Перес-Гальдос Бенито
Желанный король

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Бенито Перес Гальдос

Желанный король

I. Улица Сан-Иеронимо в 1821 году

   В течение шести памятных лет, протекших между 1814 и 1820 годами, Мадрид был свидетелем целого ряда празднеств "по поводу счастливых событий", как выражались газеты того времени. Воздвигались триумфальные арки, задрапированные цветными материями, по улицам тянулись процессии различных обществ и братств, и на всех углах были наклеены афиши с подходящими к обстоятельствам патриотическими стихами поэта Арриазы. Во всех этих празднествах народ был не что иное, как зритель наряду с алькадами, монахами и генералами, и держал себя так, как ему было предписано.
   В период между 1820 и 1823 годами положение вещей было иное. Тогда не существовало процессий, народ изо дня в день жил своей личной жизнью, не обращая внимания на статьи газет; без триумфальных арок, без фейерверков, без знамен он приводил в волнение весь город, превращал его улицы в театр бурной радости или шумных безумств; одним единодушным криком смущал спокойствие того, кто по какой-то насмешке истории был прозван "Желанным", с глухим ропотом собирался у ворот дворца или у церкви Марии Арагонской, где находились кортесы.
   Это были годы, полные больших событий для грязного, неудобного, неспокойного и мрачного города. Это уже не был торжествующий Мадрид достославных дней 2 мая и 3 сентября. Это был очаг конституционной пропаганды той эпохи, это была кафедра, с которой самая блестящая молодежь Испании красноречиво проповедовала новое право. Несмотря на это, город имел крайне неприятный вид. Статуя Мари-Бланки все продолжала стоять у Пуэрта-дель-Соль на своем грубом пьедестале, но теперь она была свидетельницей революционных волнений народа, всегда собиравшегося в этом месте для своих оваций и возмущений.
   Если б можно было перенести читателя к Сан-Филипе, этому капитолию политических и общественных вымыслов, или посадить его на влажную ограду фонтана Мари-Бланка, пункт, где собирались подонки общества, то он понял бы, какая разница между тем, что мы видим теперь, и тем, что видели наши деды несколько десятков лет тому назад. Он, несомненно, обратил бы внимание на то, что большая часть праздных людей, с незапамятных времен собиравшихся на этом месте, покидает его с наступлением вечера и направляется к улице Сан-Иеронимо или к другим смежным улицам. Эта публика шла в клубы, на патриотические собрания, в "Золотой фонтан", в "Великий Восток", в "Лоренчини", в "Мальтийский крест". Из групп выделялось несколько личностей, пользовавшихся, по-видимому, уважением и почетом остальных. Они то призывали толпу к тишине, то, оборачиваясь назад, складывали крестообразно руки, как бы призывая к вниманию; по всему было видно, что они имеют большое влияние на толпу.
   Большая часть направлялась на улицу Сан-Иеронимо, так как в ней находился наиболее посещаемый и самый революционный из всех клубов "Золотой фонтан". Но прежде чем войти в него, опишем улицу Сан-Иеронимо, которая тогда, как и теперь, была самой шумной и оживленной улицей столицы.
   Теперь, когда мы видим, что большая часть этой улицы состоит из отдельных домов, нам трудно себе представить, что тогда она состояла лишь из высоких стен да трех-четырех монастырей. Она тонула в темноте, образуемой широкой стеной монастыря Виктория с одной стороны и старой глиняной стеной Буэн Сусесо -- с другой. Из-за глиняной стены, служившей продолжением монастыря Пинто, виднелись верхушки кипарисов, росших над могилами. Напротив стоял монастырь итальянцев, почти в том же виде, в каком мы его знаем теперь, а ниже монастырь Святого Духа, на том месте, где теперь конгресс депутатов.
   Дома грандов чередовались с монастырями. В нижней части улицы виднелся широкий фасад дворца Мединачели, с его бесчисленными окнами, садом и часовней; напротив -- дворцы Вальмедьяносов, Пингателли и Гонзаго; дальше -- Пандо и Мачеда и наконец дом Хихар, получивший недавно историческое значение как оказавший гостеприимство монарху. Для частных домов и лавок оставалась лишь третья часть улицы, с которой нам необходимо познакомиться, так как в ней-то и происходили главные события рассказываемой нами истории.
   В начале Пуэрта-дель-Соль за монастырем Виктория находился большой портик, ведший к старинному дому, который, несмотря на свою отделку и гербы, сдавался в наем. Напротив классического портика находилась дверь, ведшая в цирюльню. Обладая оригинальной внешностью, зеленой дверью, белыми занавесками, вывеской, изображавшей какого-то субъекта в минуту бритья, и даму, которой пускают кровь из ноги, цирюльня эта была еще более интересна внутри. Три молодца под начальством хозяина Кальехи каждую неделю брили тут бороды сотням самых заядлых либералов. Тут велись споры, говорили о короле, о кортесах, о Веронском конгрессе, о "Святом союзе". Под шорох бритв декламировались революционные стихи. Но интереснее всего в этой первой цирюльне Мадрида был ее хозяин Гаспар Кальеха (он откинул "дон" после 1820 года), герой революции и один из главных врагов короля Фердинанда в 1814 году, как он сам, по крайней мере, говорил.
   Далее находилась лавка ирландцев, полная самых разнообразных товаров: тут были и спички, и материи для жилетов и панталон, и цветные галстухи, и прочее, и прочее. Хозяин лавки, толстый краснолицый ирландец, напоминавший собой быка и окончательно обыспанившийся, был горячим приверженцем короля, но по политическим обстоятельствам и особенно потому, что дело происходило на улице Сан-Иеронимо, тщательно скрывал это. Говорили, что когда по улице проезжал король или дон Карлос, коммерсант немедленно выскакивал из-за прилавка, подбегал к двери и смотрел на проезжавших с уважением и плохо скрываемой нежностью. В остальное время он по желанию своих приятелей выражал протест против существующего порядка вещей.
   Около лавки ирландца была книжная лавка, на жалкой витрине которой были отогнуты первые страницы книг: "История Испании", "Новеллы Вольтера", "Ночи Юнга", "Чувствительный путешественник" и новелла "Артуро и Арабелла", бывшая в большой моде в то время. Некоторые произведения Монтиано, Порчелля, Ариазы, Фенкео, трактат о языке цветов и "Путеводитель" довершали книготорговлю.
   Рядом и как бы представляя иллюстрацию к этому литературному храму, находился магазин парфюмерии и предметов роскоши; тут же были принадлежности для охоты и деревянные изделия. Среди банок с помадой и косметиками, среди игрушек и коробок с булавками виднелся археологический профиль старухи хозяйки. Еще дальше была темная, узкая, почти подвальная лавка письменных принадлежностей, с пучком гусиных перьев у двери; из самой глубины ее блестели узкие глазки ее владельца дона Анатолио Маса.
   Напротив помещался магазин съестных припасов. Здесь заготовлялось к празднику Рождества до четырехсот индеек разных достоинств. В дни именин, рождений и званых обедов не заказать дичи у Перико Махонеса (так звали хозяина) считалось преступлением. Кроме рябчиков и зайцев, здесь можно было купить английское печенье, бисквиты и марципан.
   Невдалеке от этой лавки виднелись шелка, нитки, бумажные и шерстяные материи, платки, ленты, белье, серьги, булавки доньи Амброзии, которая была просто теткой Амброзией до 1820 года. Это была полная, тяжеловесная сеньора; она прекрасно вела свою торговлю, а что касается ее политических воззрений, то вся улица считала ее ярой роялисткой.
   Эти лавки с их товарами и хозяевами служили декорацией улицы, и декорацией очень живописной. Кроме того, по крайней мере, раз двадцать в день здесь громыхали кареты живших поблизости грандов. Эти кареты, о которых теперь нет и помину, состояли из кузова, напоминавшего корабль, укрепленный на железных рессорах; четыре тяжелых колеса обдавали грязью прохожих. Огромный кузов был отделан красным деревом с инкрустациями из тонкого мрамора или белой жести. На запятках, изображая собой неподвижные, безжизненные фигуры, стояли два лакея в длинных ливреях. На козлах сидел толстый могучий кучер, соперничавший в силе только с мулами, двигавшими этот экипаж. Рев мулов, говор публики, крики разносчиков, на лотках которых возвышались колоннами продаваемые сомбреро и другие предметы, звуки гитары слепых музыкантов довершали живописность улицы.
   Пока мы останавливались на этом описании, группы приближались к середине улицы и исчезали в узкой двери, которая должна была вести в большое помещение, судя по тому, как много народу оно вмещало. Это был знаменитый "Золотой фонтан, кафе и ресторан", как обозначалось на вывеске у двери. Это был центр собрания пылкой, шумной молодежи, жаждавшей возбуждать страсти народа и выслушивать его необдуманные овации. Это был самый известный и самый влиятельный клуб той эпохи. Его ораторы, тогдашние неофиты нового культа, направляли политику страны; многие из них впоследствии охладели к принципу добра. Но мы не касаемся того, что сталось с этой молодежью в последующие годы; наш рассказ относится лишь к 1821 году.
   Тогда демократия, создавшаяся из революционных движений и народного возмущения, создала новый политический полюс, который с трудом развивался в течение пятидесяти лет. Большими безумиями сопровождались благородные усилия этой молодежи создать не существовавшее до тех пор положение вещей. Клубы, превратившиеся в кафедры красноречия и места для научных диспутов, потеряли свое настоящее значение и сделались убежищем для обсуждения мер правительства. На такой почве легко было личностям восторжествовать над принципами и поддаться честолюбивым замыслам, а главное, корыстолюбие и подкуп, которыми тогда пользовались, развращали нравы. Истинные патриоты сильно и долго боролись с этим. Неограниченная власть, облекшись в маску отвратительной демагогии, проникла в клубы, наполнила их и в конце концов подкупила. Дело в том, что молодежь 1820-х годов, полная веры и храбрости, была слишком доверчива или слишком великодушна. Или она не знала подлости своих предполагаемых друзей, или же, если знала, надеялась покорить их благородным оружием: убеждением и пропагандой.
   Дряхлое общество, еще поддерживаемое некоторыми упорными стариками, вело ожесточенную войну с обществом молодым, сильным, призванным к обладанию будущим. Но перейдем к нашему рассказу.
   Любопытные собирались у "Золотого фонтана"; продавцы выходили на улицу; цирюльник, любивший, чтоб его называли гражданин Кальеха, был также у своей двери, с бритвой в руке, и поглядывал на клуб и на собравшихся соседей самонадеянным взглядом, как будто хотел сказать: "Если б я там был!.."
   -- Что такое? Что-нибудь случилось?
   Спрашивавший был один из тех индивидуумов, возраст которых нельзя определить и которые кажутся старыми или молодыми в зависимости от силы освещения и выражения их лица. Он был мал ростом, и шея, соединявшая его голову с туловищем, была длинна лишь настолько, чтобы он не казался горбатым. Он держал руки на своем большом, выдающемся животе, как бы нежно предохраняя его от опасности. Его полузакрытые маленькие глазки были, однако, очень живы и составляли симметрическую гармонию с его широкими подвижными губами, которые в пылу разговора удлинялись в трубку, что придавало его голосу необыкновенную значительность. Несмотря на его светское платье, в нем было что-то монашеское. Его голова как бы носила следы тонзуры, а широкий плащ напоминал монашескую рясу. Голос у него был глухой и жесткий, но движения довольно выразительны и быстры.
   Скажем в довершение, что человека этого звали Жиль Карраскоза; он был воспитан монахами-августинцами и уже готовился сделаться аббатом, когда вдруг ушел из монастыря, к великому изумлению монахов. Благодаря придворным связям ему удалось сделаться аббатом, но в 1812 году его лишили этого сана. Тогда он сделался горячим либералом, до возвращения короля Фердинанда и при содействии фаворита Алагона получил место в королевской канцелярии на десять тысяч реалов. Тут он объявил себя полным приверженцем неограниченной власти, но обещание конституции в 1820 году заставило его изменить свои убеждения, он пристал даже к обществу коммунистов и перешел в лагерь самых экзальтированных.
   -- Еще бы не случилось! -- ответил ему Кальеха. -- Сегодня экстренное собрание в "Фонтане". Хотят просить короля, чтоб он созвал новое министерство, потому что старое нам не нравится. Будет говорить Алькала Гальяно.
   -- Этот некрасивый андалузец...
   -- Да, он самый. Тот, который сказал месяц тому назад: "Нет ни прощенья, ни пощады врагам свободы! Чего хотят эти темные умы, эти..." -- и так далее, просто сыпал золотом...
   -- Уж он им покажет, -- заметил Карраскоза. -- Что за красноречие! Что это за талантливый юноша!
   -- А я, сеньор дон Жиль, уважая ваше компетентное для меня мнение, скажу...
   Он откашлялся два раза и продолжал:
   -- Скажу, что, любуясь талантом Алькалы Гальяно, предпочитаю Ромеро Альпуэнте, потому что он выразительнее, сильнее... Он говорит с таким увлечением... Например: "Кто хочет железа -- тому железо! Пусть тираны не ищут опоры в правосудии, пусть ищут его в столбах виселицы, в бесчестном плече палача!"
   -- А я, -- возразил экс-аббат, -- хоть и восхищаюсь Ромеро Альпуэнте, но предпочитаю Алькалу Гальяно, потому что он точнее, рассудительнее...
   -- Вы ошибаетесь, друг Карраскоза. Не сравнивайте этого человека с моим любимцем. Всем ораторам Испании далеко до Ромеро Альпуэнте. Помните, как он говорил: "Долой привилегии, долой излишества, долой эту роскошь, называемую королем!"
   Кальеха повторял эти слова с необыкновенным пафосом и энтузиазмом. Он припоминал отрывки того, что слышал, и все перепутывал. Мы забыли сказать, что этот гражданин Кальеха был человек широкоплечий и очень толстый; природа, создавшая его как бы с исключительной целью изобразить полное сходство человека с быком, наделила его очень тонким, пискливым голосом, так что ужасно смешно было слушать, как он повторял то, что говорили ораторы в "Фонтане".
   -- Значит, наши мнения расходятся, -- ответил Карраскоза с большим апломбом, -- ибо что значит это красноречие в сравнении с красноречием Алькалы, который если скажет "я иду", то все пойдут за ним?
   -- Это правда, -- подтвердил один из присутствующих, по костюму тореро, -- это правда. Когда Алькала нападает на тиранов и начинает горячиться... Недурно отделал он в последний раз инквизицию. Мне особенно нравится, когда он начинает тихо-тихо, а кончает все громче и громче. Да, это вот оратор!
   -- Повторяю, что все ораторы ничто в сравнении с Альпуэнте! -- снова заявил Кальеха. -- Помните, как он отделал монахов? Он назвал их "каменными могилами"! Ну, кому это придет в голову? А вы, сеньор дон Жиль, и не толкуйте о вашем Алькале Гальяно! Я лучше, чем кто другой, всех их знаю!
   -- Право, не понимаю, сеньор дон Гаспар, почему вы считаете себя таким компетентным, -- важным тоном произнес Карраскоза.
   -- Да как же мне не считать? -- пищал Кальеха. -- Я каждый вечер слушаю их и прекрасно знаю, что они такое. И некоторые из них, несмотря на хорошую репутацию, просто болтуны. И как это вы, сеньор Карраскоза, можете говорить, что я некомпетентен? Кто вы такой, чтобы знать это?
   -- Кто я такой?.. А что вы понимаете в речах?
   -- Ну, сеньор Жиль, не испытывайте моего терпения. Я считаю вас самонадеянным невеждой!
   -- Вы, сеньор Кальеха, должны уважать тех, которые по своему образованию... Я имею звание каноника...
   -- Ну да, каноник знает латинский язык, но что же у него общего с политикой? Не вмешивайтесь в эти дела, потому что они не для вашей головы.
   -- Это вы не должны в них вмешиваться, -- воскликнул вне себя Карраскоза. -- В свободное время от бритья бород вы должны заниматься вашим домом.
   -- Послушайте, сеньор каноник, латинист, монах или как там вас! Отправляйтесь-ка читать проповеди в монастырь августинцев, там вы будете на своем месте.
   -- Кабальеро! -- произнес Карраскоза, краснея, как томат. Несмотря на свое невысокое мнение о цирюльнике, он побаивался этого гиганта и осматривался по сторонам, как бы призывая на помощь.
   -- А теперь я припоминаю, -- с презрением прибавил цирюльник, -- что вы еще не заплатили мне за пиявки, которые я ставил одной сеньоре с улицы Горгера, сестре тамбурмажора королевской гвардии.
   -- Так вы называете меня обманщиком? Лучше бы гражданин Кальеха припомнил, что он до сих пор еще не отдал девятнадцать реалов, которые ему одолжил мой кузен, торговец дичью.
   -- И ты, и твой торговец дичью -- одного поля ягоды!
   -- Да, и недурно бы ему припомнить гитару, которую он украл у Перико Сардина.
   -- Гитару? И вы говорите, что я украл гитару? Однако, вы дерзки... -- проговорил цирюльник, стараясь казаться спокойным.
   -- Рассказывайте, знаем мы вас!
   -- И тебя знаем! Ты был роялистом и ухаживал за Астолазой, чтоб он дал тебе какое-нибудь местечко. Тогда ты кричал "вива" неограниченному королю и во время карнавала подносил ему на Прадо цветы вместе со студентами. А я хоть и цирюльник, но всегда был либералом. Да, сеньоры. Либерал, хоть и цирюльник; я не какой-нибудь прощелыга, а честный гражданин и либерал, как и всякий другой. А эти роялисты теперь уж изменили своим убеждениям; после того, как по их наговорам переполнились все тюрьмы, они стоят за конституцию и уже кричат "вива" свободе.
   -- Сеньор Кальеха, вы забываетесь!
   -- Приверженец короля!
   Эти слова были самым большим оскорблением в ту эпоху. Когда они произносились, оставалось только поссориться.
   Уже тонкое орудие, изобретенное для улучшения и бритья бород половины рода человеческого, поднялось в руке раздраженного цирюльника; уже острие его блестело над беззащитной головой аббата и каноника, как другая рука предотвратила удар, долженствовавший раскроить на части все канонические познания. Эта спасительная рука принадлежала могучей супруге Кальехи, которая, сидя в углу цирюльни, увидала угрожающее движение своего мужа, быстро бросила работу и ребенка, кормившегося у ее монументальной груди, наскоро застегнула платье, подбежала к двери и избавила бедного Карраскозу от верной смерти.
   Несколько мгновений эти три фигуры представляли собой интересную немую сцену: Кальеха с поднятой рукой и пылающим лицом; его толстая, широкоплечая супруга, поддерживающая на весу его руку, и бедный онемевший от ужаса Жиль. Донья Тереза Бургильос, так звали супругу Кальехи, была сеньора колоссальных размеров, но в эту минуту она по своей величественности напоминала Минерву в тот момент, когда та удерживает руку Ахиллеса; но надо сознаться, что Агамемнон из королевский канцелярии представлял собой мало классического.
   -- Гражданин Кальеха, -- спокойным тоном произнесла эта сеньора, -- не поднимай твоего оружия на этого жалкого труса, побереги его для тиранов.
   Кальеха сложил бритву и спрятал ее для тиранов.
   Дона Жиля увлекли с собой товарищи, желавшие избежать катастрофы, и собравшаяся группа скоро разошлась.
   А храбрая амазонка вернулась к прерванным занятиям. Не будем передавать всего того, что она говорила в то время, как ее ребенок снова завладел так неожиданно потерянной грудью. Скажем только в похвалу донье Терезе Бургильос, что она умела читать, хоть это ей доставалось и нелегко, учила на память печатные речи и, наслушавшись в цирюльне либерального красноречия, сделалась большим политиком; с большим энтузиазмом относилась к Риего и Квироге, хотя и признавалась, что люди слова нравятся ей больше, чем люди сабли, и уверяла, что не знает более скромного кабальеро, чем Мартинес де ла Роза.

II. Клуб патриотов

   В "Фонтане" было два отделения: одно предназначалось для кафе, другое для политики. В первом было расставлено несколько столов. Далее в углу было отведено место для заседаний. Вначале оратор становился на стол и произносил речь; впоследствии хозяин кафе счел необходимым поставить кафедру. Сюда стекалась такая толпа, что пришлось прибавить много скамеек; затем, вследствие соперничества этого клуба с "Великим Востоком" здесь начали решаться политические вопросы, и ярые либералы уезжали отсюда умеренными. Наконец, было решено, что собрания будут тайные, и клуб перевели на верхний этаж. Те, кто внизу пил кофе или шоколад, чувствовали, как дрожал потолок во время горячих прений наверху, и, боясь, как бы на них не обрушился потолок вместе со всеми патриотами, перестали посещать кафе.
   Более всего заботил хозяина "Золотого фонтана" вопрос о том, как бы соединить патриотизм с коммерцией, заседания клуба с посетителями кафе. Он умолял не шуметь, но это было принято за приверженность королю, шум усиливался, и посетители расходились. В описываемую нами эпоху заседания проводились еще на нижнем этаже. Это были хорошие дни "Фонтана". Всякий, кто приходил пить кофе, был членом собраний.
   У этого клуба было довольно недостатков, но нельзя было упрекнуть его лишь в одном: в просторности; наоборот, это было узкое, неправильное, низкое, почти подвальное помещение. Толстые балки, поддерживавшие потолок, были несимметричны. Для того, чтобы устроить кафе, пришлось разобрать кирпичную стену, а получив таким образом необходимое помещение, надо было его со вкусом отделать.
   Этим занялись лучшие художники города. Они обратили внимание на тонкие стены, толстые балки и массивный потолок и решили, что вертикальные балки надо укрепить, придав им вид колонн; затем стены были оклеены разрисованными обоями; рисунок изображал черепа коз, рога которых были перевиты цветами и фруктами, что производило тяжелое впечатление. Колонны были выкрашены в белый цвет с розовыми и зелеными разводами, под яшму. На стене против входа было два зеркала, но не настоящих, а составленных из простых стекол с подложенными под них листами белой жести; зеркала эти были завешены зеленой марлей, чтобы защитить их от мух, устраивавших себе здесь главную квартиру. С обеих сторон этих зеркал стояло по фонарю на мрачно разрисованных подставках; они, чадя и мигая, освещали грустным светом залу до двенадцати часов ночи, затем, как бы устав освещать, медленно угасали, предоставляя апостолам свободы спасать отечество в потемках.
   Чад этих фонарей, дым сигар, пар от кофе сильно затемнили позолоту зеркал, рисунки на стенах и яшму колонн. Только в силу сохранившихся традиций можно было представить себе живопись на потолке.
   Меблировка была очень незатейлива; она заключалась в нескольких деревянных столах, выкрашенных под орех, с белыми жилками, изображавшими мрамор, и в полусотне скамеек с клеенчатыми подушками, из которых от старости торчали мочалки.
   На возвышении стоял большой широкий прилавок, над которым причудливыми иероглифами красовались инициалы хозяина; невозмутимое лицо его всегда маячило над этим катафалком, по обе стороны которого находились полки с бутылками. Между бутылками были разложены пряники, палки шоколада и апельсины; половина бутылок была пуста и заклеена доверху заманчивыми этикетками. Кроме всего этого, здесь находился огромный кот, большую часть дня мирно спавший в углу. Это был благоразумный кот, никогда не прерывавший прений своим мяуканьем и не позволявший себе неприличных выходок в критические минуты. Звали его Робеспьером.
   В описанном нами клубе собиралась пылкая молодежь 1820 года. Откуда она взялась? Часть в 1812 году стояла за конституцию, открывшую многим глаза. Часть воспитывалась в течение шести лет притеснений, предшествовавших возвращению короля Фердинанда. Часть была продуктом смутной эпохи 1820 года. Одни из них десять лет скитались за границей, а вернувшись, отстаивали свои принципы с прежним интересом, но столкнулись с требованиями нового поколения. Они увидели, что это поколение ушло от них вперед, и не захотели следовать за ним.
   Сначала в клубе только обсуждались политические вопросы, но потом мало-помалу характер этих мирных собраний изменился. Фонтанщики пожелали иметь прямое влияние на управление страной. Они торжественно требовали смещения министра и назначения нового. Появилось две партии: умеренных и ярых, причем каждая из них действовала по-своему. Но и этим не кончилось. Так как в "Фонтане" возбуждались народные страсти, то правительство допускало эти крайности, чтобы напугать короля, его врага. Король между тем тайно возбуждал пыл "Фонтана", потому что видел в нем опасность для свободы. Мы знаем из истории, что Фердинанд подкупил одного из ораторов и провел в клуб изменников с целью поколебать конституционную систему; но министры, узнав об этом, закрыли "Фонтан", и тогда фонтанщики восстали против правительства и пытались его свергнуть. Король раздувал это возмущение при помощи своих агентов; клуб перешел на сторону министров; они его отвергли, клуб принялся мстить, начались всеобщие интриги, и доверчивые патриоты высказывались по вопросам, которых до конца не понимали.
   Два элемента подрывали "Фонтан": невежество и подлость. В первой категории главное место занимал цирюльник Кальеха. Он встречал таким громовым шиканьем не нравившегося ему оратора, что члены клуба серьезно подумывали запретить ему вход в "Фонтан".
   В описываемый нами вечер Кальеха, требуя начала заседания, неистово хлопал в свои огромные ладони; другие нетерпеливо стучали палками в пол. Напрасно передние ряды, где были военные чины, депутаты, знаменитые ораторы, призывали к тишине; она не водворилась до той минуты, пока на трибуну не взошел Алькала Гальяно.
   Это был молодой человек высокого роста, стройный, с большой головой, с густо вьющимися волосами и с прямыми, откровенными, хотя и несколько грубыми чертами лица. У него был большой рот с толстыми губами, но в выражении лица виднелось благородство, а в глубоком, проницательном взгляде был виден ум.
   Он начал с того, что напомнил о вопросах предыдущего собрания, последствием которого было то, что из "Фонтана" вышли Гарелли, Торено и Мартинес де ла Роза. Он указал на различие принципов, отделяющих умеренных от ярых, и обрисовал с точностью и деликатностью положение правительства. Но когда он, возвысив голос, красноречиво описывал картину прошлых несчастий страны, случился инцидент, заставивший его прервать речь. С улицы послышался сильный шум голосов. Многие поднялись со своих мест и вышли. Аудитория начала уменьшаться, наконец, зала так опустела, что оратору оставалось лишь умолкнуть.
   Недовольный и раздраженный андалузец сошел с трибуны [сам Алькала Гальяно с большой откровенностью описывает это происшествие в своих заметках в "Истории Испании".]. Шум на улице все усиливался, и в конце концов в кафе осталось только человек пять-шесть. Движимые любопытством, они тоже вышли вместе с Гальяно.
   За десять минут "Фонтан" совершенно опустел, и шум и гул все удалялись, потому что толпа народа почти бежала. По всему было видно, что это одна из многочисленных в то время сходок.
   Было уже поздно; фонари доживали свои последние минуты и перед смертью немилосердно чадили. Один из слуг пошел спать, другой храпел у двери, а третий ушел вместе с посетителями. Издалека долетало эхо угрожающих голосов толпы, волновавших весь город.
   Хозяин кафе неподвижно сидел на своем месте. За ним сверкали две зеленые точки; это Робеспьер лез, ласкаясь, на плечи своего хозяина; тот ласково погладил его, кот замурлыкал, выгнул спину, потерся и снова ушел дремать в угол.
   Как раз напротив прилавка, в самом темном углу кафе, возникла невидимая до тех пор человеческая фигура. Выйдя из мрака, она медленно приблизилась к прилавку, и при тусклом свете фонарей можно уже было рассмотреть эту молчаливую, странную личность.
   Это был уже пожилой человек, сохранивший, однако, живость и энергию. Лицо его было сухощаво, неправильно, лоб очень широк, между тем как рот и щеки малы; к этому надо прибавить полное отсутствие зубов, создававшее впадины вокруг рта и на щеках. На его шее и за ушами виднелись все кости и нервы, несмотря на прикрывавшую их кожу. Глаза были большие, со следами прежней красоты. Совершенно седые волосы контраститровали с черными густыми бровями. Его прямой и тонкий нос тоже, должно быть, был красив когда-то, но с годами удлинился и очень напоминал клюв хищной птицы. Странное впечатление производили его большие, торчащие, прозрачные уши. Взгляд его больших глаз был упорен, проницателен, блестящ и мрачен под густыми бровями. Казалось, его глаза, помимо того, что видят, освещают то, на что смотрят; в них сквозили и ум, и энергия, несмотря на то, что слабое тело далеко не энергично подавалось вперед всем своим небольшим корпусом. Его руки были так худы, что на них можно было сосчитать вены и нервы; костлявые пальцы напоминали когти птицы. Кожа на лбу была желтая и сморщенная; когда он говорил, она быстро двигалась и собиралась над бровями мелкими складками. Одет он был во все черное, с суконной фуражкой на голове.
   Когда этот человек подошел к прилавку, хозяин встал у двери, прислушивался некоторое время, заглянул в оконце, выходившее на двор, и за дверь, выходившую на лестницу. Из трех слуг кафе только один оставался здесь и храпел в углу; хозяин разбудил его и отпустил. Заперев накрепко дверь, он вернулся за прилавок и взглянул на человека в фуражке, как бы ожидая, что он скажет.
   -- Ловко подстроили! -- сказал он громко, в уверенности, что никто из посторонних его не услышит. -- Вторая сходка в один вечер. А еще говорят, что королевская гвардия готовит большую неожиданность. Вы, дон Элиас, должны знать это.
   -- Все идет своим порядком, приятель, все идет своим порядком, -- сказал старик звучным и глубоким голосом.
   И, опустив руку в карман, он вынул маленький кошелек и положил его на стол. Хозяин кафе взглянул на этот кошелек со странной, невольной нежн