# Добужинский

Иван Созонтович Лукаш

## Иван Лукаш


## Добужинский


На выставке "Петербург"


Париж-Москва, YMCA-PRESS, 1995

Странный, необыкновенный город Петербург. Автор "Преступления и наказания" называл его самым фантастическим на земном шаре, оттеняя какой-то особый прозаизм Петербурга, его миражную будничность, его посюстороннюю жуть. "Умышленный город" -- сказал еще Достоевский и выразил гениальным эпитетом некую сущность Петровой столицы, призрачной Северной Пальмиры, с ее сумасшедшей историей, с ее великодержавным лоском и провинциализмом, с ее особняками и промозглыми питейными заведениями -- рядом с ее проспектами, чугуннорешетчатыми набережными, рынками, пустынными площадями и захолустными переулками, и вечной слякотью, и гнетущим мраком зимой, и летней пылью, и сумеречными весенними ночами, и неизбежными наводнениями осенью, когда палит пушка Петропавловской крепости, сотрясая стены политических казематов, и ветер петербургский, ни с каким другим не сравнимый, "отовсюду дующий" ветер обдает лица прохожих колючей изморозью.

Но не таким только вспоминается мне Петербург, город Раскольникова, и злополучного гоголевского Акакия Акакиевича, и Аполлона Аполлоновича из романа Андрея Белого: я вижу и тот, другой, "старый Петербург", величественно строгий, но почти ласково выплывающий из туманов прошлого, Петербург братьев Трезини, Растрелли, Тома де Томона, Воронихина, Баженова, Захарова -- Петербург, каким Достоевский его не видел, но видел Пушкин, каким представляется он на литографиях начала XIX века и каким полюбили его художники в начале XX... И мерещится еще третий, мой собственный Петербург, до боли памятный,-- Петербург неизгладимых детских впечатлений, оттенивших все остальное, Петербург, с которым смешиваются воспоминания о первых печалях и восторгах сердца: о беготне на горке у памятника Петра, о балаганах на Царицыном лугу, о первых рождественских елках, об откидных ступеньках кареты, доставившей меня в первый раз в Большой театр, и обо всем таинственном игрушечном мире детской, прекрасном, как позже не бывает ничто и никогда.

Можно ли примирить между собою эти три столь разных Петербурга: полубред "Записок из подполья", мечту ретроспективистов "Мира искусства" и сон-воспоминание младенческих лет? Примирить так, чтобы не каждый Петербург волновал отдельно, а все вместе, -- дополняя друг друга, сливаясь в художественное целое?

Примирение я нахожу в графике Добужинского. Для меня волнующая прелесть этой графики в "петербургскости", одинаково близкой и Достоевскому, и Пушкину, и... Андерсену. Положительно не знаю, какая нота звучит у него сильнее. Они созвучны в его искусстве, соединяющем элегичность, навеянную альманахами тридцатых годов и панорамами Санкт-Петербурга, и лукавую романтику, по детским воспоминаниям, и поэзию неизъяснимой городской жути.

В такой оценке Сергея Маковского в его превосходной монографии "Графика М. В. Добужинского", изданной в Берлине ("Петрополисом"),-- определены все творческие "планы" Добужинского, мастера Петербурга во всей его полноте, от гармонии колоннад до петербургской горькой ромашки, что выбивается весной между булыжниками на казенных дворах.

Добужинский -- пленник Петербурга. Вряд ли мастер когда-нибудь отойдет, выйдет из петербургского мира, и говорить о Добужинском -- это говорить об его Петербурге.

Белыми ночами Достоевского, с их мглой и немочью, страшилищами Гоголя, вереницами теней Гофмана, являлась ему Северная Пальмира и вдруг убегала от него, сжималась, уходила под стекло, за черту старинной гравюры, и умещалась в милом узоре старинной табакерки, и превращалась в игрушечную панораму с толпой забавных игрушечных фигурок. Такова, кстати сказать, на выставке его "Панорама столицы 1912 года".

Добужинский не сразу открыл свой Петербург. Много он поблуждал по столице с томами Гоголя, Достоевского, Гофмана, со связками старинных эстампов и проспектов, а иногда и с листами "Сатирикона".

И когда бы мы, думая о Петербурге Добужинского, одновременно думали о Достоевском и Гофмане, -- самый образ мастера, торжественный и щемящий, проникновенный и застенчивый, стал бы только отраженным светом, живописно-графической декорацией чужих переживаний и размышлений, чужих страданий и радостей о Петербурге. Но мастер светит своим светом: Гофман и прочее -- только "леса", из которых возвысился прекрасный и жуткий Петербург самого Добужинского.

Вы, конечно, помните его "Екатерининский канал" или его "Колонну Александра", эту трепетную и вместе грозную, как будто звенящую линейность, это скрещивание пространств и линейных форм -- петербургскую линию Добужинского?

Я ничего не оцениваю, я делюсь моими впечатлениями, и мне кажется, что линия Добужинского -- всегда как бы отдельно от плоскости, выходит за ее пределы, сходит с полотна или картона -- вибрирует, и вне их, невидимо, в воздухе, вокруг зрителя. В этом тайна изобразительности Добужинского, его магической линии. Страшный "Портрет" Гоголя вспоминаешь перед его работами... Его Петербург тоже "выходит из рамы", окружает вас со всех сторон, следует за вами, как наваждение, -- с вами живет.

С. Маковский в той же книге замечает, что в искусстве графики есть некая магическая сокровенность, заклинательная сущность. График Добужинский, изыскатель книжных эмблем, неутомимый странник по фантастическим, а может быть, и магическим державам знаков и символов, не отыскал ли он среди них и свой Петербург -- заклинание?

Его Петербург -- магический круг, в который он заключает и нас. Заметьте -- мастер никогда не видит Петербурга сверху или со стороны. Ростральная колонна в подтеках серой плесени -- но вы не видите ее вершины, а один пьедестал Александровской колонны с ее кадуцеями и воинскими арматурами, и никогда не узнаете, где концы и начала петербургских каналов. Мастер только ведет вас вдоль бесконечного чугунного узора. Есть начало Львиного мостика, а где конец? Конец не на полотне: он -- в бесконечности, в вас. Вы сами уже на мосту, а конец его где-то за вами...

Мне кажется, что Добужинский смотрит па Петербург изнутри, и на каждой его петербургской работе есть где-то, я не знаю где, -- некая магическая точка, от которой расходится магический круг, и туда входит зритель.

Именно в этом Петербург Добужинского -- воистину -- магический портрет магического города.

Но населен он игрушечными, а то тяжеловато-гротесковыми человечками или даже карикатурами на людей и подернут белой мглой "достоевщины" и причудливыми тенями Гофмана. Так, может быть, найденный мастером Петербург -- призрачное страшилище, которому сгинуть и только?

Нет, и во всех "поволоках", и при всех призраках Петербург Добужинского всегда странно-реален, почти осязательно-вещен. Он всегда в трагическом столкновении с призраками, с обволакивающим его хаосом, но сам он -- реальность во всем гармоническом величестве вещных форм.

Вспомните его мучительный "1820 год". Сбылось темное пророчество -- "быть ему пусту". Окоченелая смерть. Конец...

И не странно ли, что именно в 1820 годах Петербург оделся последним гранитом, завершил окончательно свой реальный образ, чтобы через столетие стать могилой живых, обнажиться в величественной красоте ирреальности? Точно Петербург отвергся живых насельцев, вымел из-под своих портиков и колоннад полчища призраков -- Акакиев Акакиевичей всех мастей, князей Мышкиных во всех степенях сумасшествия, Мармеладовых, Раскольниковых и Аполлонов Аполлоновичей -- всех нас, кто бы мы ни были -- и остался один на один против пустоты и хаоса.

Всмотритесь же, как в пустоте снегов сопротивляется Петр, стиснутый стужей, и как за исходом этой великой борьбы с пустотой следит красновато-желтый зрачок окаянно-хладной петербургской зари. Боже мой, какой ужасный бег Медного Всадника! Но бег не умолкает и в пустоте.

Или всмотритесь в Исаакий, с черным скелетом рекламной будки в бездне метели: все умерло, нет больше Петербурга -- ничто. Но все высится тень Исаакия, и не исчезла в сером хаосе гармоническая линия петербургских домов...

Сергей Маковский в работе о Добужинском отмечает одну странную особенность великого города: молодой Петербург как-то сразу стал старым Петербургом. Дряхлостью веет от него.

Это верно. И верно это потому, что Петербург -- город без возраста: ни молодости, ни старости у него нет. У него не было "вчера", а было одно великое "завтра". Так умышлял его Петр: создавая его, он думал об его будущем. Строители Петербурга во все эпохи, всегда, так или иначе, повторяли творческий замысел Петра: они опирались не на "вчера" -- его не было, не на "сегодня" -- слишком бедным было оно, а на "завтра".

Будущее заложено в первом камне Петербурга. Он всегда устремлен из настоящего, из того, что есть, в то, чего еще нет. Потому, вероятно, он и не знает возрастов: он и "дряхлый" и "юный" вместе -- вневременный, вечный.

И все же щемящая печаль, отдаленная скорбность разлита в Петербурге Добужинского... Белая ночь и Настенька, склоненная у канала. Мальчик на костылях на Конногвардейском бульваре в оттепельный день 1920 года, когда отражалось в лужах опустевшее, мертвое небо Петербурга, -- мальчик, глядящий на безобразно-зловещую статую Володарского, на каменный мешок с выпростанной черной лапой... Понять ли, какой Петербург открылся детским глазам, узнать ли, что слышала Настенька в безмолвном движении белой ночи?

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный...

Голоса нашей судьбы -- то, что мы не разгадали, не услышали и не поняли в Петербурге, а о чем он всегда предостерегал нас. Вот и сгинули мы все вереницей призраков в прозрачном сумраке его задумчивых ночей.

Петербург отринулся нас, отвергся и высится, опустелый от живых, ужасный, вневременный, со своими колоннадами и портиками, город -- заклятие, обведенный магическим кругом, и ждет иных, кто его разгадает, поймет и услышит,-- сегодня так же устремленный в будущее, как в первый день своего создания...


## ПРИМЕЧАНИЯ


Добужинский. Впервые: Возрождение. 1929. No 1442. 14 мая. Републикация: Человек. 1992. No 3. С. 148-152.