но самая мучительная, жуткая. Грудь напружинилась, без дыхания. Мы как будто передвигаемся по одному только волоску через темную бездну. Сердцу становится щекотно...

-- ...пли!..

Последнее слово прозвучало, как приговор судьбы, взорвало уши, молнией пронизало сознание. Дрогнула грудь. Я рванул за ручку боевого клапана и в то же время нажал ногой на рычаг стопора. Точно жирная туша, шмыгнула из аппарата отполированная мина, потрясла весь корпус лодки. Вырвалась, как пробка из гигантской бутылки, злорадно взвизгнула и с гулом, с быстротой курьерского поезда, понеслась к своей цели.

От сильного толчка некоторые матросы упали, но тут же поднялись. У каждого теперь широко расставлены ноги. Сейчас рявкнет взрыв, нашу лодку отбросит в сторону. Ждем...

-- Левый аппарат -- пли!

И опять жуткие секунды ожидания.

Промахнулись оба раза.

Как после узнали, это был немецкий пароход, вооруженный пушками. Поэтому командир наш решил потопить его без предупреждения. Но в самый критический момент случилось небольшое несчастье: командир разбил свое пенсне. Только и всего. Пустяк. Но в нашем подводном плавании все серьезно. Оказалось, что командир без пенсне, как новорожденный щенок, -- ни черта не видит. Так и ушел пароход без вреда. Но мы благодаря этому попали в новое критическое положение.

Всплыли на поверхность моря. Не успели открыть рубочный люк, как откуда ни возьмись неприятельский миноносец. А это для подводной лодки худший враг. Он мчится на нас полным ходом.

-- К погружению! -- грянул командир не своим голосом и сразу выпалил все команды.

Всем ясно стало, что опасность придвинулась вплотную. Поняли это и наши пленники, что сидели в носовом отделении, -- оба побелели и выкатили глаза.

Заработали помпы, зашумели цистерны. А около лодки уже начали разрываться снаряды. Медленно погружаемся. Ах, скорее бы на дно! Хоть в преисподнюю, только бы не быть разрезанными неприятельским килем. Вдруг над носовою частью, над самою головою, что-то ухнуло, треснуло. Зазвенели осколки стекла, электрическое освещение погасло. Казалось, что взорвался мой мозг, вылетел из черепной коробки. Может, это и есть смерть? Нет, я жив, я слышу, как в непроглядном мраке кто-то упоминает имя бога, а кто-то ругается матерными словами.

Не успели опомниться, как почувствовали, что к нам приближается страшный гул, подобный бушующему пламени, что на нас накатывается что-то огромное, словно обрушивается многоэтажное здание. Трах! "Мурена" чуть не перевернулась. Наверху что-то ломалось, трещало, рвалось. Весь корпус лодки скрипел, содрогался. Внутри со звоном летела посуда и всякая мелочь. Взвыли чьи-то голоса, судорожно заколотились в стенах стальной сигары.

Лодка опускается в бездну, проваливается камнем. Это я чувствую отчетливо. Холодная мысль, как ножом, полосует мозг, что здесь наша вечная могила. Прощай, жизнь! Вселенная ослепла для нас навсегда!

Вдруг "Мурена" ударилась о грунт морского дна. Крики затихли, словно весь экипаж умер в одно мгновение. Вероятно, все, как и я, начали прислушиваться, нет ли где течи. Было тихо, тихо до леденящего ужаса, придушившего даже дыхание людей. Неожиданно в молчаливый мрак ворвался властный окрик:

-- Спокойствие! Полное спокойствие!..

Это был голос командира, страшный голос. Он обнадеживал и пугал... Он, словно железной лапой, схватил наши души и держал их в своей власти.

Паники уже нет. Из боевой рубки раздаются правильные распоряжения. Их точно исполняют те, к кому они относятся, исполняют в непроглядной темноте, ощупью, по привычке.

Через несколько минут лодка вдруг осветилась.

Надеждой загорелись глаза.

Глубомер показывает сто тридцать два фута. Течи нигде нет. С души сваливается камень.

-- Слава богу...

-- Теперь вырвемся...

К нам обращается немецкий капитан, что-то говорит. У него прыгает нижняя челюсть, а в глазах -- слезы, страх, точно перед ним держат нож. Он качает головою и показывает на своего помощника. Смотрим -- лежит тот без движения на рундуках, съежившись. Руками за голову держится. Рот разинут, искривлен, оскалены зубы. Выпученные глаза смотрят на нас с застывшей жутью.

Зовем фельдшера. Он ощупывает пульс, прислушивается к груди.

-- Готов! Сердце не выдержало...

Кто-то поясняет:

-- Да, без привычки трудно выдержать такую полундру...

Командир осматривает лодку. На лице его -- никакой тревоги. Это успокаивает нас. Пробуем перископы. Они не поднимаются и не поворачиваются. Видимо, оба согнуты. Теперь придется нам уходить отсюда вслепую, как бы с завязанными глазами. До ночи подниматься на поверхность моря -- нечего и думать.

Отдается распоряжение освободить часть балласта, чтобы придать лодке самую малую плавучесть. Одновременно пускаем электромоторы. "Мурена" ни с места. Еще убавили балласт. Глубомер продолжает оставаться на той же цифре.

Командир приходит в нос. Каждая пара глаз вопросительно смотрит на него. Но он ничего не говорит, только прикусывает нижнюю губу да закручивает русую бородку, придавая ей вид восклицательного знака. А это плохой признак: значит, случилось что-то серьезное.

Страшная догадка царапнула мозг: лодка попала на илистое место, и ее засосало. Я начинаю понимать всю трагедию нашего положения. Если освободиться от балласта совсем, го, может быть, мы и всплывем. Но вдруг окажется, что миноносец будет где-нибудь поблизости или даже рядом с нами? Нам грозит неминуемая гибель. Оставаться так до ночи -- лодка еще крепче прилипнет к морскому дну.

На лицах команды разлита тревога, тупая покорность пред судьбою. В душу просачивается жуть, замораживает волю.

Страшными глазами смотрит на нас покойник, и рот разинут, как бы хочет крикнуть:

-- Никуда вам не уйти отсюда!..

И бессильно, как птица с поломанными крыльями, бьется, мысль: неужели нет выхода?

-- Уберите труп! -- сердито приказывает командир.

Несколько человек бросаются к покойнику и прячут его в носовую шахту, под настилку.

Командир смотрит на свои карманные часы и уверенно говорит:

-- Пустяки! Посидим еще немного здесь и тронемся в путь. Прямо в свой порт. А пока что каждый по-своему может веселиться, как сказал однажды черт, садясь голым телом в крапиву...

Он улыбается, улыбаются, точно по команде, и все другие. Мы верим в счастливую звезду командира, верим в то, что он знает "Мурену", как редко кто знает свою жену. На душе редеет мрак безнадежности.

Командир разговаривает по-немецки с капитаном. Мы слушаем и не понимаем. Тут же и другие офицеры стоят. Капитан старается улыбаться, но по лицу его расползаются гримасы.

-- Оказывается, не хочет, чтобы мы погибли от немецкого миноносца, -- переводит командир. -- Желает нашей лодке спастись. Вот вам и патриот!

Офицеры уходят в кают-компанию, но мой мозг подхватывает случайно брошенную мысль, как орлянщик монету. Я спрашиваю самого себя: а какие могут быть желания у каждого из нас, если попасть в положение капитана к немцам?..

Меня толкает моторист Залейкин.

-- Ну, что, брат?

-- Ничего.

-- Как ничего? А почему же, скажи мне, у барана хвост опущен, а у козла кверху задран?

Залейкин сделал короткую паузу и серьезно наказывает мне:

-- Нет, ты подумай над этим. Вопрос, можно сказать, философский. В нем смысл жизни скрывается...

-- Ах, ты, трепло этакое! -- смеются матросы.

Залейкин глянул на всех, хитровато улыбнулся.

-- Эх, братва! Недавно случай со мной произошел...

-- А ну, дружба, позвони малость, потешь команду, -- пристают к нему матросы.

-- Тут не потеха, а факт был, -- начинает Залейкин. -- Вот как нужно это понимать. Да... Иду я ночью по городу. Поздно уж. Людей мало. Глядь -- по тротуару горняшка плывет, покачивается, как лодочка на легких волнах. А за нею, в кильватер, важно этак, пес шествует. Здоровенный кобель, что твой телок годовалый. Из породы сант-бернард. Я ближе и ближе к горняшке -- пристал к ее борту. Ну, а дальше сами знаете: таре-баре, ночевали в амбаре. Идет дело на лад. Гуляем по городу. Проходим мимо одного сада, вдоль забора. Тень от деревьев. Место, думаю, подходящее...

Около Залейкина -- почти вся команда. И я здесь. Забыто, в каком положении находится наша "Мурена". Все слушаем, вытягиваем шеи к этому забавному мотористу, а он продолжает:

-- Обнял я свою горняшку и ну целовать. А она, как всякая женщина с первого раза, давай ахать да охать, -- притворяется, будто я насильно беру ее. В это время кто-то ка-а-ак шандарахнет меня в бок! Так и опрокинулся я вверх торманом. Лежу на спине. Глядь -- уй, мать честная! Надо мной кобель стоит. Пасть разинул, клыки оскалил, рычит в самое лицо, собачьей псиной обдает. А из меня и дух вон. Даже голос отнялся. Тут уж она, горняшка, вступилась. "Тризорушка, -- говорит, -- не надо, не трогай. Милый Тризорушка! Иди ко мне..." Отпустил мою душу на покаяние -- слез с меня. Кое-как поднялся. Даю задний ход. Едва двигаюсь. Все мои внутренние и внешние механизмы развинтились -- ни к чертовой матери не годятся. А горняшка к себе манит. Да уж какая тут любовь! Вся душа засохла...

В лодке долго плещется нервный хохот команды.

Я думаю, что без Залейкина мы давно бы сошли с ума.

Командир -- в рубке. Отдает распоряжение к всплытию.

Эх, удастся ли нам еще раз увидеть божий свет!

С шумом освобождаются от воды цистерны. Электромоторы работают полным ходом. Офицеры, вся команда и даже пленный капитан стараются раскачать лодку, -- с остервенением бросаются от одного борта к другому.

-- На левый... На правый... -- командует старший офицер.

Но лодка ни с места, точно кто держит ее зубами.

Снова отчаяние леденит кровь.

Решено прибегнуть к последнему средству: выпустить мину. Если и это не поможет, "Мурена" станет для нас вечным гробом.

-- Электромоторы -- полный назад! -- командует командир.

Мина шарахнулась вперед.

"Мурена" дернулась, как живая, и стремительно, словно сама обрадовалась, что удалось оторваться от морского дна, понеслась вверх.

Миноносец в это время находился очень далеко. Он нас даже и не заметил. Мы успели опять погрузиться и пошли на глубине тридцати -- сорока футов. Двигались без перископов. Только ночью поднялись на поверхность моря.

Телеграфист Зобов по радио бросил в пространство весть о "Мурене".

Жаром дышит небо.

"Мурена" вспахивает гладкую поверхность моря и несется к родным берегам.

Мы сидим на верхней палубе. Солнце обливает нас зноем. Измученная душа отдыхает, наполненная голубым светом. Никому не хочется вспоминать о том, что недавно пережито. Пусть оно никогда больше не повторится.

Залейкин играет и поет. Его двухрядка растягивается во всю ширину рук. В голубом просторе красочно-нарядными мотыльками кружатся и вьются звуки гармошки, а среди них жар-птицей реет звонкий тенор певца.

Кто-то крикнул:

-- Земля!

Все смотрим вперед. Там, за круглой чертой горизонта, постепенно вырастают церкви, дома, гавань, точно поднимаются из моря.

Навстречу нам идет дозорный миноносец. Еще издали, по семафору, мы обмениваемся с ним приветствиями. Сближаемся, останавливаем ход.

-- Поздравляю! -- кричит с верхнего мостика командир миноносца. -- Сегодня о вас уже в газетах напечатано...

Наш командир кратко рассказывает о своем походе и в свою очередь спрашивает:

-- А что нового на берегу? Как на фронте?

-- Неважно...

Поговорили и разошлись.

Небо излучает радость. Водная степь горит, как праздничная риза, усыпанная серебром. И не верится даже, что где-то грохочут пушки, трещат пулеметы, льется человеческая кровь.

Все ближе надвигается гавань. Нас встречают чайки, взмывают над лодкой и кричат. А с берега плещутся в душу зеленые волны весны.

Мне ничего больше не надо. Полина сидит рядом со мною, ласковая, как ветерок морской. Окно занавешено, в комнате полусумрак. И зачем нам нужен свет, когда горят так сердца? Ах, как задушевно звенит ее голос!

-- Я все очи проглядела -- все выходила на берег. Смотрю в море, не плывет ли твоя лодка. Начала уже думать, что ты погиб. И вдруг ты явился...

-- Нет, Полина, на этот раз смерть только обдала нас своим смрадным дыханием и ушла...

Полина порывисто льнет ко мне, бросает в душу знойные слова:

-- Ненаглядный ты мой подводник! Соленое ты мое сердечко! Скажи -- любишь?

В сотый раз я отвечаю ей:

-- Люблю!

Я чувствую, что во мне играет каждая кровинка, а сердце, как рубильники в лодке, вспыхивает искрами.

В лодке нашей поврежден корпус, согнуты перископы. Скоро ее поставят в док и начнут ремонтировать. Для нас наступает полоса отдыха.

На базе жизнь проходит по-прежнему. Если кто посмотрит на нас со стороны, то невольно подумает, что это все беспечные и веселые ребята, отчаянные головушки. На самом деле мы только стараемся быть такими, чтобы забыться от пережитых и ожидаемых ужасов. Но не всегда это нам удается. И сам я чувствую, и на других замечаю, что озорство, удаль -- часто напускные. А в недрах души растут терновники горьких дум и черной тоски; накапливается гнев против того, что творится на земле. Среди команды все чаще раздаются раздраженные голоса:

-- Когда же это мы перестанем колошматить друг друга?

Да, конца войны с самой высокой грот-мачты не видать...

-- Эх, сговориться бы и громыхнуть по головам заправилов! Да так громыхнуть, чтобы вся земля загудела!..

-- К этому все идет. Только это будет похлеще, чем в пятом году; с испугу сам дьявол качнет молитвы творить...

Мне иногда приходит в голову мысль, как это случилось так, что эти двести человек стали подводниками? Точно чья-то могучая, но незримая рука хватала каждого из нас за шиворот и со всех концов России тащила сюда -- на этот транспорт, на эти подводные чудовища. Одного заставила следить за электромоторами, другого -- из пушек стрелять, третьего -- мины пускать. Разворочены почти все государства.

Говорю об этом Зобову. Он оглядывается и тихо отвечает мне:

-- А это потому так случилось, что большинство человечества -- идиоты! Будь то французы, русские, англичане, немцы -- все равно...

-- Как?

-- Оно исполняет чужую волю очень ничтожного меньшинства, -- злую волю.

Зобов делает подсчет тому, сколько людей одето в защитный цвет, сколько работает их для фронта в тылу, на фабриках и заводах, на полях и в рудниках. Не упускает из виду и нейтральные страны, поставляющие военный товар. Получается рать в двести миллионов, самая производительная, вооруженная лучшими техническими средствами. Зобов мысленно пускает эту рать в работу, соединяет моря новыми каналами, взрывает всю Сахарскую пустыню, орошает ее артезианскими колодцами. И нет больше этих мертвых желтых песков, есть на свете новая цветущая страна, вся в тропических растениях.

-- Молодец ты сегодня, Зобов! Под твоими мыслями я подписываюсь обеими руками.

Во флоте переполох: сам царь осматривает корабли.

На фронтах дела наши плохи. Поэтому царь объезжает усталые войска, чтобы поднять среди них воинственный дух. Неожиданно и к нам завернул.

В порту суматоха.

Готовится к встрече важного гостя и наша "Мурена". Наспех прибираемся. Все наше начальство -- налицо, в волнении.

В гавани то и дело гремит музыка духового оркестра, раздаются крики "ура". Все суда расцвечены флагами.

Вдруг прибегает к нам на лодку начальник подводного дивизиона капитан первого ранга Берг. Лицо у него красное, как мясо семги. Пучит глаза на командира и торопится вытолкнуть из горла застревающие слова:

-- Через пятнадцать -- двадцать минут будет здесь... да, будет... Я отрекомендовал, как самую боевую... отрекомендовал "Мурену"... Немедленно команде переодеться в чистое... Слышите? Немедленно!..

-- Есть!

Быстро выполняем распоряжение Берга. Томительное ожидание. Наконец выстраиваемся на верхней палубе "Мурены". Появляется царь, осторожно шагает по сходням, а за ним -- свита его. Принимает рапорт от нашего командира. Здоровается с нами, картавя, не выговаривая буквы "р".

Я вижу впервые того, кто считается главным капитаном громаднейшего корабля, именуемого Россией. С детства мне внушали мысль о важности царя. Поэтому я ждал встретить в нем нечто особенное. Заочно он представлялся мне или очень ласковым, как ранняя зелень весны, или суровым и грозным, как подземный гул вулкана, -- смотря по обстоятельствам; с электрическими глазами, все знающими и все видящими, -- не проведешь! А сейчас -- ни то и ни другое. Самый обыкновенный человек в форме морского офицера.

Роста -- среднего. На плечах погоны капитана первого ранга. Рыжеватая бородка конусом. Помятое жизнью лицо. Усталый взгляд полинявших глаз. И во всей фигуре чувствуется дряблость воли. Кажется, что в душе у него давно засохли цветы и никогда уже больше не расцветут.

-- "Мурена", к осмотру! Команда, по местам!

В момент очистилась верхняя палуба. Мы рассыпались внутри лодки -- каждый теперь стоит у своих приборов.

Медленно проходит царь, рассеянно скользит глазами по сложным бесчисленным механизмам, по окаменевшим лицам людей. За ним, как гуси за своим вожаком, тянется свита, -- бородатая и бритая, толстомясая и поджарая, вся в золоте, в орденах, в аксельбантах. Впечатление потрясающее, но в то же время у меня возникает игривая мысль: если бы с этих солидных людей сорвать все обмундирование, оставить их голыми, -- что останется от них! В глубине души дрожит смех, как морская поверхность от дуновения ветра, а на лицо точно кто-то чужой натягивает маску верноподданного. Здесь и наш адмирал Гололобый. Несмотря на тучность своего тела, он теперь порывист и проворен, как полевая мышь.

Царь обращается к нашему командиру:

-- Вы давно плаваете на подводных лодках?

-- Шесть лет, ваше императорское величество.

Еще несколько незначительных вопросов и -- все.

Мы опять выстраиваемся на верхней палубе. А дальше -- обычное: царю нужно обойти фронт, еще раз заглянуть в лица людей, может быть, спросить кой-кого, если что придет в голову. Так любит делать все высшее начальство. Я мельком наблюдаю за радиотелеграфистом Зобовым. Большой, он напряженно смотрит на царя сверху вниз, смотрит, как судья на преступника. Встречаются их взгляды. Это какая-то безмолвная схватка глазами. Кажется, что сейчас произойдет что-то страшное -- я услышу жуткий диалог. Один спросит:

-- Для чего ты устроил эту бойню?

А другой прикажет:

-- Зарядите этим болваном пушку!

Зобов успеет крикнуть:

-- Я -- не один. Нас миллионы. Всю Россию не втиснешь ни в какую пушку.

Царь не выдержал и недовольно отвернулся.

-- До свидания, братцы!

-- Счастливо оставаться, ваше императорское величество!

Вслед царю кричим последнее "ура".

Смотр кончился.

У нас остался от него листок бумаги с надписью: "Посетил подводную лодку "Мурену". Николай II". Дальше идет дата. Этот листок бумаги решено вставить в золотую рамку и повесить в кают-компании "Мурены".

Я вынес такое впечатление, что царем можно восторгаться только заочно, не видя его.

Позднее спрашиваю Зобова:

-- Ну, как?

-- Пустое место. А природа, как известно по физике, не терпит пустоты. Отсюда, пока что -- Гришка Распутин. Потом все переиначится...

-- Когда?

Зобов надвинул брови на глаза.

-- Сейчас вся Россия оделась в траур. Стонет, скулит, плачет. Но скоро ей надоест это. И должны же, наконец, когда-нибудь иссякнуть слезы? Тогда весь народ оскалит зубы. Глянет на всех виновников войны сухими глазами. Зарычит по-звериному. Понимаешь? Весь народ! Это будет страшное время. Кровавый тайфун из теперешней жизни сделает месиво...

-- Ты думаешь?

-- Я уверен.

Я молча жму руку Зобову.

Вечер. На базе, в жилой палубе, матросы ложатся спать. Разговор вертится вокруг смотра.

-- Нет, наш-то Камбузный Тюлень, -- вот учудил!

-- А что?

-- Проходит царь мимо камбуза. Нужно бы пожирать его глазами, чтобы ни одной косточки в целости не осталось, как полагается по уставу. А он, дурной, на генерала свои мигалки уставил...

Кок оправдывается:

-- Я не знал, кто из них царь. Ну, и выбрал самого здорового генерала, внушительного, с лентою через плечо...

Зобов, раздеваясь, говорит:

-- Раз его величество осчастливил нас своим посещением, то поможем ему в трудном деле...

Над ним смеются:

-- Молчал бы уж, магнитная душа!

-- Он поможет, как помогает балласт утопающему в море.

Из-под одеяла высовывает голову моторист Залейкин.

-- Слава всевышнему творцу, что смотр кончился благополучно.

-- А что могло быть?

Залейкин привстает и садится в постели.

-- Кажись, в Черном море это случилось -- забыл. Сделал царь так же вот смотр, довольным остался. Хорошо. Ходит потом, как полагается, вдоль фронта, разные вопросы задает команде. Дело идет отлично. А напоследок -- пожалуйте бриться, с козыря шандарахнул: спрашивает у одного матроса, -- что это, мол, означает: двуглавый орел? У того, оказывается, гайка слаба насчет такой мудрости. Обращается к другому, к третьему. То же. И даже сам командир напоролся -- нечем крыть. Царь задвигал скулами -- в обиде большой. Офицеры трясутся, словно котята на морозе, -- срежет теперь золотые погоны. Тут один кочегар нашелся -- юлит всем туловищем, точно ему кто шилом колет ниже поясницы. Заметил это царь, спрашивает его: "Может, ты знаешь?" -- "Так точно, ваше императорское величество, доподлинно знаю". Обрадовалось начальство -- выручит всех. И даже головами закивали кочегару -- не подкачай, мол, родной! "Ну-ка, -- спрашивает царь, -- ответь мне, что значит двуглавый орел?" А тот возьми да и брякни: "Урод, ваше императорское величество!"

Залейкин под хохот команды прячется под одеяло.

Провожаем в поход другую подводную лодку из нашего дивизиона -- "Росомаху".

Полуденное небо в сиреневых облаках. Хороводами плывут они в сторону сизого моря. Легкий ветер играет матросскими ленточками.

Мы стоим на каменной набережной и смотрим, как "Росомаха" разворачивается. Вид у командира Ракитникова уверенный, распоряжения точны и непоколебимы.

-- До свидания! -- кричат нам товарищи с палубы.

-- Счастливо вам вернуться! -- дружно отвечаем мы с берега.

Смеются на лодке, смеемся и мы, а в глубине души растет смутная тревога: удастся ли им еще раз причалить к этому берегу?

С нами стоят на берегу и штатские: жены, дети и родственники отплывающих. Слышны вздохи, печально наливаются глаза.

Расстояние между лодкой и берегом все увеличивается. С той и другой стороны машут платочками, фуражками.

Гавань и город давно уже позади нас, а мы все идем и не замечаем ни времени, ни пространства. На берегу, кроме нас, ни одной живой души.

-- Не хочу дальше! -- заявляет Полина и падает на траву.

-- Хорошее место, -- говорю я и опускаюсь рядом с Полиной.

Волны в рыжих кудрях заката. Их, гонит ветер, как пастух стадо, и задорно свистит. По небу плывут караваны облаков. С горы, придвинувшейся к берегу, многоголосо шумит лес, качает лохматыми папахами.

-- Скажи, Сеня, -- страшно тонуть в море?

Я смотрю в синь ее глаз, ставших вдруг холодными.

-- С жизнью расставаться одинаково страшно везде. А почему это тебе в голову пришло?

-- Вспомнила о муже... Как узнала, что он погиб на фронте, я побежала к морю. А увидела волны -- испугалась...

-- Не стоит думать об этом.

Она соглашается со мною, и уже по-иному зазвучал ее голос.

-- Знаешь что, Сеня?

-- Ну?

-- С первого нашего знакомства я ужасно боялась тебя.

-- А теперь?

-- Теперь... Мне очень холодно...

Полина бросает на меня ласковый взгляд и громко смеется. Вздрагивающий голос ее разливается по моему телу огненной струей.

-- Полина! Ты сияешь для меня, как семицветная медуза в тропиках.

Я обнимаю ее, горячую, как приморский песок, накаленный солнцем. Озорной ветер, постоянный спутник мой по всем странам, перебирает ее локоны, бросает мне в лицо пряди волос. Она увертывается от моих поцелуев. Это не каприз, а желание поиграть, взбудоражить и меня и себя, чтобы вспенились наши чувства, как море в бурю.

В темной дали видны электрические вспышки. Это переговариваются огнями наши дозорные суда. Лучи прожекторов режут ночь, шарят по взъерошенной поверхности моря, ощупывают волны. Пусть занимаются военными делами. Я далек от этого.

А пока что -- в моих руках бьется Полина, осыпает меня ласками. Но я и сам не скупой на ласки. Бери, любимая, весь жар моей души, все то, что тебе надо и что даром получил я от солнца. Вокруг нас оркестр из напевного ветра, лесного шума и рокочущего прибоя. Море кадит над соленым запахом.

Ах, как коротка эта ночь!

Нас провожает утренняя заря.

В иллюминаторы "Амура" скромно заглядывал тихий вечер.

С моря вернулась подводная лодка "Куница", принадлежащая нашему дивизиону. Команда ее с чемоданчиками и сундучками потянулась на базу. Это нас очень обрадовало.

Кинулись к товарищам с расспросами.

-- Ну, как дела?

-- Одно судно угробили.

-- Крейсер или броненосец?

-- А черт его знает что! Какое-то большое судно...

Вид у команды возбужденный, неестественно веселый, точно она вернулась со свадьбы и находится еще под хмелем. Все разбились на кучки. Идет оживленная беседа. В кубрике шумно.

Мы с интересом слушаем рассказы матросов, вернувшихся из похода.

-- "Куница" встретилась с неприятелем в то время, когда он, по-видимому, держал курс к нашим берегам. Шел целой эскадрой -- посредине крупные суда, а по сторонам миноносцы. Лодка наша постепенно сближалась. А потом погрузилась на большую глубину. Слышно было, как проходили над нею головные суда. А когда мы поднялись и высунули перископ, то увидели себя в средине неприятельской эскадры. Командир решил выстрелить залпом из четырех аппаратов Джевецкого, которые находились на верхней палубе. Мины были пущены веером.

-- Эх, и саданули! -- рассказывает рябой минный машинист Тюркин, когда-то мой одноклассник. -- Море заревело! И уж вот до чего качнуло нас! Как только не опрокинулась "Куница"! Но и у нас чуть было беда не случилась. Слышим -- на верхней палубе творится что-то неладное. Оказалось, что одна мина застряла хвостом в ножницах аппарата. Работает ее винт, урчит, завывает. И сама она, окаянная, рвется, ерзает по железу, бьется о борт. Ведь, шутка сказать, -- шестьдесят пудиков в ней. Болтается такая штуковина, так что весь корпус лодки дрожит. Вот, думаем, ахнет! А тут еще стрельба -- со всей эскадры. Все море засыпали снарядами. Эх, что было! Не рассказать всего. Давай, мы тут зарываться в глубину.

Да и ухнули с отрицательной плавучестью футов на триста. Даже заклепки начали слезиться. Насилу выбрались изо всей этой кутерьмы.

-- Слышь, Тюркин! Ты про нашего Сонькина им расскажи... -- подсказывают другие матросы.

Сонькин служит моторным кондуктором на "Кунице". Это -- толстый человек на коротких ножках.

При воспоминании о нем Тюркин рассмеялся.

-- Да, Сонькин немножко позабавил нас. Как услышал, что одна мина на борту у нас болтается, -- у него слабина наступила. Хлоп на палубу пузом и давай ногами дрыгать, точно его на сковородке поджаривают. "Ой, кричит, пропала моя головушка!" Подхватываем мы его, спрашиваем: "Что случилось?" Очухался немного -- стыдно ему стало. "У меня, говорит, второй день резь в животе. Чем-нибудь объелся. Все кишки судорогой сводит". А я ему в ответ: "Значит, в кишках тут дело! А мы думали -- родить человек собрался". Эх, и рассердился на меня Сонькин...

Слушаем мы эти рассказы и хохочем. Хохочут и матросы с "Куницы". Как будто речь идет о веселой оперетке. А я знаю, что эти люди пережили в море тяжелую трагедию. Попасть в то положение, в каком очутился весь экипаж лодки, -- это все равно, что быть привязанным к жерлу заряженной пушки, из которой каждую секунду собираются выстрелить.

На базе бьют склянки. Время -- восемь часов. Дежурный по палубе свистит в дудку и зычно командует:

-- На молитву!

Неохотно, с матерной руганью, идем в другую жилую палубу, где вместе с пожилым священником "Амура" поем "Отче наш" и "Спаси, господи, люди твоя". Так повторяется изо дня в день, пока мы стоим у базы. И еще много раз будет повторяться.

А когда вернулись в свой кубрик, Зобов заявил:

-- Ну, доложу я вам, команда с "Куницы" просила сегодня у бога гибели себе.

-- Это как понять? -- спрашивают матросы.

Зобов неторопливо раздевается, чтобы потом, в постели уже, погрузиться в свои научные книги.

-- Понимать тут нужно очень просто. Что вы просили у бога на молитве? "Остави долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим". Это что значит? Мы, мол, потопили немецкое судно -- ты, господи, с нами так же поступи, то есть утопи нашу подводную лодку...

-- Вот идол беспроволочный! -- отзывается о нем команда. -- Все перевернет на свой лад.

С Полиной у меня начались нелады.

-- Ты очень часто ходишь ко мне. Надо мною соседи смеются. Стыдно встречаться с ними.

Но я чувствую, что за этими словами скрывается какая-то другая причина, и путаюсь в догадках.

-- Как же не ходить, Полина, если мне тошно жить без тебя?

-- Мне до этого дела нет...

-- Ах, вот как!..

Мы поссорились.

Я несколько дней не выходил из базы. Надо же хоть немного проучить ее. Пусть сама вызовет меня.

Напрасны мои ожидания. Тоскливо проходит время. Я начинаю бродить по улицам города в надежде встретиться с Полиной. Но ее все нет.

Мое уныние замечает Зобов и как бы про себя говорит:

-- Женщине, как и морю, не верь никогда, если только не хочешь остаться в дураках.

Я рассказал Зобову все.

-- А ты что -- купил Полину?

-- Не купил, но...

-- Зачем же пристаешь к ней, как банный лист? Предоставь ей распорядиться собою...

Меня взорвало его холодное спокойствие.

-- А ну тебя к черту. Ты со своими книгами засох, как вяленый лещ.

С горечью в душе иду к Полине. Хочется, чтобы она встретила меня по-прежнему, -- с той зовущей улыбкой, от которой становится жарко в груди.

Комната пуста. На комоде бесстрастно отбивает время будильник. Со стены остро смотрит на меня усатое лицо. Это тот, чьи кости гниют в сырой земле. Я отворачиваюсь. Через запыленные стекла окна часто заглядываю на улицу, -- нет ее, не идет. Медленно опускается вечер над городом. Скучно. Стою у окна и потихоньку насвистываю. Что же мне делать еще? И сам не заметил, как своим носом, думая совершенно о другом, нарисовал на пыльном стекле: "Аллилуйя". А когда прочитал, то сам испугался: что за чепуха творится у меня в мозгу? Откуда, из каких тайников души всплыло это слово? И почему я его написал именно носом?

Шагаю по комнате, безрадостный и потухший.

Полина явилась около полуночи.

-- Это кто здесь? -- пугливо спрашивает она.

-- Кто же другой, кроме меня?

-- Ах, как я испугалась!

Торопливо зажигает лампу, а у самой дрожат руки.

Рассказывает, что у двоюродной сестры была, и жалуется на головную боль. Вид у нее помятый, усталый, под глазами синие круги. От моего присутствия уже не загорается, как раньше. Смотрит таким скучным взглядом, от которого, кажется, скиснет парное молоко.

На этот раз я унес от нее в душе не бенгальские огни, а мерзкую плесень подозрения.

А через два дня выяснилось все. Я встретил около ее дома Мухобоева. Он, видимо, ждал Полину. Он прохаживался с таким видом, точно в небо хотел плюнуть.

У меня невольно сжались кулаки, но я прошел мимо Мухобоева, как будто и не заметил его.

Ворвался в знакомую комнату и говорю с запальчивостью:

-- Полина! Довольно морочить мне голову! Ты ветрогонкой хочешь заделаться, да?

Вид у меня, должно быть, решительный. Полина смотрит на меня испуганными глазами.

-- Я не понимаю, о чем ты говоришь?

-- Неправда! Ты знаешь, что на улице тебя ждет Мухобоев!

Полина всплеснула руками.

-- Ах, господи, вот он про что! Мало ли меня ждут, мало ли за мною ухаживают? А я до сих пор знала только одного своего Сеню...

И вдруг заплакала, залилась слезами.

Моя злоба растаяла, как туман перед солнцем. Мне стало стыдно и жаль Полину.

Да, на этот раз мы помирились. Мы хорошо провели время. Вечер звенел для нас любовью. А когда при звездах и луне возвращался на базу, в душу опять ворвалось сомнение.

"Росомаха" должна бы уже вернуться, но все еще нет. Это вызывает среди матросов тревогу. Но никому не хочется верить, что случилось несчастье.

-- Вернется, -- говорят на базе.

-- Конечно, вернется. Куда же ей деться?

-- На дне моря хватит места для всех наших лодок, -- подает голос Зобов.

К нему поворачиваются злые глаза.

-- Ты что говоришь?

-- Ничего. Только трусы вы большие. Боитесь правды, как плотва щуки.

На него обрушивается команда:

-- Не квакай лягушкой!

-- Заткнись!

-- Двинуть его святым кулаком по окаянной шее, чтобы душой заговелся! Сразу замолчит...

Но Зобова этим не испугаешь: мускулы у него железные, а кулаки -- два молота.

Встречаю на верхней палубе своего командира.

-- Что-то долго, ваше высокоблагородие, не возвращается она...

Он знает, про что я говорю, и с напускным спокойствием отвечает:

-- В шхерах где-нибудь путается. За время войны уже не один раз так случалось. Наверно, скоро опять станет рядом с нами.

Начальство распорядилось послать на розыски "Росомахи" две другие подводные лодки и миноносцы.

Дни стоят погожие, ясные, но для меня они наливаются свинцовой тяжестью. Гроза приближается. Я смутно сознаю это внутренним чутьем. Но какая? Живу с напружиненной грудью и жду неизбежного.

Разлад с Полиной углубляется. Я уже не сомневаюсь, что она любит другого -- Мухобоева. И каждый раз, когда я возвращаюсь от нее на свое судно, решаю про себя:

"Не пора ли бросить всю эту канитель? Ясно, что связался чад с дымом, и получился один угар..."

И все-таки тянусь к Полине, как шмель к пахучему цветку. Без нее -- пустота в душе, разрушенной войною.

О нашем состязании узнали команды с "Мурены" и "Триглы". Разболтал Мухобоев. Ему захотелось, чтобы и другие знали о его победе.

Некоторые из наших матросов подзуживают меня:

-- Неужели уступишь этой твари?

Я отвечаю на это:

-- Да уступить я никому и ни в чем не уступлю. Понимаете? И в любой момент могу в морду дать, кто будет лезть ко мне с таким разговорами.

Нашему отдыху пришел конец: "Мурена" подлечила свои раны и теперь спешно готовится в новый поход. В гавани, около гранитной стенки, где пришвартована лодка, громыхают ломовые подводы. Жадно лязгает цепью подъемный кран, а его длинная, как у жирафа, шея то и дело поворачивается. Натуживаются крепкие мускулы матросов, трещат под тяжестью спины. "Мурена" беспрерывно глотает грузы: снаряды, соляровое масло, смазочное масло, мины, ящики с консервами. Перед походом она старается как можно туже набить свой железный желудок.

Безоблачное небо обжигает зноем. Море плавится и кажется горячим. На матросах рабочее платье мокро от пота.

Неожиданно хлестнула команда:

-- Смирно!

А вслед за этим слышим старчески трескучий голос:

-- Здорово, морские орлы!

Около сорока глоток дружно и привычно выбрасывают в воздух готовый ответ:

-- Здравья желаем, ваше гитество!

Это явился к нам сам адмирал, начальник подводной дивизии.

Он тучен -- весом пудов на восемь. Сырое лицо с седыми бакенбардами расползлось в стороны. А над этим ворохом мяса и сала возвышается громаднейшая лысина, словно каменный мол над морем. Заочно матросы называют его: "Гололобый".

Офицеры и матросы поражены небывалым явлением: адмирал привел на подводную лодку свою дочь. Все смотрят на нее угрюмо, враждебно -- быть теперь беде. Но что можно поделать? Гололобому все позволено -- на золотых погонах его грозно чернеются орлы.

Дочь, как только спустилась внутрь "Мурены", пришла в восторг.

-- Прелесть! Светло, как в театре! Папочка, да тут столько приборов разных, что можно запутаться! Я бы ни за что не разобралась.

-- Поэтому-то, Люсик, ты и не командир, -- смеется Гололобый.

-- Папочка, а это что за машина?

Отец поясняет ей о дизель-моторах.

-- Нет, все здесь удивительно! Нечто фантастическое!

У Люси звонкий голос, а с молодого лица радостно излучаются две спелых вишни, как два солнца. На тонкой фигуре -- белое прозрачное платье. Она кажется мне чайкой: спустилась на минуту в лодку, но сейчас же упорхнет в синий морской воздух. И уже не верится, что от такой радостной женщины может случиться несчастье. Я смотрю на нее и думаю: неужели Гололобый, напоминающий собою гиппопотама, ее отец?

-- Папочка! А где же перископ? Я хочу посмотреть в него.

-- А вот командир покажет тебе.

Она поднимает ресницы и бросает на командира ласковый взгляд.

-- Пожалуйста! Я с удовольствием вам покажу.

Гололобый продолжает осматривать лодку, всюду заглядывать. Вот здесь-то и случилась непредвиденная каверза. Не успел он войти в офицерскую кают-компанию, как на него набросился наш Лоцман. Это был командирский пес, лохматый, клыкастый, с голосом, точно у протодьякона, -- ревущий бас. Гололобый со страху побелел, как морская пена. Но тут же опомнился, в ярь вошел. Глаза стали красные, как у соленого сазана. Поднялся шум -- всех святых уноси.

-- Это что за безобразие! На судне псарню завели!..

Но для Лоцмана, что нищий в рваной одежде, что адмирал в золотых погонах -- все равно: заслуг он не признает. Еще сильнее начинает лаять.

В кают-компанию вбегает командир. Я впервые вижу его таким растерянным, обескураженным, чего не случалось с ним даже при встрече с неприятельским миноносцем.

Он даже не пытается унять своего пса, заставить его замолчать.

Гололобый обрушивается на командира, надрывается, синеть стал, как утопленник.

-- Это мерзость!.. Под суд отдам!.. Всех отдам!..

А Лоцман тоже не уступает -- поднял шерсть и готов вцепиться в бедра его превосходительства.

Нам и любопытно, кто кого перелает, и в то же время страх берет, чем все это кончится.

Наконец Лоцмана уняли, но не унимается Гололобый.

-- Папочка! -- обращается к нему дочь. -- Папочка! Тебе же доктора запретили волноваться.

-- Да, да, это верно... Горячиться мне вредно. Но меня псина эта вывела из равновесия...

Гололобый начинает затихать, а дальше и совсем обмяк. У него всегда так выходит: нашумит, нагрохочет, точно пьяный черт по пустым бочкам пройдется, -- и сразу затихнет. В сущности, адмирал он -- безвредный, даже добрый в сравнении с другими.

Приказывает выстроить нас на верхней палубе. Обходит фронт, шутит с каждым, улыбается.

-- Ты что, братец, женат? -- спрашивает у одного матроса.

-- Так точно, ваше превосходительство.

-- А, это хорошо, хорошо. Вернешься домой, а тут тебя женка ждет.

Другой матрос оказался холостым.

-- Вот и отлично! -- одобряет Гололобый. -- Забот меньше, не будешь тосковать, не будешь беспокоиться, как там супруга поживает.

Подходит к Зобову.

-- Ты что это, братец, серьезный такой, мрачный?

-- С детства это у меня, ваше превосходительство.

-- Что же случилось?

-- С полатей ночью в квашню упал.

-- Значит, ушибся?

Зобов преспокойно сочиняет дальше:

-- Никак нет, ваше превосходительство, потому что я в самое тесто попал. И до утра так провалялся. С той поры и началось у меня это -- скучище. Мать говорит, что мозги мои прокисли...

Хохочет Гололобый, смеется дочь, улыбаются офицеры и команда. Становится весело.

Доходит очередь до Залейкина. Веснушчатое лицо его строго-серьезное, как у монаха-отшельника, а глаза прыщут смехом.

-- Ты чем до службы занимался?

-- По медицинской части, ваше превосходительство.

-- Как по медицинской?

-- При университете в анатомическом театре работал вместе со студентами.

-- В качестве кого же?

-- А я без всякого качества -- просто сторожем служил. Подавал человеческие трупы, а убирал только куски от них...

Гололобого от смеха даже в пот бросает. Он то и дело снимает фуражку и вытирает платком лысину.

-- Ты, значит, знаком с анатомией?

-- Так точно, я ее, можно сказать, всю на практике прошел, анатомию-то эту самую.

-- В таком случае скажи-ка, братец, почему это я толстый?

Залейкин шевельнул бровями и отчеканивает серьезно:

-- От ума, ваше превосходительство!

-- Это что же значит?

-- В голове ум не помещается -- в живот перешел...

-- Хо-хо-хо... -- грохочет Гололобый, точно ломовик по мостовой катит. -- Молодец! Люблю находчивых матросов! Вот тебе за умный ответ...

Дает Залейкину трехрублевую бумажку.

А когда Гололобый удалился, мы еще долго смеялись, смеялись до слез.

-- Ой, батюшки! -- жалуется боцман. -- Я живот свой надорвал от смеха. Вот лысый идол начудил...

-- Что вы, братва, -- все лысый да лысый! -- вступается Залейкин. -- А я вам доложу на этот счет совсем другое.

-- А ну, удумай что-нибудь.

-- Вот козлы и ослы никогда не лысеют, а какой толк в них. Могут они, скажем, академию кончить и дослужиться до его превосходительства?..

И опять смех среди команды.

А когда заговорили об адмиральской дочери, все стали злыми: пребывание на подводной лодке женщины нам даром не пройдет.

По гавани с коммерческих и военных судов разноголосо прозвучала медь отбиваемых склянок. Через полчаса мне предстоит смена. А пока что -- я с винтовкою в руках стою на верхней палубе "Мурены".

Солнце точно играет в прятки: то спрячется за облако, то опять обольет светом. Легкий ветер скользит по морю, словно пыль с него сдувает. Однако чувствуется, что погода начинает свежеть. Чайки нервничают: снежными комьями нижут воздух и беспокойно кричат. Ночью должна разыграться буря.

Я смотрю на морской простор, откуда доносится до меня угрожающий гул пропеллеров. Это парят наши гидропланы. Как они похожи на альбатросов! Некоторые спустятся на сизую поверхность моря, проплывут немного и снова взмоют в вечернее небо. С высоты виднее, не крадется ли где-нибудь в недрах моря неприятельская субмарина. Один из гидропланов, это чудо из чудес человеческого разума, вонзился в облако и скрылся за его пределами. Что ему там нужно? В гавани, недалеко от нас, дымит одной трубой их матка "София". Для гидропланов она является такой же базой, как наш "Амур" для подводных лодок.

Куда-то уходит, огибая мол, "Мудрец". Это -- двойное судно, похожее издали на железный мост с двумя быками. На нем имеются подъемные краны мощной силы. Оно появилось на божий свет только во время войны и приспособлено исключительно для того, чтобы спасать погибшие подводные лодки.

"Мудрец" выходит на большой рейд и продолжает свой путь дальше. Я провожаю его глазами, а в голове возникает тоскливая догадка, что где-то в море произошло несчастье.

-- Слышишь, что ли, Власов? Или оглох?

Поворачиваюсь на зов: с набережной кричит мне наш рулевой Мазурин. Из-под коричневых усов расползается такая довольная улыбка, точно его сразу произвели в адмиральский чин...

-- В чем дело?

-- Носатый-то ведь повел ее, твою кралю. Вон туда пошел, за город...

-- Убирайся к черту!

Он еще что-то говорил, но я уже больше ничего не слышал. В груди заворочались змеи ревности и больно вцепились в сердце. Помутилось сознание. Я не помню, как сменился с поста. Мне никуда не хотелось идти, но что-то толкало меня за город, несло, как парус ветром.

Берег оказался безлюдным. Закат грозно нахмурил огненные брови. Из-под них упрямо смотрел на меня воспаленный зрачок. Не выдержал моего решительного взгляда -- медленно опустились багряные ресницы. Море, как палач, нарядилось в красную рубаху. Ого! Будет дело! В воздухе послышался гул. Пой, ветер, пой панихиду! Прибою захотелось подшутить: разостлал передо мною ковер из белой пены, но тут же отпрянул назад. Неужели я такой страшный?!

Но где же, где эта счастливая пара? Мне хочется посмотреть им в глаза.

Начинается бугристое место. Впереди что-то мелькнуло. Ускоряю шаги. Так и есть: идут под руку. Полина первая заметила меня. Метнулась в сторону, точно Мухобоев оттолкнул ее. Он тоже оглядывается...

Сближаемся. Они останавливаются и ждут. Хочу быть спокойным, как индусский идол. Злобу свою сдерживаю, как цепную собаку. Полина не смотрит на меня, стоит с понурой головой, словно в ожидании приговора. Ветер путается у нее в юбке, играет локонами. Мухобоев первый заговаривает со мною:

-- А, Семен Николаевич! Куда это ты так торопишься?

-- Не дальше этого места.

-- Разве что забыл здесь?

-- Ничего, кроме подлости!

-- Вот как!..

Разговор обрывается. Только сверлим друг друга глазами. Слышно, как под отвесным берегом рокочет прибой. Молчание наше становится тягостным. Мухобоев и на этот раз заговаривает первым:

-- Что это ты смотришь на меня, как черт на архимандрита?

-- Потому что я не просвирня, чтобы взирать на твою вывеску с умилением. А ты не только не архимандрит, но я и за человека-то тебя не считаю.

Мы оба задыхаемся от волнения.

-- А кто же, по-твоему, я?

-- Рвота поганая!

-- А, так!..

Я почему-то снял свою старую, истрепанную фуражку и аккуратно положил ее на траву, точно это была корона с драгоценными камнями. А когда сделал это, сам удивился; быть может, удивил и своего противника.

-- Мои кулаки давно соскучились по твоей морде!

Мы с ревом столкнулись, как два разъяренных тигра.

Обрушиваем друг на друга кулаки. Головы стали таранами. Падаем, поднимаемся -- и снова нападаем. Пущены в дело пинки. Схватываемся за горло, рвем мясо, мячом катаемся по земле. Трещат кости, лица в крови. Нашу хриплую ругань пронизывает женский голос:

-- Что вы делаете? Перестаньте! Ради бога, перестаньте! Господи, они убьют друг друга!

Но присутствие третьей, ее отчаянные вопли только подхлестывали нас. Мы озлобляемся еще больше. Меня пламенем обжигает желание столкнуть противника в море. Но и у него, видимо, та же мысль. Ползаем по земле и все ближе придвигаемся к обрыву. На самом краю его задержались. Схватились -- и не можем отцепиться. Под ногами, внизу, на большой глубине, клокочет пена. В уши толкаются истерические вопли женщины. Перед глазами, совсем близко, маячит страшное лицо -- в крови, с оскаленными зубами. На мгновение ужас сдавливает сердце. Но безумие берет верх. Я со всей силою рванул своего противника в сторону моря. Но он не отпустил меня. Вдруг земля дернулась из-под ног, как бумажный лист из-под стакана. Оба закувыркались в воздухе. Ударились в мягкое, податливое. На глаза надвинулось черное покрывало. Казалось, будем проваливаться в пучину без конца. В горле будто кусок соли застрял, забил дыхание. Я поперхнулся. И сами собою разжались объятия...

А когда вынырнули, то случилось нечто странное: мы поплыли в разные стороны.

Долго болтался в соленой воде, оглушаемый волнами, пока не выбрался на отлогий берег. Кругом ни одного человеческого голоса. Шагаю торопливо. И не хочу уже больше встречаться ни с Полиной, ни с Мухобоевым.

На базе, ложась спать, я почувствовал головную боль, и меня сильно лихорадило. Всю ночь нелепые видения рвали душу.

...Морское дно. Зеленый свет. Когда мы кончим драку с Мухобоевым? Наплевать! Вечно будем рвать друг друга, пока не сдохнем. А вокруг нас мечется Полина, голая, с распущенными волосами. Нет, это не волосы, а водоросли спускаются с головы. В молодую грудь ее впились крабы, грызут тело. В крови вся, но почему-то сладострастно взвизгивает. Все морские чудовища здесь: лангусты, морские коровы, змеи, скаты, морские архиереи, акулы. Какой только твари здесь нет! Обступили нас, смотрят неподвижными глазами. Я оторвал Мухобоеву нижнюю челюсть. Красной тряпкой болтается у него язык и не может слова сказать. Мухобоев содрал с моего лица кожу. Полина восторженно взвизгивает:

-- Ах, как это мило!

И еще пуще извивается.

Вокруг нас хохот. Потом рев этой поганой оравы:

-- Довольно!

-- Надоело!

-- Ничего нового!

-- Видали мы это и среди своей братии!

А зубастая акула, вращая глазами, предлагает:

-- Пусть она ни тому, ни другому не достанется...

Все набрасываются на Полину, хватают ее за ноги. Мы отталкиваемся друг от друга, смотрим в ужасе. Один момент -- и наша любимая разорвана на две половины. С гулом и ревом удаляются все чудовища. А нам осталось от Полины только сердце. Оно бьется и содрогается, раскаленное, как уголь. Мы оба одновременно подхватываем его. И вдруг -- что это значит? Это уже не сердце, а спрут. Два щупальца обхватывают Мухобоева, а шесть -- меня. Это я точно вижу. Вся моя грудь стянута, как ремнями. Я задыхаюсь. Из меня высасываются жизненные соки... Это и есть любовь?

Я собрал последние силы, рванулся.

Удар по темени. Все исчезло.

Я ползаю на коленях. В голове боль. Передо мною знакомая стена с круглыми отверстиями, похожими на мутные зрачки. В полусумраке не сразу соображаю, что это железный борт нашей базы. Горит одна лампочка. На рундуках, в один ряд, валяются подводники. Всхрапывают, посвистывают носами. За бортом зашипело -- это травят пар. Монотонно гудит вентиль. Кто-то придушенно стонет. Один матрос вскакивает, как очумелый, и орет во все горло:

-- Кормовая цистерна лопнула.

Разбуженные люди ворчат:

-- Дьявол комолый! Чего булгачит народ!

-- Чтобы его мочевой пузырь лопнул!

Поворочались подводники, прочистили горла руганью и снова послышался храп.

Что стало с Полиной? Неужели погибла в море?

Я не мог больше заснуть. В больной голове муть. Поднялся и вышел на верхнюю палубу.

Рассветает.

На мостике базы -- вахтенный начальник и сигнальщики. Через бинокли и подзорные трубы смотрят за морем, за каждым движением судов, чтобы отметить все это в вахтенном журнале. Около борта "Амура" -- две подводные лодки. На них тоже вахтенные матросы с винтовками.

Море и небо в смятении. Всю ночь куролесил здесь разбойный ветер, этот любитель беспорядка, подстрекатель к хаосу. Воды -- в горбатой зыби, в кипящей пене. Низко ползут тучи, а с них, мотаясь, свисают трепаные лохмотья. Глухим гулом наполнен мглистый воздух. Горизонт сузился, мир кажется тесным. И только на востоке виден провал. Он весь красный, зияющий, с раскаленными краями рваных туч. А дальше, за этой брешью, развертывается бесконечное пространство, пронизанное заревом утра. Туда темно-бурой громадой несется броненосец, весь закованный в стальные латы, потрясающий веером порозовевшего дыма. Слева от него дымятся тучи, похожие на вулканы. Ждешь -- сейчас потрясут воздух сокрушительные взрывы. Справа, на кроваво-лиловых пластах облаков, вырисовывается человеческое лицо, пухнет, оскаливается, словно от прилива злобы. Еще минута -- оно исчезает в огне. Световым половодьем разливается утро, ширится, гонит последние ночные тени. Взмывают и дыбятся красногривые волны.

А корабль все продолжает свой путь к востоку, неуклонно мчится на всех парах в красный провал прошибленного неба.

Что ждет его там, в этом огненном море? Тихая пристань с цветущими берегами или шторм с подводными скалами?

По глазам хлестнули золотые струи поднявшегося солнца.

Еще так недавно мы провожали "Росомаху" в дальний поход. Сорок с лишком человек махали нам фуражками, махали и мы им с берега. Улыбались друг другу. А теперь -- мы никогда уже больше не увидим своих товарищей.

Вернулись с поисков миноносцы и подводные лодки. Обшарили все море, заходили на многие острова, расспрашивали рыбаков, обращались по радио ко всем сторожевым постам. "Росомаха" исчезла. Не осталось от нее ни одного признака, никакого следа. Нет сомнения, что -- она погибла.

Это известие надвинулось на базу, как злая чума.

В открытые иллюминаторы смотрит утреннее солнце, но не разогнать ему хмури с матросских лиц.

Высказываются разные предположения:

-- В подводных камнях заклинилась.

-- Нет, скорее всего в заградительные сети попала.

-- А может, на мину налетела.

И никто не может вскрыть тайны. Ее навсегда унесли на дно моря те, кто остался на "Росомахе". Вернее, другое:

-- Уж больно отчаянный командир.

-- Да, командир бедовый был.

-- Он всегда, как шутоломный, лез куда зря.

Комендор с другой лодки сообщает:

-- Это у него с горя.

Жадно поворачиваются лица к комендору.

-- С какого же горя?

-- Дома у него неладно было.

-- А что?

-- Наш один моторист рассказывал, будто жена командира закрутила любовь с каким-то инженером.

-- А моторист-то ваш откуда об этом знает?

-- Как же ему не знать, раз он сам путается с горничной Ракитникова.

Ругают женщин, проклинают войну.

Неугомонный Залейкин острит надо мною:

-- Посмотрите-ка, братцы, нашему Власову кто-то поставил отличительные фонари под глазами.

Сейчас же начали и другие шутить. Рассказывают анекдоты, вспоминают разные смешные случаи, изощряются в остроумии, чтобы вызвать хохот. Вообще мы очень много смеемся. И я понимаю, насколько необходим для нас смех: он является противоядием от сумасшествия, как известная прививка от чумы. Вся жилая палуба охвачена гомоном, веселым шумом. Но это только внешнее, -- чувство обреченности не покидает нас, до боли сжимает сердце. Гибель "Росомахи" -- не первый и не последний случай. Такой же участи может подвергнуться и наша лодка. Поэтому мы как бы находимся на положении подсудимых. Перед нами невидимым призраком стоит грозная судьба. Для подводников у нее нет половинчатых решений: она или оправдает, или превратит в ничто.

После обеда выхожу прогуляться по набережной. Стоит небольшая кучка женщин и детей. Все те же знакомые лица, что в прошлый раз вместе с нами провожали "Росомаху". Воспаленные глаза устремлены в светлую даль. Все ждут, ждут дорогих сердцу людей. И часто сморкаются в белые платочки.

А водная равнина -- вся в голубом шелке, в золотом блеске. Соперничает своим нарядом с лучистым небом.

Мне хочется крикнуть морю:

-- Не будь подлым! Скажи этим женщинам, чтобы шли домой.

И мне кажется, что по водной глади не солнце рассыпало свои искры. Нет! То горят слезы погибших моряков.

Мальчик в матросском костюме, сын командира, семилетний Ракитников, обращается к стройной и красивой шатенке:

-- Мама! Смотри -- судно плывет. Это ведь папа возвращается, не правда ли?

Показывает ручонкой в лучезарную даль, туда, где из-за горизонта вырисовывается силуэт дозорного миноносца.

-- Да, да, милый, это... это, наверное, папа...

Мать давится слезами, жмется, точно тесно ей в туго затянутом черном платье.

Мальчик захлопал в ладоши, восторгается:

-- Вот хорошо! Папа опять будет рассказывать мне о своих приключениях...

Мать не выдерживает, и стоном прорываются муки ее оглушенного сердца:

-- Боже мой! Боже мой!..

Я смотрю на нее и думаю: неужели она, эта рыдающая теперь женщина, является косвенной виновницей гибели "Росомахи"?

Отхожу в сторону.

Я знаю, что еще долго эти люди будут приходить на берег, будут много-много раз смотреть на море и ждать от него ответа. Ничего им не скажет море. Будет ласково сиять или мрачно бурлить, но правды от него не узнают, где могила их близких. Только буря знает об этом, только она одна будет петь над ними свои погребальные песни.

В носовом отделении "Мурены" никого нет, кроме меня. Зачем я пришел сюда? Не знаю. Последние события вывихнули мою душу, и я нигде не найду себе места. Сижу один на рундуках. По верхней палубе прохаживается часовой, и под звуки его шагов я путаюсь в своих безотрадных мыслях, как в лесных трущобах...

Что за нелепость творится на земле? Народы разделились на два враждебных лагеря. Бьют и режут друг друга, занимаются грабежом, превращают в развалины города и села, топчут поля, уничтожают богатства, созданные с таким трудом. И этот мировой разбой не только оправдывается, но всячески поощряется человеческими законами. Мало того, в это кровавое преступление притягивают и самого бога. И та, и другая из воюющих сторон обращается к нему с молитвами, с просьбой о помощи. Стараются: задобрить его -- жгут перед ним свечи, курят фимиамом, жертвуют деньгами, льстят словами, рабски бьют челом. Чем такой бог отличается от бессовестного чиновника, промышляющего взятками? Кто больше даст, за того он и будет стоять. А если творец жизни -- иной, то почему он не возмутится против такой извращенности людей? Почему он не зарычит всеми громами, чтобы от страшного гнева его содрогнулась вся земля?

Молчит небо, опустошенное войной, молчит. И не я один, а миллионы людей уже отвернулись от него и крепко натужились в тяжких думах...

Я вздрогнул: в гавани жалобно завыла сирена, точно собака, защемленная подворотней.

В носовое отделение "Мурены" вошел Зобов.

-- Вот хорошо, что я застал тебя одного. Мне нужна поговорить с тобой.

-- Ладно.

-- Вот что, Власов, -- брось за юбками волочиться.

-- А что?

-- Время теперь не такое. Видишь, как гибнут люди? Погибнем и мы. А во имя чего?

-- Да, дорогой друг, вижу, все вижу. Вся земля -- в черных тучах тоски, размывается дождями слез и крови. Поэтому и в моей груди -- не сердце, а кусок раскаленного шлака. Но что можем мы с тобой сделать?

Зобов склонил ко мне лобастое лицо, мускулистый и упрямый, как буйвол. В стальном блеске серых глаз отразилась несокрушимая воля.

-- Вся сила -- в народе. А народ ощетинился. По всей стране несется ропот. Значит, наступила пора, когда нужно готовиться...

-- К чему готовиться?

-- К расплате.

-- С кем?

-- С теми барышниками, что торгуют человеческой кровью.

-- А дальше что?

Зобов начал развивать свои мысли. Я давно догадывался, что у него есть какие-то замыслы. Оказывается -- он только небо хочет оставить в покое, да и то лишь на время; на земле думает перевернуть вверх торманом все порядки.

Обещался познакомить меня со своими товарищами.

-- Ты нам нужен будешь.

-- Хорошо, Зобов, я согласен.

Я понял, куда должен направить свои силы. Стреноженный народ теряет смирение. Рвутся вековые путы. А гнев почти всей страны -- это сокрушительный удар девятого вала. Уже чувствуется содрогание людского моря, глухой ропот грозных бурь. Быть может, я вдребезги разобьюсь о назревающие события, выплесну свою горячую кровь на мостовую. Все равно -- мой курс обозначился ясно.

За спиной вырастают крылья.

Тихо надвигается вечер, окутывает город в теплый сумрак.

Зачем я иду к Полине? Я сам не знаю. И только дорогой твердо решаю, что скажу ей по-матросски:

-- Отдай концы нашей любви!

Больше ни слова не прибавлю. Повернусь и уйду.

Но другое приготовила для меня судьба: знакомая комната пуста, на дверях висит маленький зеленый замок. А хозяйка, низенькая и пучеглазая женщина, со злостью поясняет мне:

-- Я сколько ей говорила, чтобы не связывалась с вашим братом. Нет, не послушалась. Вот и дошла до своей точки...

-- Что случилось?

Хозяйка одну руку держит фертом, а другой размахивает, точно гвозди вбивает мне в голову:

-- А то и случилось, что должно было случиться. Третьево дня на рассвете взяла да и хватила уксусной эссенции. Увезли в больницу. Будет ли жива -- это еще неизвестно. А тут вот теперь таскайся на допросы. Хоть -- бы, дура она этакая, записку оставила, что сама, мол, кончаю жизнь. А то ведь ничего! И словами ничего не может объяснить, потому что всю пасть сожгла. Вот ведь через вас, разбойников, какой грех бывает!.. Больше ко мне на квартиру чтобы ни шагу! Ишь, морду-то как испохабили! Тоже, видать, хорош, пес бесхвостый...

Я быстро шагаю по улице, а в голову лезет нелепость. Мне почему-то кажется, что я непременно встречу адмирала Гололобого и не сумею вовремя стать пред ним во -- фронт. Это меня очень беспокоит. Зорко всматриваюсь в офицерские лица, чтобы не пропустить нужного момента.

Я не пошел на базу, а неожиданно для самого себя свернул к Чертовой Свахе.

В подвальном помещении закрыты окна и ставни. Душно. Пахнет прокисшим бельем. В чаду табачного дыма, словно ночные заговорщики, сидят матросы и женщины. Большинство из матросов -- наша команда.

-- А, и Власов пришел! -- обращается ко мне Зобов..

-- Да, пришел.

-- Хорошо сделал. Присоединяйся к нашей компании.

Я впервые вижу его таким пьяным.

Мы оглушаем себя денатуратом и очищенной политурой. С нами угощаются и женщины. Около одной из них -- скучной, как великопостный звон, увивается Залейкин. На все его выходки она только лениво улыбается. Тут же и Чертова Сваха, бывшая жена боцмана, а теперь -- вдова, сводница и пройдоха, каких мало на свете. Она управляет всей компанией, как командир экипажем. Мясистое, безбровое лицо ее покраснело, словно выкрашено суриком. Пара маленьких глаз провалилась в жир и беспомощно ворочается, чтобы выбраться наружу. На голых руках вокруг серебряных браслетов образовались толстые складки осалившегося мяса.

-- Пейте, морские соколики. Водочка -- первый сорт... Крепче царской. А я еще закусочки прибавлю.

Чертова Сваха медленно уплывает за перегородки, показывая нам зад, широкий и тупой, как корма чухонской лайбы.

-- Портовая шельма! -- шепчет ей вслед матрос с другой лодки.

Навстречу Чертовой Свахе из дальних комнат выходит наш Камбузный Тюлень. Его сопровождает девица, худая, с желтым, как оберточная бумага, лицом.

-- Фу ты, ну ты. Диво какое -- и Власов здесь. Сегодня все прут к Чертовой Свахе, точно корабли в гавань. А что это, брат, сидишь ты с таким видом, ровно укусить кого хочешь?

-- Ничего.

-- Ничего, а морду в ижицу свело?

-- Зато твою на казенных харчах раздуло, -- хоть на салазках катайся.

Чертова Сваха приносит тарелку огурцов.

-- Кушайте, соколики! Сегодня только с грядки.

Залейкин вскидывает на нее озорные глаза.

-- Эх, Лукерья Ивановна! По видимости вашей -- вам бы только адмиральшей быть. Боюсь смотреть на вас: а ну да свихнусь от любви...

-- А что ж? В сорок два годка -- баба еще ягодка.

-- Осенняя, кислая, -- вставляет кто-то.

Зобов обводит всех мутными, как слюда, глазами.

-- Узнал я от старшего офицера: завтра на испытание идем, а на следующий день, вероятно, в поход отправимся. Конец нашему веселью. Опять начнутся мытарства для грешных душ. Поэтому кутнем сегодня, братва!..

-- Кутнем! -- отзываются другие.

-- Раздуем кадило, чтобы всем чертям жарко стало! -- весело бросает Залейкин.

Я пью всякую дрянь, много пью, но черные мысли рвут мозг. Несчастье с Полиной тяжелым балластом свалилось ка мою душу.

Зобов мрачно бормочет:

-- Земля сорвалась со своей орбиты. Мир потрясен. Народы ополоумели. Льются реки крови. Куда примчимся мы на своей планете?

-- Брось ты про планету! -- просит кок.

-- Молчи, Камбузный Тюлень! Ты два года за границей плавал, да?

-- Ну, и что же?

-- Оказывается, там все продают, кроме ума, -- вернулся дураком.

-- Не дашь ли мне взаймы своего ума? А то сковородки нечем подмазывать.

-- Э, да что с тобой толковать! Ты еще сер, как штаны пожарного...

Чертова Сваха рассказывает конопатому матросу:

-- Покойник-то мой, боцман, не к ночи будь помянут, души во мне не чаял. Бывало, как вернется из плавания, так что же ты думаешь? До того ярь его обуяет, что при виде меня прямо сатанеет. Ласкать начнет -- все мои ребрушки трещат...

Она говорит мягко и плавно, точно катится на велосипеде по ровному асфальту. Рука ее лежит на коленях кавалера, и я вижу, как его лихорадит.

Залейкин оставил свою подругу и теперь пристает к Чертовой Свахе:

-- Лукерья Ивановна! Благодетельница всех странствующих, путешествующих и ныряющих! Разрешите на гармошке сыграть да спеть что-нибудь. Не могу жить без музыки...

-- Право руля! -- командует она решительно. -- Мне еще не надоело на воле жить. Хочешь, чтобы архангелы сюда заглянули?

Залейкин ругается. Потом забирает свою двухрядку и уходит на улицу.

Разгул усиливается.

Я не помню, какая из девиц была на этот раз моею женой.

Тихое утро. Небо -- голубая бездна. Море -- отполированный хрусталь. Неподвижный воздух накаляется зноем.

"Мурена" идет ровно, послушно огибает суда. Выходим за каменный мол. Начинается поле минного заграждения. Приходится идти по фарватеру и постоянно поворачивать то вправо, то влево.

На рубке стоят офицеры. Командир, как всегда, серьезен и сосредоточен. Старший офицер Голубев улыбается утреннему солнцу. Минный офицер почему-то часто оглядывается на берег.

Кругом столько света и блеска, а в измученной душе моей глухая полночь. Я стою на верхней палубе и не слушаю, о чем говорят другие матросы. Одна мысль занимает меня, -- мысль о Полине. Как это все случилось? Почему она решила отравиться? Не могу найти успокаивающего ответа. Надрыв в груди останется надолго.

"Мурена" острым форштевнем разворачивает хрусталь и все дальше уходит от гавани.

Начинаем приготовляться к погружению -- задраиваются люки.

Я спустился внутрь лодки.

Пахнет жареным луком. Это Камбузный Тюлень что-то готовит на своей электрической плите. После вчерашней пирушки он распух, точно от водянки, глаза кровью налиты.

-- Как дела?

-- Дела, как сажа бела, и сам чист, как трубочист. Башка трещит, точно в ней дизеля поставлены. А опохмелиться нечем...

Камбузный Тюлень вдруг завернул художественно-забористую ругань. Оказалось, что он по ошибке бросил перец в компот. Засуетился, схватил кастрюлю, но тут же столкнул на пол жаровню.

-- Уйди, пока не огрел чем-нибудь по башке! -- кричит на меня и еще пуще ругается.

Матросы смеются.

Прохожу за непроницаемую перегородку, в свое носовое отделение.

Зобов мрачен и часто глотает воду.

Залейкин стоит перед зеркалом и той же щеткой, которой он чистил сапоги, приглаживает маленькие усики и прямой пробор на голове. Поучает команду:

-- Если хочешь иметь хорошую жену, то выбирай ее не в хороводе, а в огороде...

Смех других меня только раздражает.

Тоска, словно короед, дырявит сердце.

Гул и стук дизелей точно оборвался. Лодка движется при помощи электромоторов. Балласт принят частично. Идем в позиционном положении, имея самую малую плавучесть.

В тишине слышен сердитый шепот:

-- Анафема! Людей хочешь чадом отравить!..

Я догадываюсь, что это кто-то обрушивается на кока.

И опять тихо, как в пустом храме. Только из машинного отделения доносится дрожащий ритм моторов.

Лодка, герметически закупоренная, продолжает свой путь. По переговорной трубе долетает до нас распоряжение увеличить балласт концевых цистерн.

Засвистел воздух, яростно захрипела цистерна, глотая соленую воду. А вслед за этим в лодку ворвался другой шум, -- шум грохочущего потока. С ним смешался крик, вой людей. Предчувствие разразившегося бедствия встрепало душу, как шквал птичьи перья. Но ничего нельзя разобрать. В носовое отделение, за непроницаемую перегородку, врываются несколько матросов и старший офицер. Мокрые все, с искаженными лицами. Торопливо задраивают за собою железную дверь, точно от напавших разбойников. А за нею раздаются выстрелы. Кто кого бьет? Почему?..

Я застыл на месте, раздавленный катастрофой. У других -- втянутые в плечи головы, точно в ожидании неизбежного удара. Встрепанным сознанием чувствую, как уходит из-под ног палуба, -- это "Мурена" опускается в бездну. Все быстрее и быстрее. Проваливается в пучину, словно брошенный кусок железа. Я набрал полную грудь воздуха и не дышу. А вода продолжает врываться внутрь лодки, грохочет и рычит, как водопад мощной реки. Увеличивается тяжесть нашего суденышка. И сам я будто наливаюсь свинцом. Ноги прилипли к палубе -- не сдвинуть их. Ах, скорее бы прекратился этот оглушительный рев потока! Он разламывает мозг, путает мысли. Я ничего не могу сообразить. Мне кажется, что гибнет мир, с треском и гулом проваливается куда-то земля...

Толчок под ногами. Лодка на дне моря. А через несколько минут в носовом отделении водворяется могильная тишина.

Вопросительно смотрим друг на друга безумными глазами.

-- Ничего, ничего... Не волнуйтесь... Сейчас разберемся, в чем дело...

Старший офицер старается успокоить нас, а у самого дрыгают посиневшие губы.

Светло горят электрические лампочки, словно ничего не произошло. Это дает возможность хоть немного прийти в себя.

-- Как это все случилось? Кто знает?

-- Я, ваше благородие! -- торопливо отзывается комендор Сорокин, словно от его сообщения зависит спасение лодки. -- Это все Камбузный Тюлень натворил. Он жирный соус пролил на плиту. Угар пошел. Кто-то начал ругаться. Тюлень испугался, что ему от командира попадет. Взял да и открыл самолично люк над камбузом. Он, верно, думал, что лодка еще не скоро начнет погружаться, -- успеет, значит, выпустить угар...

-- А я видел, как минный офицер на месте уложил его, -- поясняет другой.

-- Там друг друга расстреливали и сами себя...

Посмотрели на глубомер -- девяносто восемь футов.

Над нами целая гора воды. Сидим крепко в проклятой западне. За перегородкой -- тридцать с лишним трупов наших товарищей. Очередь за нами. Нас десять человек, приговоренных к смертной казни. Железная перегородка не выдерживает тяжести напирающей воды, -- выгибается в нашу сторону, вздувается парусом. В перекосившихся дверях появляются щели, дают течь. Никакими мерами нельзя остановить ее. Это мстит нам море. Оно изменнически и подло просачивается в носовое отделение, чтобы задушить нас, -- задушить податливой массой, мягкими лапами, медленно, с холодным равнодушием.

-- Как же теперь быть, ваше благородие? -- спрашивают старшего офицера. -- Значит, конец нам?

-- Не нужно отчаиваться. Подождите. Что-нибудь сообразим...

Кто-то вспомнил Гололобого. Нет, не кок, а он виноват. Зачем он женщину привел на "Мурену"? Его кроют не только матросы, но и старший офицер. А комендор Сорокин, всегда желчный и вспыльчивый, потрясает кулаками и кричит:

-- Будь Гололобый здесь, мы бы из его брюха сделали Бахчисарайский фонтан!..

Зобов сурово обращается к старшему офицеру:

-- За что гибнем?

-- Братцы! Я сам -- только пешка в этой дьявольской игре. Не время об этом рассуждать. Давайте лучше подумаем, как спастись...

Море напирает на нас. Переборка трещит по швам. Сейчас будем смяты, раздавлены, превращены в ничто...

Матрос Митрошкин зарыдал.

-- Замолчи! -- кричит на него старший офицер. -- Ты не девчонка, чтобы слезы распускать. Будь матросом до конца...

Митрошкин вытягивается и моргает слезящимися глазами.

Голубев окончательно оправился. Все смотрим на него, -- он опытный подводник и знает лучше, чем кто-либо из нас, что нужно предпринять.

-- Прежде всего, братцы, нужно дать знать наверх, в каком положении мы находимся. А сделать это можно очень просто: отнимем от мины зарядник и выкачаем из нее воздух, затем вложим в нее записку. Если такую мину выбросить через аппарат, то она сейчас же всплывет. Здесь постоянно ходят суда. Кто-нибудь непременно заметит ее.

-- Верно, ваше благородие, правильно...

Далеким маяком загорелась надежда.

Через несколько минут все было готово. Мина шмыгнула из аппарата, понесла весть в отрезанный для нас мир, весть из могилы.

Проходит острота жуткого состояния. И хотя вода прибывает, начинает заливать палубу, но на душе становится легче, точно чьи-то невидимые когти, что держали нас в тисках, ослабевают, разжимаются. Растет смутная надежда, что мы можем еще спастись. Об этом между нами идет разговор. За нашими маневрами безусловно следили с мостиков всех кораблей. А наше длительное исчезновение с поверхности моря вызовет подозрение на базе. Там сразу догадаются, в чем дело, и вышлют легкие суда на розыски нас. Поймают мину, прочтут записку. Сейчас же будут пущены в ход все средства, чтобы извлечь нас со дна моря: траллеры, водолазы, спасательное судно. И снова солнце глянет нам в лицо.

Залейкин вдруг что-то вспомнил: срывается с места и лезет под рундуки. С поспешностью выхватывает футляр с двухрядкой. Гармошка, радость его и гордость, оказалась подмоченной. Он ругается матерно.

-- Хорошо, что мандолину повесил над головою, а то бы и этой конец!

Залейкина хоть к черту на рога посади, он все равно не уймется и будет петь песни.

Из нашего кубрика можно выбраться только двумя путями: или через носовой люк, или через минный аппарат, как когда-то спасся с английской лодки лейтенант Ракитников. Обсуждаем этот вопрос. Выводы у нас получаются очень печальные. Чтобы выбросить человека из минного аппарата, нужно страшному давлению воды противопоставить еще большее давление воздуха, -- а это означает неминуемую гибель. Поднимаем головы и жадно смотрим на носовой люк. Как его открыть? А потом -- такая тяжесть над нами! С остервенением хлынет море внутрь лодки, разорвет наши легкие, прежде чем мы выберемся отсюда. При одной мысли об этом давится разум.

Решено твердо ждать помощи извне.

Старший офицер приносит из своей каюты три бутылки хорошего коньяку.

-- В поход, себе приготовил. Люблю хватить в критические минуты.

-- Благодетель вы наш!.. -- радостно взвизгивает Залейкин. -- Ведь это теперь для нас вроде причастия...

Только Митрошкин отказался от своей порции. Разделили коньяк на девять человек и выпили залпом, чтобы лучше ударило в голову. Жаль, что нельзя добраться до казенной водки, -- она осталась за перегородкой.

-- Эх, повеселимся напоследок! -- говорит Залейкин и достает свою мандолину.

Зазвенели струны, рассыпали веселые звуки. Подхватывает высокий тенор:

У моей у милочки

Глазки, как у рыбочки...

Оживают лица, загораются глаза. Вода на палубе -- выше колен. Неважно! Я чувствую, что и во мне просыпается какая-то удаль. Пусть появится теперь смерть. Я плюну ей в костлявую морду и скажу:

-- А теперь души всех!

Мы забрались на рундуки и сбились в одну кучу. Только один Митрошкин держится в стороне. Он украдкой крестится и что-то шепчет. Над ним издевается Зобов:

-- Брось, слышь, ты эту канитель. Ты только подумай, до поверхности моря далеко, а до неба еще дальше. Не услышит тебя твой бог, хотя бы ты завыл белугой...

-- Оставьте его в покое, -- советует старший офицер.

Мандолина сменяется граммофоном. Под звуки рояля баритон напевает знакомые слова:

Обойми, поцелуй,

Приголубь, приласкай...

Все слушаем эту песню угрюмо. Она звучит для нас какой-то насмешкой. Там, наверху, в живом мире, лучистое небо разливает радость. Всюду блеск и трепет жизни. Может быть, в этот момент кто-нибудь смотрит с берега на море, любуется игрою красок и грезит о любви и счастье. И не подозревает, что под голубою поверхностью вод, под струящимся золотом, на глубоком дне, в тяжких муках корчится душа людей. Вода продолжает прибывать. Залитые ею аккумуляторы перестают работать. Электрическое освещение постепенно слабеет, свет гаснет. Воздух плотнеет, становится тяжким. Мы ждем не горячих поцелуев возлюбленной, а холодных объятий смерти.

-- К черту эту пластинку! -- кричит старший офицер. -- Поставьте что-нибудь повеселее!

Завертелась новая пластинка. Женщина цинично поет про шофера-самца. Эта похабщина вызывает хохот...

Прошло несколько часов мучительного ожидания.

Электричество погасло. Пустили в ход юнгеровский аккумулятор, -- это небольшой ручной фонарь. Свет от него слабый, как от маленькой свечки. Кругом полусумрак.

Вода дошла до высоты рундуков и остановилась. Давление на непроницаемую перегородку с той и другой стороны уравновесилось. Но воздух настолько уплотнился, что больно стало ушам, и начал портиться.

То и дело поднимаем головы и жадно, как звери на добычу, устремляем взгляды на носовой люк. Спорим, горячимся. Зобов доказывает, что этим выходом нужно воспользоваться немедленно, пока мы не истратили своих сил.

-- Мы, -- как птицы из клетки, вылетим отсюда вместе с воздушным пузырем. Только бы люк открыть.

Его поддерживает комендор Сорокин, страдающий легкими.

Другие возражают:

-- Может, вылетим, а только куда прилетим? К черту в лапы?

-- Лучше подождем.

Больше всех настаивает на этом старший офицер.

-- Стойте! Тише! -- кричит электрик Сидоров.

Голова его запрокинута, а правая рука поднята вверх.

Напрягаем слух. Где-то и что-то гудит. Все ближе и ближе. Над головою различаем шум бурлящих винтов. Ясно, что проходит какое-то большое судно.

Взрыв радости и надежды выливается в крики:

-- Нас ищут!

-- Сейчас выручат!

-- Спасены!

Старший офицер поворачивается к Зобову и заявляет:

-- Я прав оказался. Погода тихая. Мина с запиской не должна далеко уплыть. Нас скоро найдут...

Зобов отвечает на это:

-- Да не скоро выручат...

Спустя несколько минут опять раздается гул винтов.

Еще больше утверждаемся в мысли, что теперь будем спасены.

Даже Зобов как будто начинает верить в это. Он запрокинул голову и смотрит на носовой люк. Кулаки его, величиною с детскую голову, крепко сжаты, здоровые зубы оскалены. Рычит разъяренным львом:

-- Эх, вырваться бы отсюда! Только бы вырваться!

Я знаю грандиозные замыслы Зобова, понимаю его. Пламенем гнева загорелась грудь. Я откликаюсь:

-- Дружба! Мне с тобой по пути -- одним курсом...

В лодке не действует ни один прибор, ни один механизм. Все части ее давно похолодели. "Мурена" стала трупом. От соединения соленой воды с батарейной кислотою выделяется ядовитый хлор. Ощущается неприятное царапание в горле, щекотание в ноздрях. Но мы упорно ждем спасения. В жутком полусумраке, издерганные, подбадриваем себя разговорами, шутками. Больше всех в этом отношении отличается Залейкин.

-- Эх, братва! Уж вот до чего жаль мне свою женку!

-- До сих пор ты как будто холостым считался, а? -- спрашивают Залейкина.

-- Это я наводил тень на ясный день. Иначе -- перед любовницами разоблачили бы. А на самом деле я давно обкручен. Да и бабенка же у меня, доложу я вам! Надставить бы ей хоть на один вершочек нос -- была бы первая красавица на всей земле. Люблю я ее, как дождь свинью. Она тоже меня любит, как кошка горчицу. Словом, только в раю такую пару можно найти. И жизнь у нас проходила, можно сказать, только в одних радостях...

-- Как же это ты наладил?

Залейкин, как всегда в таких случаях, рассказывает и не улыбнется.

-- Очень просто. Один день я запущу в нее поленом и не попаду -- она радуется. На другой день жена ахнет в меня горшком и не попадет -- я радуюсь. Каждый день была у нас только радость. Вот!

Судорожным хохотом мы заглушаем свою тревогу, смертельный страх.

Я думаю, что если существует бог, то он, наверное, улыбнулся, когда зачат был Залейкин.

Не успели затихнуть от смеха, как от носа послышался испуганный шепот:

-- Тише, братцы! Слышите?

Старший офицер поднимает фонарь. В стороне от нас, к носу, в полутьме маячит согнутая человеческая фигура. Это ползет к нам по рундукам Митрошкин. Он останавливается и показывает рукой к корме.

-- Слышите? Царапают ногтями... Шепчутся... Живы они, живы...

-- Кто живы? -- мрачно спрашивает Зобов.

-- Наши... Просят, чтобы пустили их в носовое отделение...

Митрошкин, не похожий на самого себя, ежится и в страхе закрывает лицо руками.

Все невольно открываем рты и прислушиваемся. Мертвая тишина. Не слышно даже дыхания. Хоть бы какой признак жизни донесся до нас из отрезанного мира! И есть ли где жизнь? Кажется, вся вселенная находится в каком-то оцепенении. Слабо горит свет, а между рундуками мертво поблескивает черная вода. Лица у людей неподвижны, как маски. Глаза холодные, пустые. Наш ручной фонарь -- это лампада в склепе.

В душу просачивается ужас, знобит.

-- Ха! Вот черт! Взаправду напугал! -- смеется Залейкин.

Начинается нелепый галдеж... Говорят все сразу, нервно смеются, лишь бы только не молчать. Тишина для нас тягостна, невыносима. Мы можем сойти с ума.

Воздух портится. Дышать становится труднее. В голове шум.

-- Граммофон! -- командует старший офицер.

-- Граммофон! -- разноголосо повторяют и другие.

Из большой красной трубы, словно из пасти, выбрасываются звуки оркестра, а за ними, как удав, медленно выползает здоровенный бас Шаляпина. Он громко возвещает о королевской блохе:

Блоха! Ха-ха!..

Грохочет дьявольский хохот, точно кто бревном бухает по железным бортам лодки.

Один из матросов повторяет за Шаляпиным:

Блоха! Ха-ха!..

Его смех подхватывают еще несколько человек. Становится жутко и весело.

Звуки оркестра пронизывают уплотненный воздух, испуганно мечутся на небольшом пространстве. Их оглушает грозный бас:

Призвал король портного.

Послушай ты, чурбан!

Из бархата дорогого

Ты сшей блохе кафтан...

Грянул неистовый смех. Вместе с Шаляпиным и мы все повторяем:

Блохе! Ха-ха-ха!..

Буйное веселье охватывает нас, как зараза. Ничего неслышно, кроме судорожного смеха. Залейкин задирает голову и будто клохчет. Старший офицер держится за живот, трясет плечами, сгибается, точно от боли. Зобов качается с боку на бок, как маятник. Комендор Сорокин дрыгает ногами. Некоторые катаются на рундуках, дергаются, корчатся, как в падучей болезни. У меня от смеха распирает грудь, трясутся внутренности. Мелькают на бортах уродливые тени, маячат предметы. В ушах треск от грохочущих голосов. Давно уже молчит граммофон, не слышно Шаляпина, а мы наперебой повторяем его слова: "Блоха! Ха-ха!.." И опять неудержимый шквал смеха потрясает наши тела. Содрогается вся лодка...

Я пытаюсь остановить себя и -- не могу. Из меня фонтаном бьет хохот. Я на время отворачиваюсь, зажимаю уши. Вдруг страх перехватывает мне горло. Я стою на коленях и с дрожью смотрю на других. Мне начинает казаться, что люди окончательно обезумели. Трясутся головы, оскаливаются зубы, слезятся прищуренные глаза. Фигуры ломаются, точно охвачены приступом судороги. У некоторых смех похож на отчаянные рыдания. Мысль, что это происходит на море, в стальном гробу, царапает нервы, комкает сознание. Я не знаю, что предпринять. Дергаю за руку старшего офицера и кричу:

-- Ваше благородие! Ваше благородие!

Он смотрит на меня непонимающими глазами. На лице смертельная бледность и капли пота. Тупым взглядом обводит других и орет не своим голосом:

-- Замолчите! Я приказываю прекратить этот дурацкий хохот!..

Страх и недоумение в широко открытых глазах.

Над головой что-то заскрежетало, точно по верхней палубе провели проволочным канатом. Потом что-то треснуло, и опять раздался тот же звук.

Нас нашли!

Ура!

Проходит еще несколько часов.

Нас не выручают. Напрасно мы напрягаем слух: никаких больше звуков. Ждем впустую.

Воздух портится все больше и больше. Отравляемся хлором. У людей желто-землистые лица, синие губы, помутившиеся глаза. То и дело чихаем, точно нанюхались табачной пыли. В груди боль, одышка. Мы дышим часто, дышим разинутыми ртами, сжигаем последний кислород. Наступает вялость. Сердце делает перебои. В голове шум, как от поездов, -- плохо слышим.

Комендор Сорокин совершенно обессилел. Он отполз от нас. Лежит на рундуках и стонет:

-- Не могу, братцы, больше ждать... Мочи нет.

Временами мне кажется, что это только тяжелый сон.

До смерти хочется проснуться и увидеть себя в другой обстановке. Нет, это леденящая действительность. Как избавиться от нее? Жажда жизни потрясает душу. Я завидую всем морским животным. Они находятся вне этой железной западни. Море для них свободно. Если бы можно, я готов превратиться в любую рыбешку, только бы жить... жить...

Залейкин пробует шутить. Не до этого. Кружится голова, тошнит. В тело будто вонзаются тысячи булавок. Это терзает нас проклятый хлор. Он забирается в горло, в легкие и дерет, точно острыми когтями.

Душа ежится от приближения грозного и неизбежного конца. С каждым ударом сердца, с каждым вздохом слабеет мысль, мутится разум.

-- Ой, тошно... -- стонет Сорокин, -- погибаю...

Решаем еще немного переждать -- пять, десять минут.

В довершение всего у нас истощается энергия в ручном фонаре. Чтобы сберечь ее, мы выключаем на некоторое время свет. В один из таких промежутков наступившего мрака я отчетливо и ясно почувствовал знакомый запах женских волос. На мгновение засияли передо мною васильковые глаза Полины. В мозгу прозвучал ласковый голос:

-- Приходи сегодня...

Вдруг -- выстрел!

А вслед за ним громкий голос:

-- Свет дайте!

Стираю со лба холодные капли пота. Оглядываюсь.

Зобов высоко держит фонарь.

Все точно оцепенели в своих позах, смотрят в одно место.

Между рядами рундуков, в черной воде бултыхается покончивший с собой Сорокин. Он размахивает руками, падает, поднимается, хрипит, фыркает. Во все стороны летят брызги. Можно подумать, что он только купается. Но почему же лицо обливается кровью? Сорокин мотает головою, ахает, точно от радости. На мгновение скроется в воде и снова страшным призраком поднимается над нею...

В душе моей раскрылись бездны, а в них закружились мрачные циклоны. Я приблизился к грани, за которой начинается безумие.

Еще момент -- и я покатился бы в черный провал. Меня встряхнул знакомый голос:

-- Братва!

Я оглядываюсь.

Зобов потрясает кулаками и кричит:

-- Не будем больше обманывать себя. Пока нас выручат отсюда, будет уже поздно. С нами начинается расправа. А у нас есть средство спастись...

Эти слова огнем обожгли мозг.

-- Какое же средство? Говори скорее.

Потянулись все к Зобову.

Он похож на сумасшедшего. Глаза вылезают из орбит. Торопится, давится словами.

Едва уясняем его мысль. Наши капковые куртки имеют плавучесть. Каждому нужно одеться. Воздух у нас сильно сжат. Стоит поэтому только открыть носовой люк, как сразу мы вылетим на поверхность моря, точно пробки.

Старший офицер добавляет:

-- Если уж на то пошло, то нужно еще открыть баллоны с сжатым воздухом. Это облегчит нам поднять крышку над люком...

Вдруг с противоположного борта раздался отчетливый стук. Все обернулись, замолчали. Стук повторился.

Зобов одним прыжком перемахнул через воду, с одного ряда рундуков на другой. Мы кинулись за ним с криком:

-- Спасены!

Кто из нас не знает азбуки Морзе? Старший офицер суфлирует Зобову, а тот английским ключом выстукивает его слова по железу корпуса. И уже нет больше очумелости. С напряжением прислушиваемся к диалогу:

-- Кто там?

-- Водолазы.

-- Что думаете предпринять?

-- Будем пока подводить стропы под лодку. А когда явится "Мудрец", поднимем вас наверх.

-- Где же "Мудрец"?

-- Он в пути из порта N.

-- А когда явится?

-- Часов через двенадцать.

-- Будет уже бесполезно. Наша жизнь исчисляется минутами.

Водолазы продолжают еще что-то выстукивать. Кончено. Мы не слушаем. Единственное наше спасательное судно "Мудрец" придет не скоро. Больше никто не может нас выручить. Мы, как приговоренные к смерти, ждали помилования. От кого? От случайности. А нас бросают на растерзание бездушным палачам: испорченному воздуху, ядовитому хлору, морской воде...

Минута безнадежного отчаяния, развала души.

Мы на эшафоте.

Петля на шее затягивается.

Наступает хаос, тьма.

И не только мы, а все человечество провалилось в бездну.

Но бывает, что умирающий вдруг вспыхнет последней дерзостью. То же случилось и с нами. Зобов возбужденно крикнул:

-- Рискнем, братва!

Дружно бросили ему в ответ:

-- Рискнем!

Мы теперь готовы на что угодно. Действуем по определенному плану, одобренному всеми. Прежде всего тряхнули жребий, в каком порядке должны выбрасываться из лодки, А потом каждый наспех обмотал себе бельем голову, уши, лицо, оставляя открытыми только глаза. Это предохранит нас от ушибов о железо и от давления воды. В люке отвернули маховик. Крышка теперь держится только тяжестью моря. Остается пустить из баллонов сжатый воздух. Это должен выполнить последний номер нашей очереди, -- электрик Сидоров.

Залейкин и в этот страшный момент остался верным самому себе: он едва жив, но привязывает к груди свою мандолину.

Не принимает никаких мер к спасению лишь один Митрошкин. Он держится в стороне и таращит на других бессмысленные глаза.

Все готово. Электрик Сидоров уползает от нас по рундукам в темноту, в самый нос, где находятся клапаны воздушных баллонов. Слышно, как плеснулась под ним вода. А мы стоим, уже в очереди. Я иду третьим номером. За мною -- старший офицер. Еще через человека назад -- Зобов.

Слабо горит фонарь, прикрепленный к верхней палубе около люка.

Минный машинист Рябушкин, идущий за головного, колотится весь, дрожит, растерянно оглядывается.

-- Не могу... боязно очень...

К нему кинулся Зобов, отшвырнул его и заорал:

-- Болван! Становись на мое место!

В развороченном сознании бьется одна лишь мысль: удастся ли пробиться через толстый слой моря? Не будем ли мы раздавлены громаднейшей тяжестью воды? В груди что-то набухает, распирает до боли ребра. Только бы не лопнуло сердце. Самый решительный момент. Игра со смертью. Это последняя наша ставка. Идем ва-банк...

-- Пускай воздух! -- громко крикнул старший офицер.

-- Есть! -- откликнулся из мрака Сидоров.

-- Понемногу открывай клапаны!

-- Есть!

Во всем носовом отделении забурлила вода. С шумом полетели брызги. Воздух сжимал нас мягким прессом, все сильнее давил на глаза, выжимал слезы, забивал дыхание. Клокотание воды увеличивалось. Мы как будто попали в кипящий котел.

Зобов с решимостью начал открывать крышку в люке...

Я плохо отдаю себе отчет, что произошло в следующий момент. Помню только, как что-то рявкнуло, хлестнуло в уши, оглушило. В глаза ударило мраком, ослепило.

Я остановил дыхание. Кто-то схватил меня беззубой пастью, смял в комок, выплюнул. Я полетел и завертелся волчком. Потом показалось, что я превратился в мину. Долго пришлось плыть, сверлить воду. В сознании сверкнула последняя вспышка и погасла...

Через сколько времени я очнулся? Не знаю. Надо мною развешен голубой полог. Новенький и необыкновенно чистый. Но зачем же на нем белая заплата? И почему она так неровно вырезана? Черная борода склоняется ко мне. На плечах серебряные погоны. Откуда-то рука с пузырьком протягивается к моему лицу. Что-то ударило в нос, разорвало мозг. Я закрываю глаза, кручу головою. А когда глянул -- все стало ясно. Паровой катер, небо, белое облачко, солнце с косыми лучами. Я раздет, повязка с головы сорвана. Меня переворачивают, растирают тело. Досадно, что мешают смотреть в голубую высь. Она ласкова, как взгляд матери.

-- Выпей, -- говорит доктор и подносит полстакана коньяку.

Горячие струи разливаются по всему телу. Состояние духа самое блаженное. Хочется уснуть. Но меня беспокоит мысль, не начинаю ли я умирать? Быть может, это только в моем потухающем сознании сияет небо? Сейчас очнусь и снова увижу себя в железном гробу. Нет, спасен, спасен! Я вижу: катера, лодки, миноносцы ходят по морю. Перекликаются голоса людей. На самой ближней шлюпке несколько человек держат электрика Сидорова, а он вырывается и громко хохочет. "Блоха! Ха-ха-ха!.."

Со мною рядом сидит Зобов. С ним разговаривает доктор:

-- Восемь человек всего подобрали. Значит, только одного не хватает?

-- Так точно -- одного.

Глаза мои невольно смыкаются. Я знаю, кто этот один, но не могу вспомнить его фамилии. С этой застрявшей в мозгу мыслью я засыпаю.


## Примечания


"Подводники" -- повесть. Написана в 1922--1923 годах. Впервые была опубликована в 1923 году в сборнике "Вехи Октября" (Москва). Первое отдельное издание "Подводников" вышло в книгоиздательстве Артели писателей "Круг" в 1923 году. Вместе с рассказом "Ухабы" повесть "Подводники" составила третий том прижизненных собраний сочинений А. G. Новикова-Прибоя, выпущенных издательствами "Пролетарий" (Харьков), "Земля и фабрика" (Москва) и Государственным издательством художественной литературы.

В изданиях детской и юношеской литературы повесть "Подводники" печаталась под названием "Пленники бездны" и "На подводной лодке".

В 1921 году писатель длительный срок изучал в Кронштадте службу и быт экипажей флотилии подводных лодок. В результате этого изучения была написана повесть "Подводники". В архиве А. С. Новикова-Прибоя хранится записная книжка с материалами для "Подводников". Ни для одного своего произведения, исключая, конечно, "Цусиму", писатель не собрал столько "заготовок", как для этой повести. Обилие материала объясняется, во-первых, исключительной ответственностью, которую ощущал автор, работая над морской повестью для нового, советского читателя, и затем новизной материала для литературы: повесть Новикова-Прибоя была первым произведением о людях подводного флота.

Записи к "Подводникам" можно разделить на записи техниче. ского порядка, записи бытового характера и, наконец, записи отдельных "морских" слов и выражений.

Записи технические, главным образом описательного порядка, дают представление о механизмах подводной лодки, об ее вооружении, плавучести и т. п. Интересно отметить -- это характерно вообще для метода работы Новикова-Прибоя--большая часть технических записей почерпнута не из справочников, а из живого разговора, объяснения писателю функций того или иного механизма командным составом подводной лодки. Отсюда колоритность и наглядность технических записей: "Внутри лодки бьются 500 лошадиных сил. Я мысленно выпускаю их на поверхность моря", "когда лодка погружается на 250 футов, заклепки начинают слезиться" и т. д.

Записи бытового характера касаются различных сторон службы и быта подводников. "В центральном посту матросы заглядывают на компас Сперри и узнают, куда идут: возвращаются в порт или идут дальше", -- это тонкое писательское наблюдение настроений подводников во время плавания, их тоски по солнцу и суше; "Командир относится к лодке, как хорошая мать к своему ребенку: она спит и в то же время чувствует каждое движение его". Новиков- Прибой внес в свою записную книжку даже меню блюд, которые готовились в день лодочного праздника, и суеверные приметы подводников' старого флота: "прилетела цапля и села на радиотелеграфную станцию, потом перелетела на пароход и там садилась то на одну мачту, то на другую. Это не к добру".

Автор "Подводников" записывал любимые словечки и выражения матросов: "глаза, что твой перископ"; "растрепанные

волны", "зализанное море", "про лодку говорили -- заряженная баржа", "глаза у ней зацвели, как морской горизонт в солнечный день".

Интересна творческая история повести. В архиве писателя хранится рукопись, объемом в тридцать страниц, под названием "В царстве Нептуна", с подзаголовком: "Рассказ из жизни подводников". Рукопись датирована 12 февраля 1922 года. Этот рассказ является первым вариантом повести.

Наряду с изображением личной истории героя, рассказ передает события, составляющие окончание повести: подводники из лодки, потерявшей пловучесть, спасаются через носовые минные аппараты, при помощи сжатого воздуха.

Рассказ "В царстве Нептуна" не удовлетворил автора, и он приступил к работе над повестью, которая сначала также была названа "В царстве Нептуна", В архиве сохранились два варианта начальной главы повести, первая из них значительно отличается от опубликованного впоследствии текста.

Для издания повести в "Библиотеке краснофлотца" автор расширил характеристики Зобова и командира подводной лодки "Росомаха" Ракитникова.