# Лариса Рейснер

Иннокентий Александрович Оксенов

Критический очерк.

## Иннокентий Оксенов. Лариса Рейснер


Критический очерк


## Вместо предисловия


Литературное имя Ларисы Рейснер спорило с ее организаторскими, революционными и боевыми заслугами. Лариса Рейснер -- комиссар морского штаба, единственная в истории женщина-моряк, совершившая ряд головокружительных подвигов, и она же, Лариса Рейснер -- писатель, критик и журналист. Эти образы неразрывно связаны между собою. В своей кипучей общественной и боевой работе Лариса Рейснер непрерывно черпала материал для своего творчества, и, обратно, вся ее литературная деятельность служила общественности и революции. Лариса Рейснер была выдающимся организатором дел, людей и слов, в своей многосторонности блестящим примером нового человеческого типа, создаваемого нашей эпохой. Биография Ларисы Рейснер, еще ненаписанная, будет современен одной из прекрасных, героических глав истории Октябрьской революции. Но и в литературе покойная Лариса Михайловна -- блестящий стилист и зоркий художник -- занимала свое исключительное место, играла своеобразную, выдающуюся роль, еще по достоинству не оцененную. Предлагаемый читателю очерк является первой попыткой подойти к вопросу о литературном значении Ларисы Рейснер, осветить пройденный ею в литературе, слишком краткий, но достаточно богатый достижениями путь.

Некоторые биографические и историко-литературные подробности, приводимые в настоящем очерке, сообщены мне Всеволодом Александровичем Рождественским и Сусанной Альфонсовной Укше, которым приношу свою глубокую благодарность, равно как Лидии Николаевне Сейфуллиной, предоставившей воспроизведенный здесь портрет Ларисы Рейснер.


Иннокентий Оксенов.


Ленинград.

9 января 1927 г.


Искусство, как женщина, любит землю.

Лариса Рейснер.


Лариса Рейснер родилась и выросла в профессорской семье -- либерального, хотя отнюдь не революционного духа. С детства окружала ее атмосфера большой культурности. Лариса Рейснер очень рано, сравнительно, стала жить литературными интересами, еще на школьной скамье писала стихи, конечно -- наивные и детские, но порою уже касавшиеся серьезных тем. Литературные симпатии Ларисы Рейснер определились рано -- Блок, Гумилев, Шекспир, Шиллер-драматург. Первой литературной работой Ларисы Рейснер явилась статья о женских типах Шекспира (Офелия и Клеопатра) и, одновременно с нею, анализ Гамлета (обе работы были изданы в 1912 г. в Риге, издательством "Наука и Жизнь", в то время, когда автору было всего лишь 17 лет).

Следующим по времени литературным произведением Ларисы Рейснер явилась законченная, по- видимому, весною 1913 года пьеса "Атлантида", напечатанная в 21-ом альманахе "Шиповника" (Петербург, 1913).

Для начинающего писателя "Шиповник" был пределом мечтаний, эта марка давала в те времена право на вход в "большую литературу". И, в самом деле, "Атлантида" -- произведение в общем юношеское, незрелое -- все-таки ясно доказывает наличность в авторе крупного литературного та-ланта. В этой вещи уже сказались все особенности, свойственные дарованию Ларисы Рейснер: четкость, "прекрасная ясность" стиля, с одной стороны, и пышная цветистость, изысканная метафоричность -- с другой. Сюжет "Атлантиды" построен на мексиканском мифе о принесении в жертву юноши, который в течение года пользуется божескими почестями (обычай, существовавший, с некоторыми вариантами, и у других древних народов, как например в Вавилоне; на подобном же материале построена пьеса Анат. Глебова "Загмук"). Лариса Рейснер подошла к разрешению темы как акмеистка. Тема такого рода таила в те годы несомненный соблазн к трактовке ее в духе и методами символизма. Кое-что общее "Атлантида" имеет, правда, с ..Королем на площади" А. Блока: та же не совсем определенная, словно неосознанная до конца (или намеренно сдавленная, по цензурным условиям) революционность, даже тот же образ "кораблей", в котором и в той и в другой пьесе символизируются все чаяния и надежды восстающего народа. Но, в то время как "Король на площади" целиком условен, схематичен и символичен, "Атлантида"-- в значительной мере "от земли", реалистична настолько, насколько может быть реалистична пьеса с подобным полуфантастическим сюжетом. В этом смысле "Атлантида" ближе к современному нам "Загмуку", чем к блоковской "лирической драме".

Для характеристики стиля и пафоса "Атлантиды" приводим отрывок из монолога "Обреченного" :

"Снова во прах распростерт ты, народ... У тебя ничего нет, о, народ мой, ты давно все продал, о, возлюбленный. Взгляни, где орлиная свобода твоя? -- не в подвалах ли смрадных гниет она, с камнем на шее?... О тысячах лучших твоих, тела которых клюют коршуны на прибрежных скалах, о тысячах, растоптанных тобою, о, державный владыка, о них спрашиваю, над юностью и гением которых ты надругался, над которыми плачут ма-тери и мечутся жены, чьих дочерей ты оголил себе на потеху. О них спрашиваю тебя, что ты с ними сделал? Что ты с собою сделал, о, бессмысленный? Ты продал себя, щедрый, ты надругался над собой, растленный, ты оплевал и ограбил свою душу, о, проклятый народ мой!".

Герой "Атлантиды" Леид -- Обреченный, уплыв однажды в море, увидел новую землю. Атлантиде грозит гибель под волнами океана, и вся надежда для ее обитателей -- достигнуть новой земли.

Вдохновленные Лендом, жители Атлантиды строят корабли для осуществления этой заветной цели. Для правящих Атлантидой жрецов эта идея представляется революционной химерой. Овладев Леидом, жрецы не выпускают его из своих рук, справедливо видя в нем угрозу своему могуществу. Леид погибает, но в момент его смерти "на горизонте плывут белые паруса уходящих кораблей".

В 1915 -- 16 гг. Лариса Рейснер слушала курс историко-филологического факультета Петроградского университета. В эти годы вокруг нее сгруппировался кружок молодых поэтов-студентов, в который входили: Вл. Злобин, В. Тривус, Всеволод Рождественский, Д. Майзельс, Георгий Маслов (автор поэмы "Аврора", ныне покойный) и Анна Регат. Бывал в этом кружке также и Сергей Есенин, приехавший в Петроград весною 1915 г. "Душою" кружка была Лариса Рейснер, носившая тогда характерное прозвище "ионийский завиток". Собрания кружка происходили на квартире Рейснеров. Большая часть стихов, читавшихся на этих собраниях, шла под знаком эстетизма и мистики. Лариса Рейснер находилась по отношению к этим течениям в иронической оппозиции.

Сама она в то время писала стихи, почти зрелые, "парнасские" по форме, задорные и дерзкие по темам. В Ларисе Рейснер странным образом уживались -- чисто "петербургский" эстетизм, требовавший чеканной отделки стиха и, наряду с этим, органическая революционность мировоззрения, ненависть к мещанству всякого рода, большой заряд социального протеста. Вот для примера строфа из стих. "Памяти Камилла Демулена":

Когда все ближе дальний зов,

И грязь веков -- от слез намокла,

Ты первый вышибаешь стекла

Еще не тронутых дворцов.

И как непоправимо точен

Размах убийственных пощечин!

Господствовавшая в те годы литературная мода на исторические темы нашла в творчестве Ларисы Рейснер необычное для своего времени отражение. Характерно и другое стихотворение "Медному Всаднику" с темой "...и правит Бенкендорф, где правили хариты!". В этом стихотворении, между прочим, есть исторический ляпсус:в нем говорится об "эпическом указе", ссылавшем Пушкина "на Кавказ и в дебри Кишинева", -- тогда как на самом деле такого "указа", как известно, не существовало. За эту неточность товарищи высмеивали Ларису Рейснер, но тем не менее и "Медный всадник" и "Демулен* были в студенческой среде очень популярны.

Эти и другие стихи Ларисы Рейснер были напечатаны в журнале "Рудин", выходившем ежемесячными тетрадками большого формата с октября 1915 г. по май 1916 г. Этот журнал, на котором стоит остановиться, представлял собою целиком создание Ларисы Рейснер, свидетельство ее организаторских и редакторских дарований.

"Рудин", давая многое для характеристики раннего периода литературного пути Л. Рейснер в то же время необычайно типичен как особое литературное явление времени реакции, как попытка прорвать литературную и общественную косность, попытка сказать нужные слова хотя бы и "эзоповским" языком [Кроме упомянутых выше членов кружка, в "Рудине" принимали участие: проф. М. А. Рейснер (отец Л. М.), Д. Крачковский, Як. Окунев, О. Мандельштам, Лев Никулин и другие].

Лариса Рейснер выступала в "Рудине" под различными псевдонимами. Помимо прозрачной подписи "М. Ларин" ей же принадлежат имена Л. Храповицкого, Е. Ниманд, Надежды Нолле и И. Смирнова. Почти вся критическая и публицистическая часть "Рудина" принадлежала Ларисе Рейснер, а в статьях других авторов несомненно чувствуется ее же редакторская рука.

В статьях "Рудина" уже сформировался собственный стиль Ларисы Рейснер, определился ее синтаксис, лексика, эпитеты и метафоры.

В приводимом ниже отрывке из очерка "Цирк" ("Рудин", 1916 г., No 6) можно без труда узнать перо будущего автора блестящих страниц "Фронта" и "Афганистана".

"Изнасилованные упрямством укротителей, птицы и звери изменили вековым привычкам, стали нежными и мудрыми, совершенно одухотворенными существами. Попугаи танцуют танго, лошади кружатся по замкнутому кругу и при этом улыбаются свежими и ласковыми мордами, как балерины, вытянутые на кончике ноги. Собака знает, что дважды два четыре, и непринужденно извлекает квадратные корни".

Интересно -- не только в стилистическом отношении -- суждение Ларисы Рейснер об Александре Блоке (Л. Храповицкий. "Через Ал. Блока к Северянину и Маяковскому". "Рудин", 1916, No 7):

"Из сумерек социального упадка он (Блок) вынес цветок мистической поэзии, бледный, но благоухающий, и в этом его величайшая заслуга. Но подражать Ал. Блоку, его полутонам, его лирике, выросшей без света и воздуха, его любви, затерянной в сером, холодном небе, -- невозможно и бесполезно. Как всякое завершение -- Блок неповторим".

Говорить так в 1916 году значило видеть и понимать многое, что тогдашней руководящей критике в целом было недоступно. В этой же статье дана высокая оценка Маяковского. "Камень, железо и асфальт гнутся и стонут в стихах Маяковского. Через толщу тротуаров, из-под каменных гор приходит его гнев, его месть, его жажда освобождения". Опять-таки следует помнить, что это написано в 1916 году, когда Маяковский ничего кроме замалчивания и издевательств по отношению к себе еще не встречал.

Мысли, высказанные едва ли не впервые Ларисой Рейснер, стал впоследствии повторять любой рецензент. Но для того, чтобы говорить так в 1916 году, нужны были большое критическое чутье и большое гражданское мужество.

Для характеристики критических взглядов Ларисы Рейснер интересна ее статья под тем же псевдонимом в No 8 "Рудина" об "Уездном" Е. Замятина: ""Уездное" -- написано блестяще. Язык изысканный, какое чувство меры, какой неоспоримый, яркий талант. Но образы! Но персонажи! Освеженная Васькина икра! Тут и Горький, и Толстой, Успенский, Сологуб и даже Чириков...". "Ни одного лишнего плевка или ругательства. Даже запах смазанных сапог, овчинного тулупа и уездного навоза -- приятен и удобочитаем ...". Далее Лариса Рейснер упрекает Е. Замятина в "моральном шаблоне" и засилии быта, противопоставляя отечественному "бытовизму" психологизм западной, преимущественно германско-скандинавской литературы. Для Ларисы Рейснер тех лет вообще характерно увлечение "западничеством". В памфлете "Семен Афанасьевич Венгеров и русская литература" ("Рудин", No 4) Лариса Рейснер обрушивается на порнографическое творчество русских декадентов, ставя "в пример" Ибсена. Острие этого памфлета направлено против того затушевания противоречий русской литературы, которое было свойственно С. А. Венгерову.

В чисто публицистических выступлениях Лариса Рейснер неизменно обнаруживала свой страстный темперамент общественного бойца. Ее издевательства над "мужем великой учености" М. И. Туган-Барановским, превращающим марксизм в "пасхального масляного барашка", над К. Чуковским, прочитавшим "веселенькую лекцию о грозных и страшных вещах" ("К. Чуковский рассказывает о своем путешествии к союзникам"), достойны войти в историю русской журналистики, как блестящие страницы социального памфлета. В рецензии о пьесе Арцыбашева "Закон дикаря" Лариса Рейснер квалифицирует эту пьесу, как "пощечину обществу, избалованному художественной лестью Сологуба и Андреева". Рецензия заканчивается следующими словами: "Но только будущее России действительно решит, кто прав и кто виноват: художник ли, за новыми личинами увидевший старого дикаря, или общество, ошикавшее пасквилянта и клеветника".

Возвращаясь к поэтической работе Ларисы Рейснер, нужно отметить ее тяготение к "научным", в частности биологическим темам -- тяготение, свойственное акмеизму и роднящее Ларису Рейснер с автором "Дикой порфиры" М. Зенкевичем. В "Рудине" напечатана "Песня красных кровяных шариков", в "Богеме" (1915 г., No 1, кстати сказать, составленный самою Ларисой Рейснер; с No 2 журнал перешел в руки А. Лозины-Лозинского) -- "Отрывок из лекции по биологии" на тему о творческой деятельности природы -- делении клеток, созидании тканей:

... Я вам рассказывал, что всякий эпителий

Слагается из однородных клеток:

Из множества живых, творящих келий,

От общего отца рожденных однолеток ...

......................................................

Так, в исполнение творящего закон

а, Над разложением среды вознесена,

Переродив ее безжизненное лоно,

Восходит клеточек упругая стена.

Тема -- крайне характерная для автора, личность которого была своего рода торжеством жизни, для Ларисы Рейснер, в которой, по слову Веры Инбер, "было нечто от крепкого и блестящего листа", для талантливой и прекрасной женщины, любившей жизнь, путешествия, приключения, подвиги и игру со смертью. Какая-то счастливая звезда хранила Ларису Рейснер -- комиссара, моряка, амазонку, и словно какой-то рок заставил ее умереть не в бою, а в "четырех стенах", как бы желая доказать обратную, разрушительную силу тех биологических законов, которыми вдохновлены эти стихи.

Несомненно, что Лариса Рейснер могла бы стать сравнительно крупным поэтом. Но ее поэтическая работа обрывается, по-видимому, вместе с закрытием "Рудина". Есть сведения, что Лариса Рейснер перестала писать стихи под влиянием Н. Гумилева.

За годы революции Лариса Рейснер над стихами почти не работала, хотя, по словам С. А. Укше, в 1920 г. в Астрахани мастерски перевела два стихотворения какого-то германского поэта.

Литературная биография Ларисы Рейснер идет далее через сотрудничество в горьковской "Летописи" (1916--17), где ею были помещены несколько рецензий и статья о Райнер-Мария Рильке (кн. 7--8, 1917 г.), содержащая тонкий формально-философский анализ творчества поэта, который был, очевидно, в то время созвучен своему критику. В этой статье -- большое критическое чутье, никогда не изменявшее Ларисе Рейснер, проникновение в самую интимную суть разбираемого, интересные сближения ; но это -- критика в общем "лирического" типа. Талант критика- общественника и публициста не был проявлен Ларисой Рейснер на страницах "Летописи" в той мере, как в тетрадках "Рудина". Революция указала Ларисе Рейснер новый литературный путь, угаданный ею счастливым чутьем. Всегдашнее полнокровное тяготение Ларисы Рейснер к "земле", затушеванное порою налетом эстетизма и философских раздумий, воскресло с новой силой. Действительность революции, окружившая Ларису Рейснер, была настолько романтична, что поэт и кри-тик в Ларисе Рейснер исчезли за "ненадобностью". Родилась Лариса Рейснер -- мемуарист, -- та, которую знает современный читатель.


* * *


В историю литературы Лариса Рейснер войдет не поэтом и не критиком, -- войдет создательницей нового для нас жанра, который можно определить как художественный мемуар. Чисто публицистическую, журналистскую деятельность Ларисы Рейснер следует выделить особо; но многие из ее газетных очерков, писавшихся на злобу дня, имеют тяготение приблизиться к тому же только-что названному роду творчества. Рассказывая о злободневном, Лариса Рейснер умела дать последнее в исторической перспективе, и корреспонденции, подписанные ее именем, приближались к тому же типу художественного мемуара, каким наиболее является книга "Фронт" (кстати, тоже составленная из отдельных очерков, печатавшихся в разных изданиях).

Если отвлечься от литературного своеобразия этой книги и оценить "Фронт" в плоскости требований историка, в ней придется отметить богатый фактический материал -- целый ряд эпизодов борьбы Волжско-Каспийского фронта, серию портретов его героев; здесь запечатлена оборона Свияжска, ставшего стеной, о которую разбился чехо-словацкий натиск; бесславное поражение британских войск в Энзели, вступление Красной армии в Баку и многое иное. Все это -- документы и материалы для историка нашей революции.

"Фронт" -- книга о пережитом и только о пережитом. В этой книге революционер и писатель слились в одно лицо. По счастливой случайности, в центре событий гражданской войны 1918--19 гг. оказался талантливый художник, обладавший вместе с тем цепкой памятью историка-наблюдателя. Активнейший участник героической эпопеи, Лариса Рейснер не только боролась, но запоминала и мудро взвешивала все факты, с которыми ей приходилось сталкиваться. Получилась книга отпоенная и значительная, которой назначено зажигать многие поколения.

"Фронт" дает многое для понимания мировоззрения его автора.

Вооруженная своим блестящим стилем, Лариса Рейснер выступает в этой книге идеологом революционного порыва, художником революции. "Фронт" посвящен рабфаковцам -- "буйному, непримиримому народцу материалистов": "Пусть ругаются, пусть у них поперек горла застрянет иное еретическое слово.

"-- Любили".

" Прекрасно умер".

"-- Психология".

"Но пусть дочтут до конца о том, как это было, от Казани -- до Энзели. Как шумели победы, как кровью истекали поражения".

На место "буржуазно-индивидуалистических любвей, порывов и вдохновений" в этой книге поставлено "бессмертие этих только что отпылавших, в тифозной и голодной горячке отбредивших лет".

Лариса Рейснер вложила новое, живое и горячее содержание в затасканные до - нельзя, опошленные эстетами понятия "красоты" и "творчества". Впрочем -- необходима оговорка: эту замену сделала революция, и Лариса Рейснер только фиксировала совершившееся.

"Говорить такие пошлые, первобытные слова, как "героизм, братство народов", -- "самоотвержение", -- "убит на посту"! Ах, да не только говорить, но и делать все эти грубо-прекрасные вещи, от которых у человека с хорошо воспитанным вкусом сосанье под ложечкой начинается!"

Новая красота, новая романтика -- красота революционного дела, романтика подвига:

"Что это, красота или нет, когда в упор из засады по кораблю бьет батарея и командир с мостика кричит, обезумевшим людям? Так кричит, что они свой живот отклеивают от палубы, встают и бегут к орудиям. "Приказываю вам именем Республики, кормовое, беглый огонь" -- и кормовое стреляет".

Лариса Рейснер стала поэтом того стихийного революционного начала, которое давало бесконечные силы бойцам гражданской войны:

" ... Тот никогда не жил и ничего не знает о жизни, кто не лежал ночью, вшивый, рваный, и не думал о том, что мир прекрасен, и как прекрасен! Что вот старое свалилось, и жизнь дерется голыми руками за свою неопровержимую правду, за белых лебедей своего воскресения, за нечто неизмеримо большее и лучшее, чем вот этот кусок звездного неба, видного в бархатное окно с выбитым стеклом,-- за будущее всего человечества".

" ... И потом, в революционной войне есть еще одна сила, одно слагаемое, без которого нет победы,-- это могучая романтика революции, при помощи которой люди прямо с баррикад идут и вливаются в жесткие формы военного аппарата".

И эта же романтика подчиняет себе и внутренно чуждых революции людей -- представителей побежденного класса, переходящих искренно и честно на сторону пролетариата. На страницах "Фронта" -- ряд превосходных портретов участников революционной войны, и среди них такие, как Беренс, в то время командующий всеми морскими силами Республики.

"Наконец, к его опустошенному дому пришла новая власть, заставила себя принять и потребовала присяги и верности. Он принял ее взволнованный, со всей вежливостью куртуазного XVIII века, стареющего дворянина и вольтерьянца, сильно пожившего, утомленного жизнью, а на склоне дней еще раз побежденного страстью: последней, нежнейшей любовью к жизни, молодости и творчеству, к жестокому и прекрасному ангелу, обрызганному кровью и слезами целого народа и пришедшему, наконец, судить мир. Революция заставила Беренса -- теоретика и сибарита--засучить кружевные манжеты и собственными руками рыть могилу своему мертвому прошлому и своему побежденному классу. Беренс вооружает корабли против реставрации и верит, вопреки всем догмам, что его маленькие флотилии, нагруженные до краев мужеством и жаждой жертвы, могут н должны победить".

"После падения Царицына Беренс сидит у себя в каюте, и глаза у него становятся такими же, как у всех стариков, в одну ночь потерявших сына".

Гражданская война сплавляла в одно целое самых различных людей, но ее дрожжами были такие, как Маркин -- "с его огненным темпераментом, нервным, почти звериным угадыванием врага, с его жесткой волей и гордостью, синими глазами, крепкой руганью, добротой и героизмом", или Азин, создатель 28-ой дивизии, -- прототип героев Б. Лавренева: "Азинскими шпорами изрезаны клопиные бархаты вагонов, им собственноручно высечены пойманные дезертиры, им потерян и взят с боя город Сарапул и десятки еще несуразных городов; им ведена безумная, в лоб, кавалерийская атака против Царицына; им изрублены десятки пленных офицеров и отпущены на волю или мобилизованы тысячи белых солдат... Это Азин избивает нагайкой наглых своих и любимых денщиков за отобранного у крестьян поросенка -- и Азин же гуляет, как зверь, целые ночи, ночи чернее сажи, с музыкой, с водкой, с женщинами -- но не иначе, как поставив все заслоны и пикеты, послав разведку, убедившись, что город крепко взят, и заслонив его со всех сторон. Азин просто, едва ли не каждый день водит в бой свои части, забывая, что он начдив и не имеет права рисковать своей жизнью".

Нельзя было бы упрекнуть Ларису Рейснер в том, что в ее книге нашла отражение только героическая, "праздничная" сторона гражданской войны. Автор "Фронта" видел и знал "дни испытания" -- те дни, когда события растут и сгущаются до крайних пределов.

"Самая здоровая часть может проснуться больной, зараженной, охваченной всеобщим головокружением ужаса. И тогда нужно все величие разума, вся его сосредоточенная ледяная мощь, чтобы отогнать призраки, которые гораздо опаснее явного врага, и удержать на месте бегущих".

Вечным памятником всем бесчисленным жертвам революционной войны, умиравшим "без поповского бога и чорта, без всей утешительной лжи", -- тем более великим в своем безмолвном и неведомом героизме, -- служат эти строки "Фронта":

"Чистополь, Елабуга, Челны и Сарапул -- все эти местечки залиты кровью, скромные села вписаны в историю революции жгучими знаками. В одном месте сбрасывали в Каму жен и детей красноармейцев и даже грудных пискунов не пощадили. В другом -- на дороге до сих пор алеют запекшиеся лужи, и вокруг них великолепный румянец осенних кленов кажется следом избиения".

"Жены и дети этих убитых не бегут за границу, не пишут потом мемуары о сожжении старинной усадьбы с ее Рембрандтами и книгохранилищами и о китайских неистовствах Чеки. Никто никогда не узнает, никто не раструбит на всю чувствительную Европу о тысячах солдат, расстрелянных на высоком камском берегу, зарытых течением в илистые мели, прибитых к нежилому берегу".

Внимание Ларисы Рейснер не раз останавливали так называемые "издержки революции", ее случайные искупительные жертвы, в первую очередь -- дети, те дети революции, которым не суждено было увидеть торжества того дела, за которое дрались их отцы.

Вот двухлетний мальчик, которому, после налета английского аэроплана, пришлось до колена отнять ногу. Он не может лежать и не спит двенадцатые сутки. "Руки беспокойно шевелятся, но голова этого двухлетнего спокойна, бледна и осмысленна, как у умирающего бога. Он в изнеможении закрывает глаза, но у него тогда лоб светится такой тайной и мыслью, что мать испуганно перестает причитать и развязный доктор отдергивает от неподвижной щечки свои привыкшие ко всему и неделикатные пальцы". Раненый матрос с соседней койки утешает мать: "Не всем нужны ноги. Мальчик умненький, его можно учить и сделать, например, телеграфистом. Почему телеграфистом? Раненый сам чувствует, что сказал неудачно. Но нужно же чем-нибудь утешить, остановить слезы, заговорить кровь. Маленький Федя совсем спокойно смотрит на бинты, которые сматывают с его тела. У него огромная душа".

Вот другой -- тринадцатилетний ребенок, сопровождающий раненого отца, "совсем большой, красивый и ничего не знающий о своей красоте"... "Вероятно, он не узнает зрелых лет, никогда не возмужает, не прочтет книги, не коснется женщины. Это быстро идущее время унесет его, где-нибудь среди зеленой степи, неожиданно окруженного конницей калмыков... Страх смерти, который на слабых лицах застывает, как жир на остывшей тарелке, на этом милом и мужественном лице зарисует свои лучшие морозные узоры, сказочные, бесконечные, неподвижно-улыбающиеся. Так гибнут дети революции",

В автобиографическом отношении интересен очерк "Казань" -- рассказ о том, как Лариса Рейснер побывала в занятой белыми Казани.

Здесь опять невольно вспоминаются произведения Бориса Лавренева -- его "Ветер" и "Рассказ о простой вещи". Те же "сюжетные положения", та же опасная роль разведчика в стане врагов, с тою лишь разницей, что героем "Казани", -- не выдуманным, реальным героем, -- была необыкновенная женщина, человек с огромной волей и выдержкой, автор "Фронта". Несомненно, что жизнь Ларисы Рейснер могла бы послужить неисчерпаемобогатым материалом для героического романа.

После отступления Красной армии от Казани, Лариса Рейснер, узнав о том, что тов. Раскольников взят в плен белыми, решает "итти обратно в Казань". Сначала в солдатской шинели, затем в костюме буржуазной дамы Лариса Рейснер переходит линию фронта и ночью, в киргизской деревне, попадает на родины: молодая киргизка рожала третьи сутки и никак не могла родить. Роженица благополучно разрешилась, и счастливый отец, в знак благодарности, предложил гостям отвезти их на собственной лошади в Казань, искренно считая пришельцев за "хороших, порядочных людей". Киргиз, не спросясь, привез путников прямехонько к слободскому приставу, своему "старому другу". И здесь Ларисе Рейснер пришлось поневоле разыгрывать в течение нескольких дней "театр для себя", выдавая себя за жену белого офицера. Получив нужные справки в белогвардейском штабе, с одной стороны, и оставшись без денег и документов, после исчезновения своего спутника, с другой, Лариса Михайловна решила уходить, пока не поздно. Но это уже оказалось нелегко. Последний визит Ларисы Рейснер в белогвардейский штаб едва не оказался для нее роковым: она попала в жестокие руки поручика Иванова -- "этой мадемуазель Фифи белогвардейской Казани", того самого, который "за революцию" бил по пяткам казанских железнодорожных рабочих.

Спаслась Лариса Рейснер исключительно "чудом". "Бывают в жизни минуты сказочного, безумного, божественного счастья".

Как произошло это спасение? Впрочем, пусть читатель возьмет "Фронт" и прочтет эту короткую и напряженную повесть, равную которой трудно отыскать и в нашей богатой "авантюрным" элементом литературе.

Очерк "Баку -- Энзели" связывает тематически "Фронт" с "Афганистаном". Азиатский Восток, назревание революционных взрывов в колониальных и полуколониальных странах, столкновения восточной политики Англии и Советской России -- вот содержание персидских и афганских очерков Ларисы Рейснер. "Революция на Востоке приходит, как женщина -- с закрытым лицом и вся, с головы до ног, завернутая пестрой тканью предрассудков и стеснительных узаконений. Восточный город долго и бесшумно тлеет, его гнев выстаивается как вино и как вино крепнет и хмелеет в тишине и прохладе" ("Баку -- Энзели"):

"Мертвый Восток", "упадок, прикрытый однообразным и великолепным течением обычаев", -- все, что на Востоке от инерции веков, внушало Ларисе Рейснер пламенную ненависть. Характерно ее стремление "испытать" природу Востока -- культурой и, в частности, культурой слова:

"Читать невозможно; жгучие слезы Гейне всасываются черной рыхлой землей. Даже дебелая пышность Елизаветы Петровны, ленивые и грязные анекдоты ее царствования, даже холод Бестужева, мужицкая широта Разумовского, даже шуваловские кружева и ломоносовские оды блекнут в этой степи, где камни из лунного света и облака, окаменевшие в пустоте".

"Здесь не может быть истории, этого искусства мертвых. Все относительно на куске земли, где песок смешан с солью и солнечным светом" ("Афганистан", стр. 4).

Но художник в Ларисе Рейснер, склонной к зри-тельной пышности образов, не мог не плениться многообразной роскошью красок Востока, его природы и быта. Не удивительно, что "Афганистан" занимает первое место среди книг Ларисы Рейснер по богатству стиля, по пестроте своих картин -- пестроте восточного ковра. Вот картина ночлега в пустыне:

"С ржаньем и щелканьем бичей останавливаются грузовые лошади. Конвоиры, сбросив винтовки и нелепый кавалерийский мундир, превращаются в толпу слуг, быстрых, бесшумных, как духи "Тысячи и одной ночи". Они несут кувшины с водой, ковры и веера и накрывают ужин прямо на траве; зажигаются ночные лампады: это -- хрустальные тюльпаны на длинной серебряной ножке, и в матовом их пламени архаические персидские львы зано-сят над мягко тлеющим фитилем свою державную лапу. Лагерь кострами, лампами и палатками, как сновидение, белеет и блестит средь пустыни".

"Падают крупные звезды, иные нисходят до темных ночных деревьев и в их дремучей листве теряются, как в распущенных волосах. Хорошо до сумасшествия!"

Не все на Востоке - инерция и упадок. Колониальное владычество Англии выбивает революционные искры из груди полудиких кочевых племен, как из кремня. Свободолюбивые горцы, "похожие скорее на варваров-победителей, чем на бедняков", ревниво оберегают свою независимость. Автор "Афганистана" описывает "художественную демонстрацию" этих племен в Кабуле, во время "праздника независимости".

"Их позвали плясать перед трибуной эмира -- человек сто мужчин и юношей, самых сильных и красивых людей границы, среди которых голод, английские разгромы и кочевая жизнь произвели тщательный подбор". За пляской следует пение:

"-- Англичане отняли у нас землю, -- поет певец, -- но мы прогоним их и вернем свои поля и дома.

"Все племя повторяет рефрен, а английский посол сидит на пышной трибуне, бледнеет и иронически аплодирует.

"-- Мы сотрем вас с лица земли, как корова слизывает траву, -- вы нас никогда не победите.

"Тысячи глаз следят за англичанами: вокруг певцов стена молчаливых, злорадно улыбающихся слушателей.

"-- К счастью, не все европейцы похожи на проклятых ференги; есть большевики, которые идут заодно с мусульманами.

"И толпа смеется, рокочет, теснится к трибунам".

В другом очерке "Вандерлип в Афганистане" Лариса Рейснер снова возвращается к афганскому "празднику независимости", к пляске племен:

"Они танцуют не просто войну, но войну с Англией. Тени, падающие под мечом одинокого воина, -- это реальные, живые люди в белых шлемах и пыльном хаки, это ныне здравствующие мистер Хемфрис и сэр Добс, это убитый пятьдесят лет назад в Кабуле генерал Каваньяри,-- это они и тысячи других, безыменных, без вести пропавших в джунглях и на перевалах, в песках Афганистана, Памира и Индии".

"Культурная" роль Англии на Востоке? "Британцы поставляют восточным дворам не только порнографические картинки, не только раздирающий внутренности джинджер и виски, более палящее, чем небо и лихорадки Индии, но и модную философию, легкое, играющее в бокалах гедонистическое мировоззрение".

"И вот на палубах океанских пароходов принцессы Индии, сидя за маленькими столиками и допивая в одиночестве третью бутылку, покачиваются в такт безобразных фокстротов, немного стыдясь своей смуглой кожи, которая никак не хочет терять под пудрой своих янтарных и медных лепестков. Кто-нибудь из белых, кто-нибудь из касты господ, пьющих сода-виски, задрав ноги на голову поверженной Индии, отводит их в каюту, чтобы потом рассказать в клубе, куда не смеет войти ни один туземец, кроме лакея, о том, как индийская королева, Шехерезада, Дамаянти, напившись хуже извозчика, не теряет сознания, но продолжает болтать и смеяться на незнакомом языке, похожем на розовый говор фламинго".

Выросшая в профессорской семье, с детства дышавшая воздухом ученых споров, Лариса Рейснер более чем кто-либо была свободна от всякого фетиширования "культуры" и "науки". Ее неумолимо-здоровый ум яростно отметал, как ненужный сор, и мистические бредни православно-настроенных эстетов, и так называемую "научную" схоластику. Еще на страницах "Рудина" Лариса Рейснер издевалась над неким диссертантом (И. Смирнов. О "выеденном яйце или один из многих -- по поводу диспута г. Крусмана в Петроградском университете". "Рудин", No 5, 1916 г.)..." Что такое диссертация? Это такая книга, которая весит семь пудов, написана о ненужных вещах и на каждой странице имеет сотни примечаний, показывающих, из каких щелей, старых заброшенных ям и мусорных куч выбрал автор свое крохотное сведение о пустопорожнем предмете". "Самая лучшая тема -- это какая-нибудь общепризнанная истина; самые лучшие источники -- которых никто и не знает и знать не хочет". Того же порядка -- едкая шутка Ларисы Рейснер над одним "ученым мужем", рассказанная И. Ильинским на страницах "Печати и Революции" (1926 г. No 3).

Отсюда вполне понятно, что и в экзотическом Афганистане Лариса Рейснер не упустила случая больно хлестнуть встретившегося на пути профессора Фурмье, "о котором сам Мильеран в официальной речи упомянул как о "notre Іllustre" ": "Это -- сладчайшее и корректнейшее воплощение казенной французской науки. Белоснежные волосы венком вокруг розовой лысины, свежий цвет лица, приветливые голубые глаза, снисходительная улыбка, открывающая безупречной работы вставную челюсть; крепкие скулы и квадратный беспощадный подбородок человека, всю жизнь перемалывавшего науку и проталкивавшего в культурный пищевод Европы дешевую и питательную патентованную кашицу. Работая правильными спазматическими приемами, пережевывая свои камни, обломки исчезнувших городов и утварь мертвых, он теперь крепко ухватил Афганистан. Его дикие руины, занумерованные и описанные, исчезают в пещере этого всеядного, всеопошляющего научного рта. И по мере того, как идолы Бамиана и таинственные надписи джела- лабадских гробниц будут совершать свое органическое движение по толстым и тонким кишкам архе-ологии, по всем слепым отросткам и мертвым петлям этой науки, в Париже, в министерстве наук и великих открытий, некий столоначальник, хранитель пыльных папок Александра и Великих Моголов, бережным почерком отметит заслуги академика Фурмье и приснопамятный день, когда обшлаг его черного сюртука украсит орденская лента...". Нет, поистине, у "казенной" буржуазной всеопошляющей науки нет и не было такого заклятого врага, как автор "Афганистана" !

Издевка и проклятие ученому тупоумию -- и рядом-- приветствие тому освобождению, которое наука принесет когда-нибудь народам Востока. Экзамен в гареме -- первый в Афганистане праздник женского просвещения. Девочка решает у доски арифметическую задачу. "Лицо ее серьезно освещено изнутри мыслыо, ей не до этикета, не до дам, даже не до награды. Мнет в руке мелок, старательно выводит свои каракули, пугается, думает, пальцем стирает цифры, -- и из этой первой задачи, решенной афганской девочкой, некий бес истории втихомолку приготовляет нечто, через какие-нибудь сто лет имеющее взорвать на воздух и этот зал с колоннами и непроницаемые занавески гарема".

Откуда быть в Афганистане производственной теме? Однако в Кабуле есть "машин-хане" (фабрика), "где бьют палками по голым плечам, где в закроечной какие-то живые трупы, старики и дети, или то и другое вместе, огромными ножницами дьяволов Гойи как бы отрезывают себе ткань на саваны, где хозяин фабрики -- вотчинный помещик, главнокомандующий, шеф полиции и абсолютный монарх в одном лице". "Если бы вещи могли приносить счастье, или несчастье, я бы не позавидовала тем, кого оденут эти плащи и одеяла, насквозь пропитанные здоровой классовой ненавистью". Этот очерк -- звено, связывающее "Афганистан" с двумя книгами Ларисы Рейснер: "Гамбург на баррикадах" -- о побежденной пролетарской революции -- и "Уголь, железо и живые люди" -- о революции, борющейся на производственном фронте.

"Гамбург на баррикадах" -- подробная хроника гамбургского восстания. (Перевод этой книги запрещен германской цензурой). Л. Сосновский на страницах "Жизни Искусства" (1926 г., No 7) рассказывал о том, как Лариса Рейснер, побывав в кабинетах промышленных королей Германии, видевших в ней только элегантную русскую журналистку, спускалась в "низы", в ту толщу рабочей массы, где готовилась революция, и несла братский привет германским коммунистам от русских товарищей. Лариса Рейснер хорошо изучила вождей и героев гамбургского восстания. Вот один из них -- К.-- рабочий, на войне фельдфебель, за храбрость произведенный в офицеры. "Все вместе -- военная подготовка, мужество, грубость, веселость портового рабочего, точная, крутая быстрота старого фельдфебеля, уменье "вставить фитиль"... "Вот Эльфрида из Шифбэка -- "не только отличная коммунистка, превосходный товарищ, геройская девушка, дравшаяся на баррикадах... но, может быть, один из первых людей того нового и смелого типа, который так неудачно подделывают страницы новопролетарского романа и проповеди альковных рево- люционеров". В полицейском застенке, среди осатанелого избиения арестованных прикладами рейхсвера, Эльфрида защищается именем Розы Люксембург -- это имя внушает уважение даже пьяной солдатне.

Вот Фриц-стрелок -- "классическая фигура: кепка с большим козырьком, привязанная шарфом к подбородку, куртка в клочьях, под ней толстая серая фуфайка докера". И многие другие-- люди, которые по зову партии вставали и одевались, не спрашивая зачем, в утренние сумерки, "когда спросонок нестерпимо холодно, хочется спать и все окрашено в безрадостный болотный цвет, словом время, когда не очень-то встанешь в героическую позу". Вставали -- и шли на борьбу и смерть.

Такой же тихий и упорный, не ждущий наград героизм запечатлен на страницах книги "Уголь, железо и живые люди". Эта книга об Урале и Донбассе -- о рудниках, шахтах и заводах и прежде всего о "живых людях", работающIих за гроши, влачащих самое жалкое существование и "на своем горбу выталкивающих Россию из экономической трясины", в глубоком сознании, что "может-быть, сейчас иначе и нельзя". Вот картина принятия нового колдоговора -- тяжелого для рабочих, но необходимого для поднятия производства -- на Лысьвенском заводе. -- "Тяжело будет перенести рабочему классу!" -- Этими пятью словами колдо- говор, пожалуй, уже принят. Приняты многие месяцы удвоенного труда, бурных жениных попреков, тяжелой зимы и возрастающ,ей цифры долгов. -- Тяжело будет перенести рабочему классу! -- Это значит: помните, ни одного липшего дня этой тягости, ни одной копейки, отнятой здесь и отданное на ненужное..." И здесь Лариса Рейснер рисует людей, являющихся дрождями этого будничного героизма. Это -- такие, как тов. Балкова, которая "питается одним хлебом, обмокнутым в помоеобразный кофе без ничего, цветет как лето, носит набок свой черный платок, отчего имеет вид разумной зайчихи, с одним, несколько приподнятым ухом, а также пользуется доверием всего цеха"... "и, не замечая, весело тащит на плечах большой и нужный кусок заводской жизни". Или такие, как тов. Юферов, который на вопрос, что заставило его вступить в ленинский набор, отвечает: -- "В партию я вошел, чтобы буржуазия заграничная смотрела на нас не так, как на ничтожество".

"Лебединая песнь" Ларисы Рейснер -- "Портреты декабристов" ("Красная Новь", 1925 г., кн. 2) -- занимают в ее творчестве совершенно особое место. Чувство истории было всегда свойственно Ларисе Михайловне, оно не покидало ее, начиная от ранних стихов о французской революции и кончая любой корреспонденцией на "злобу дня". Но в "Декабристах" Лариса Рейснер впервые обратилась к материалу, покрытому вековою пылью архивов, следственных протоколов и дневников. Созданию "Декабристов" предшествовала долгая и упорная работа автора над материалами эпохи, работа, проведенная с помощью знатоков-историков. Почему выбор Ларисы Рейснер остановился на таких фигурах, как Штейнгель и Каховский? Потому, что и тот и другой были лучшими, честнейшими представителями того подлинно-революционного, что было в декабристском движении, оба равно чуждые аристократическому крылу Северного Общества, мечтавшему сделать революцию так, чтобы "ни одна капелька грешной крови не забрызгала белые княжеские штаны".

Владимир Иванович Штейнгель, сын Иоганна- Фридриха Штейнгеля -- чиновника-идеалиста -- и купеческой дочери Вареньки Разумовой, был мятежником-рационалистом, "революционером, умеющим хранить секрет своей партии, как нотариус завещание, а банкир -- деньги своего доверителя". Этот рационалист, первый пионер неосуществив- шейся буржуазной революции в России, был пленен "строгостью и чистотой политических линий, которые так умел воспринимать его мозг". "Не мог не прилепиться мыслью к изящности такого правления, которое обеспечивало бы личную безопасность". Этому идеалу Штейнгель служил строго и упрямо, "как чудные часы, которые можно завести только один раз". "Чистокровный янки, буржуазный революционер начала XIX века, не ответил бы следственной комиссии лучше, чем сделал это Штейнгель. Почему не донес? Потому, что был "депозитором чужой тайны". Это уже третье сословие во весь свой рост".

Каховский по темпераменту -- насквозь эмоциональному -- противоположен Штейнгелю, но Каховский -- первый революционер-разночинец -- родственен первому буржуазному бунтарю по своей непримиримости, дальновидности и воле к действию. Каховский принадлежал "к мелко-дворянской, канцелярской, захудалой Руси, от которой уж рукой было подать и до "Униженных и оскорбленных" и до шубы Акакия Акакиевича... Среди флигель-адъютантов и князей бодрствовал представитель тех безыменных пешеходов, которые утром, в худом пальто и с папкой бумаг под мышкой, бежали через туман и слякоть к своим департаментам между седьмым и девятым часом утра".

Различны судьба Штейнгеля и судьба Каховского, и своеобразны трагедии каждого из них. "Декабристы-аристократы умирали безнадежно. Они шли в пустоту. Штейнгель -- единственный, который был совершенно уверен в том, что будущее за ним и его классом". Штейнгель был уверен, что "к прошлому вернуться нельзя, потому что "Россия так уже просвещена, что лавочные сидельцы читают газеты, а в газетах пишут, что говорят в палате депутатов в Париже"". Мелкопоместный дворянин Каховский был, подобно Штейн- гелю, на голову революционнее своих аристокра-тических вождей, и радостно принял возложенное на него Обществом поручение -- цареубийство. (Кстати, Штейнгель предложил "разумный план": "схватить августейшую фамилию в церкви за золотой решеткой, всех сразу, как кур в клетке"). Но трагедия Каховского заключалась в том, что Северное Общество, не желавшее пачкать своих холеных рук в крови императора, смотрело на него только как на послушное орудие своих планов, как на агента, от которого при любом исходе событий Общество должно было отречься. Автор "Декабристов" следит шаг за шагом жестокий ход судьбы Каховского, -- его влюбленность в Рылеева--"горькой любовью титулярного советника, отвергнутого всеми генеральскими дочками", -- разговор с Бестужевым в Летнем саду, открывший Каховскому глаза на его роль в Обществе, -- его героизм в день восстания, и, наконец, самое горькое, что пришлось испить Каховскому -- отречение и, еще хуже, клевету друзей.

Романтическая эпоха декабристов нашла в Ларисе Рейснер одного из лучших своих художников-историков и комментаторов. В этих этюдах Лариса Рейснер по-марксистски смело срывает идеалистические покровы, от которых все еще не свободно наше представление о декабрьской революции, обнажает всю механику социальных сил эпохи -- и под ее пером по новому оживают глубоко трагические и по новому привлекательные образы участников первой борьбы с императорской властью.

Лариса Рейснер -- великий мастер метафоры, в чем читатель мог убедиться на многих приведенных выше цитатах. Вот, наудачу, еще несколько примеров этого богатства образов.

"У англичан. .. есть такие корректнейшие улыбки, пересекающие лицо, точно поперечный надрез на кончике пули" ("Афганистан", стр. 31).

Телеграфные столбы Ост-Индской компании -- "ряд черных берез, взобравшихся на самые крутые вершины" (там же, стр. 42).

Восточные женщины "ухитряются грешить, будучи затиснуты между двух страниц корана" (там же, стр. 47).

"На берегу Северного моря Гамбург лежит как крупная, мокрая, еще трепещущая рыба, только что вынутая из воды" ("Гамбург на баррикадах", стр. 10).

" ... Непромокаемый, как лоцманский плащ, дымящийся от сырости, вонючий, как матросская трубка, согретый огнями портовых кабаков, веселый Гамбург, который стоит под проливным крепко, как на палубе, с широко расставленными ногами, упертыми в правый и левый берег Эльбы" (там же).

"Сперва он несколько стеснялся, как еж, которому неудобно кушать живую лягушку среди белого дня, да еще по старой ежовой привычке начиная это лакомое блюдо с дрыгающих задних лапок" ("Фронт", сгр. 22).

"Томительная чиновничья скука и ненависть, изжеванная, как подобранная с полу, дважды докуренная папироса" ("Гамбург на баррикадах", стр. 15).

"В партию он включился, как те маленькие домашние батареи, которые могут светить, вертеть валик для точения ножей, катать по' восьмерке игрушечную железную дорогу-- но все-таки остаются миниатюрой огромного энергетического чуда, двигателя всей эпохи машин; только в капельном масштабе. Когда нужно, батарейка выбрасывает настоящие, жгучие искры больше себя самой" ("Гамбург на баррикадах", стр. 32). (Пример "развернутой" метафоры).

"Выскочка (Каховский), которого, как запасное блюдо, постоянно держат в подогретом состоянии..." ("Портреты декабристов").

"Его нервы лопаются, как стакан, в который по очереди наливают кипяток и холодную воду" (там же).

Впрочем, довольно примеров, число которых можно без труда значительно увеличить. Художник высокой литературной культуры,. Лариса Рейснер владела неисчерпаемым арсеналом изобразительных средств. Откуда эта культура, каковы литературные корни Ларисы Рейснер? В русской литературе творчество Ларисы Рейснер -- явление совершенно новое. Еще никогда историко-бытовые и публицистические темы не разрабатывались у нас в подобной форме. Только западная литература знала до сих пор так называемые essaies -- публицистические, философские или критические этюды, наиболее ярким примером которых являются статьи П. де-Сен-Виктора [См. Поль де-Сен-Виктор. "Боги и люди". Перевод М. Волошина. Изд. М. и С. Сабашниковых. М. 1914]. Однако, при всем, порою поразительном, внешнем, формальном сходстве приемов Сен-Виктора и Ларисы Рейснер, есть глубокое различие внутреннего порядка между русской писательницей и французским "дон-жуаном фразы". Сен-Виктор -- критик-эстет, воспринимающий лишь действительность, уже раз прошедшую через чело-веческое восприятие, т.-е. закрепленную искусством. Лариса Рейснер, помимо критического таланта, обладает огромным даром постижения живой, сырой действительности, у нее исключительно зоркий, наблюдательный глаз, от которого не укрылся ни один уголок познанной им жизни. Но так или иначе, художественное оружие Ларисы Рейснер унаследовано ею от старой и по существу враждебной ей эстетической культуры. И может- быть, именно поэтому Лариса Рейснер явилась таким опасным врагом для эстетизма, мистики и реакции во всех ее видах, -- потому что она боролась со старым миром им же созданным и закаленным, испытанным оружием высокого слова.


--------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Оксенов И.А. Лариса Рейснер. Критич. очерк. -- Ленинград: Прибой, 1927. -- 40с., [1] л. портр.; 16 см.