Пардо-Басан Эмилия
Дочь народа

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ДОЧЬ НАРОДА

(La tribuna)

ИСТОРИЧЕСКАЯ НОВЕЛЛА

ЭМИЛІИ ПАРДО-БАЗАНЪ.

ПЕРЕВОДЪ СЪ ИСПАНСКАГО Е. I. УМАНЕЦЪ.

ПРИЛОЖЕНІЕ КЪ ЖУРНАЛУ "ИСТОРИЧЕСКІЙ ВѢСТНИКЪ".

С.-ПЕТЕРБУРГЪ
ТИПОГРАФІЯ А. С. СУВОРИНА. ЭРТЕЛЕВЪ ПЕР., Д. 13
1893

   

I.

   Свѣтало. Первые лучи утренней зари едва освѣтили улицу Кастро, когда сеньоръ Розендо, извѣстный вафельщикъ въ Маринедѣ, открылъ настежь дверь своей бѣдной квартиры, въ нижнемъ этажѣ. Онъ посмотрѣлъ на блѣднѣющее небо и, вернувшись въ кухню, зажегъ маленькую лампочку и привѣсилъ ее около печки. Принесъ изъ сѣней охапку сосновыхъ дровъ и, артистически уложивъ ихъ пирамидой на очагѣ, сталъ щипать лучину. Затѣмъ онъ взялъ большой горшокъ, всыпалъ въ него муки, сахару, корицы, подлилъ воды и положилъ нѣсколько яицъ. Кончивъ эти приготовленія, онъ вздрогнулъ отъ холоду, такъ какъ дверь оставалась открытой.
   Въ это время изъ спальни, помѣщавшейся рядомъ, вышла дѣвочка лѣтъ тринадцати, съ растрепанными волосами и заспаннымъ лицомъ. На ней была непромокаемая юбка и тиковая безрукавка. Дѣвочка не взглянула на сеньора Розендо и не поздоровалась съ нимъ. Вся коченѣя отъ холода, она опустилась на ближайшій стулъ и въ то время, какъ вафельщикъ зажегъ спичку и поднесъ ее къ щепкамъ, она начала взбивать заячьей лапкой тѣсто.
   Сеньоръ Розендо, сѣвъ на свой высокій табуретъ передъ печкой и сунувъ въ огонь нѣсколько вафельницъ, принялся за дѣло. Съ правой стороны отъ него стоялъ горшокъ съ тѣстомъ, которое онъ бралъ ложкой и наливалъ въ раскаленныя формы. Когда одна сторона вафли подрумянивалась, онъ большимъ пальцемъ перевертывалъ ее на другую, и эта операція повторялась такъ часто, что его палецъ почернѣлъ отъ огня, потерялъ свою форму и былъ безъ ногтя.
   Румяныя и горячія вафли падали на колѣни дѣвочки; она собирала ихъ на длинную спицу и симметрически укладывала въ жестяной ящикъ. Все это производилось молча, слышно было только, какъ трещали дрова, скрипѣли вафельныя доски и шипѣло тѣсто, попадая на раскаленныя доски. Свѣтъ лампы и яркій огонь печки освѣщали всѣ углы; температура кухни дѣлалась все выше и выше и достигла такихъ размѣровъ, что сеньоръ Розендо скинулъ съ себя кожаную куртку и разстегнулъ воротъ рубашки, а дѣвочка откинула назадъ спускавшіеся ей на лице кудрявые волосы.
   Между тѣмъ солнце, пробившись сквозь облака, засматривало въ мутное и зеленоватое окно кухни. Улица просыпалась отъ сна; появились женщины съ ведрами и корзинками; однѣ шли за водой, другія на ближайшій рынокъ за провизіей, послышался дѣтскій плачъ, лай собакъ, невдалекѣ громко кудахтала курица, а канарейка въ сосѣдней цирульнѣ такъ и заливалась.
   Время отъ времени дочь вафельщика бросала любопытный взглядъ на улицу. О, если бы она могла встать съ своего мѣста и выскочить за дверь! Скоро уже девять часовъ и изъ шести тысячъ вафель, укладывающихся въ жестяной ящикъ, были готовы только съ небольшимъ четыре тысячи. Лѣнь овладѣла дѣвочкой. Вотъ уже нѣсколько мѣсяцевъ, какъ она неохотно помогаетъ отцу. Прежде она больше старалась.
   Тотъ, кто взглянулъ бы на эти легкія, румяныя вафли, не въ силахъ былъ бы себѣ представить, что онѣ требуютъ такого труда. Всякая тяжелая работа сноснѣе, чѣмъ поминутно открывать и закрывать вафельныя доски, которыя, кромѣ того, жгутъ пальцы, всю руку и страшно утомляютъ шейные мускулы человѣка. Отъ постояннаго глядѣнія въ огонь портится зрѣніе, вѣчно согнутая спина страшно болитъ. И ни одного дня отдыха!. Вафли нельзя сдѣлать наканунѣ, онѣ должны быть свѣжи, такъ какъ предназначаются для хорошей публики. Малѣйшая сырость размягчаетъ ихъ. Утро и часть ночи проходятъ въ приготовленіи ихъ, а весь день и вечеръ въ разноскѣ по городу.
   Весною, въ хорошую погоду, также нельзя отдохнуть, потому что на гуляньяхъ и въ кафе требуется двойная порція вафель. Сеньоръ Розендо былъ вполнѣ мастеромъ своего дѣла, тѣмъ болѣе, что занимался имъ уже нѣсколько лѣтъ. Онъ пекъ шоколадныя вафли, лимонныя, для мороженаго, для чаю, и если не дѣлалъ облатокъ для церкви, то только потому, что у него не было формы съ крестомъ. Словомъ вафли его были превосходны, и онъ самъ зналъ это, такъ какъ на деньги, получаемыя съ нихъ, содержалъ семью.
   До девяти часовъ, когда уже около пяти тысячъ вафель лежало въ ящикѣ, отецъ и дочь не перекинулись ни однимъ словомъ. Дымъ и чадъ стояли въ кухнѣ. Дѣвочка задыхалась отъ жару, а старикъ, прерывая на минуту работу, махалъ въ воздухѣ уставшей рукой. Наконецъ дѣвочка произнесла:
   -- Я хочу ѣсть.
   Отецъ обернулся и выразительнымъ движеніемъ указалъ ей на шкафъ. Она взяла оттуда большой кусокъ хлѣба и съ жадностью вонзила въ него свои бѣлые зубы. Она еще подбирала крошки, упавшія ей на платье, когда въ сосѣдней комнатѣ послышался шорохъ и зѣвота, характеристическіе признаки просыпающагося человѣка, и деспотическій голосъ закричалъ:
   -- Ампаро!
   Дѣвочка вскочила и побѣжала на зовъ.
   -- Обопритесь на меня... послышался изъ спальни ея голосъ, Сильнѣе обопритесь на меня... подождите, я вамъ поправлю перину.
   И при этомъ послышался шелестъ соломы. Повелительный голосъ снова произнесъ что-то, а дѣтскій отвѣчалъ ему:
   -- Я сію минуточку сварю вамъ... Гдѣ у васъ сахаръ?
   И, отвѣчая на какія-то обидныя слова, дѣвочка закричала:
   -- И вы думаете, что это я!.. Да если бы это было золото, то я не тронула бы! Вы сами его спрятали... вонъ онъ подъ подушкой, видите...
   Когда она вошла въ кухню, въ ея рукахъ была кострюлька съ тертымъ шоколадомъ. Она насыпала сахару, подлила молока и, быстро вскипятивъ въ ярко пылавшей печкѣ, вылила въ чашку и понесла ее въ комнату. На днѣ кострюльки оставалось еще около чашки шоколада. Вафельщикъ взялъ его и выпилъ прямо изъ кострюльки. Затѣмъ онъ вытеръ свой потный лобъ рукавомъ рубашки и вошелъ въ спальную; здѣсь онъ одѣлся, перекинулъ черезъ плечо на ремнѣ жестяной ящикъ съ своимъ товаромъ и вышелъ на улицу.
   Ампаро, закидавъ пепломъ пламя, положила въ горшокъ овощей, картофелю, небольшой кусокъ мяса и приготовила супъ. Когда все было сдѣлано, она вошла въ крошечную комнатку, предназначенную для нея одной, надѣла башмаки, такъ какъ до сихъ поръ она была босая, почистила свое платье, вытерла себѣ глаза и ротъ мокрымъ полотенцемъ (дальше не шло ея умываніе), обломкомъ гребешка привела въ порядокъ свои растрепанные кудрявые волосы и надѣла на голову ситцевый платокъ. Сдѣлавъ все это, она вошла въ спальню. Ба кровати лежала пожилая женщина съ маленькими глазами, низкимъ лбомъ и лицомъ, изрытымъ оспой. Увидя дѣвочку одѣтой, она возмутилась. Куда это собралась эта бездѣльница?
   -- Въ церковь, сеньора, сегодня воскресенье... Я вѣдь всегда рано возвращаюсь домой. Супъ готовъ и стоитъ въ печкѣ... А теперь, до свиданія!
   И она съ торжествомъ выскочила на улицу.
   

II.

   Три года тому назадъ мать Ампаро была совершенно здорова и работала на табачной фабрикѣ Маринеды. Разъ, въ поздній зимній вечеръ ей пришлось стирать бѣлье въ городской прачешной; она вспотѣла, вернулась домой налегкѣ, захворала и вскорѣ ее разбилъ параличъ.
   Семьѣ пришлось существовать на заработокъ сеньора Розендо и на маленькую пенсію, которую выдавала его женѣ табачная фабрика. А дѣвочка росла, просила ѣсть, изнашивала башмаки и платье; некому было научить ее даже зашить себѣ дыру на бѣльѣ. Когда отецъ былъ дома, онъ занимался приготовленіемъ вафель, а затѣмъ уходилъ продавать ихъ. Оставшись одна, Ампаро ни минутки ни могла усидѣть на мѣстѣ. Улица была ея раемъ. Она засматривалась на людей и съ восторгомъ слушала военную музыку, наполнявшую энтузіазмомъ ея душу. Цѣлый день она, безъ всякой цѣли, бѣгала по городу и возвращалась домой, измазанная, оборванная, растрепанная, но пышащая здоровьемъ. Послѣ выговоровъ матери она начинала подметать комнату, варила супъ, носила воду, но затѣмъ снова исчезала и бѣгала по улицамъ и переулкамъ.
   Работа ея матери на фабрикѣ немало способствовала къ развитію въ дѣвочкѣ этихъ привычекъ. Какъ только уходилъ ея отецъ, ей дѣлалось душно въ четырехъ стѣнахъ, и она не находила ихъ достаточно красивыми, чтобы любоваться ими цѣлый день. Кухня была полутемная, а спальня хоть и была свѣтла, но дѣвочка находила ее скучной; постель была въ безпорядкѣ, такъ какъ мать, уходя рано на работу, не имѣла времени ее оправить, одѣяла были грязны, словомъ въ комнатѣ не было ничего привлекательнаго. Днемъ Ампаро носила матери на фабрику завтракъ и обѣдъ, но вмѣсто того, чтобы вернуться домой, до поздняго вечера заигрывалась на улицѣ съ подругами.
   Когда мать заболѣла, она начала пріучать дѣвочку къ работѣ, но было уже поздно. Дикое деревцо не поддавалось. Въ раннемъ дѣтствѣ, когда семья еще жила хорошо, Ампаро ходила въ школу. Но вскорѣ роднымъ надоѣло посылать ее туда, гдѣ учатъ только читать и писать. Ампаро почти не умѣла держать иголку въ рукахъ. Тогда у матери зародилась надежда помѣстить ее на табачную фабрику.
   -- Пусть работаетъ, какъ я работала,-- говорила она и при этомъ со вздохомъ вспоминала тридцать лѣтъ упорнаго труда. Теперь ея наболѣвшимъ костямъ пріятно было нѣжиться въ теплой постели, на которой другіе должны были ее перевертывать.-- Пусть попотѣетъ!-- съ эгоизмомъ стараго и больного человѣка говаривала она.-- По крайней мѣрѣ, теперь она не будетъ страдать ни отъ холода, ни отъ жара. Надо мыть бѣлье? Ну, такъ что же, она сотни разъ мыла его въ своей жизни и дорого поплатилась за это. Надо подместь полъ? Пусть его подметаютъ, для нея лично рѣшительно все равно, если онъ останется и не метенымъ... Она всю свою молодость провела въ тяжелой работѣ, и вотъ въ награду за это она лежитъ теперь разбитая параличемъ.
   -- Ахъ! мы не знаемъ цѣну здоровья до тѣхъ поръ, пока не потеряемъ его!-- восклицала она, мучимая сильными приступами ревматизма.
   Иногда нетерпѣливая и раздражительная, какъ всякій больной, она говорила своей дочери:
   -- Уйди отсюда! Меня раздражаетъ смотрѣть на тебя; въ твои годы я не бѣгала по улицамъ, какъ шальная, а въ четверть часа убирала весь домъ.
   Единственнымъ ея удовольствіемъ было потолковать со своими старыми товарками по фабрикѣ. Она рада была, когда кто нибудь изъ сосѣдокъ зайдетъ къ ней, и между другими отдавала предпочтеніе акушеркѣ Пепѣ, по прозванію Поррета (свинья). Это была женщина колоссальнаго роста и колоссальной же толщины, какъ говорится: "поперекъ себя шире". Ея широкое лице съ большими глазами было всегда блѣдно. Она носила мужскіе сапоги и на мизинцѣ мѣдное, также мужское, кольцо.
   Она подходила къ кровати больной, взбивала ей подушки, поправляла одѣяло и затѣмъ, поддерживая снизу руками свой огромный животъ, садилась на стулъ и грубымъ голосомъ начинала разсказывать разныя сплетни и скабрезныя подробности своей профессіи. Пошептавшись немного, она вынимала изъ-подъ большого платка, надѣтаго на ней, бутылку водки и предлагала рюмочку своей собесѣдницѣ, "для того, чтобы залить горе жизни", какъ говорила она.
   Сеньору Розендо это очень не нравилось; когда жена его работала на фабрикѣ, она ничего не пила, кромѣ простой воды. Для бывшей папиросницы дружба съ Пепой была большимъ удовольствіемъ; эта, по крайней мѣрѣ, хоть много болтала, между тѣмъ какъ отъ мужа слова не добьешься. Когда онъ возвращался вечеромъ и ставилъ въ уголъ комнаты свой жестяной ящикъ, разговоръ между мужемъ и женой всегда былъ одинъ и тотъ же:
   -- Ну, что?-- спрашивала больная.
   И сеньоръ Розендо отвѣчалъ ей одною изъ этихъ трехъ фразъ:
   -- Такъ себѣ.-- Не дурно.-- Порядочно.