# Погибающие

Петр Мосеевич Пильский

## Пётр Пильский


## Погибающие


## I


-- Не спорьте. Не возражайте. На курорты мы убегаем от самих себя. Оно так понятно. Мы все окисляемся за год, наши нервы издёргиваются, наша печень злится, и застывает душа. Нам нужно что-то, нечто непохожее на сегодня. Наши сумерки -- хмуры, наша осень сера, и зла зимняя стужа. Наши кабинеты и канцелярии, конторы и департаменты слишком угрюмы, работа однообразна, мы боимся плесени.

-- Вы понимаете, -- говорил радостный, молодой и здоровый голос. -- Вы понимаете, -- нам нужно встряхнуться. "Воздуха, простора, пламенных речей".[*] Отсюда курорт. Отсюда его спасительность и значение.


[*] - С. Я. Надсон "Наше поколенье юности не знает...". Прим. ред.


И какое огромное преимущество у курортов: нет дачных гостей, нет сплетен, не нужно всей этой обстановки, этого набившего оскомину и мозоли "train" [поезд - англ.].

Курорт -- это бутылка шампанского после ужина. Маленькая шалость в конце года. Pétite betise. Мы её раскупориваем с любопытством и выпиваем с жадностью... У нас и похмелье бывает, -- когда мы снова возвращаемся в наши "меблированные" квартиры и комнаты и берём перо, чтобы писать наше первое "отношение"...

-- И я уверен, -- продолжал мой друг, -- что число курортных гостей -- это прогрессия, возрастающая как количество потребляемого шампанского...

Он вздохнул и прибавил:

-- Что делать. Нервный век. Огромный расход сил. Притупляющая смена впечатлений... В то же время бедность этих впечатлений. Что мудрёного, что современный человек -- слегка ворчун и курсовик. Это так просто, -- это психология курортов... "Toujours un peu d'ivresse au lait de sa mamelle"... Кто это сказал? Мюссе? А, может быть, и совсем не Мюссе. Всё равно, -- это лёгкое опьянение. И, пожалуйста, не говори мне об этих "бальнеологических" и иных прочих качествах, данных, и как их ещё называют. Просто бери деньги и поезжай...

"Позволь, -- думал я, -- а больные?.."

И мне страстно, страстно захотелось попасть именно в царство больных. Не к опьяняющим, не к убегающим от скуки и самих себя, а к "недугующим и страждущим", пленённым болезнями, горем, несчастьем.

Я отправился, конечно, в Пятигорск и нашёл то, что искал. Нашёл бедных, больных, безногих, безруких, ворчливых, озлобленных и терпеливых, страждущих, молящихся, терзающихся людей.

Это совсем особое государство, где правитель и царь один -- надежда. Она везде здесь.

Где горе, там надежда. Чем злостнее недуг, горячей надежда. Безнадёжные -- самые надеющиеся. Чуть теплится жизнь в измождённом теле, едва говорит человек, а грудь и душа горят такой героической, всеисцеляющей и всепримиряющей верой, что завидно. Там, где нельзя верить ни во что, верят в чудо.

Едва шевелится язык в сухом рту, а слова его одни и те же:

-- Вот поправлюсь и тогда...

-- Как только выздоровею, сейчас же...

-- Лишь бы начать. Я бы...

-- Верну руку и начну...

Лишь бы переступить эту границу. Лишь бы исправить этот или тот недочёт... совсем маленький, ничем неважный, даже легко исправимый... А там, -- там будет всё, как нельзя лучше.

Ещё Тургенев в одном месте заметил, что о чём бы ни молился человек, -- он всегда молится о чуде. Всякая молитва сводится на следующее: "Великий Боже, сделай так, чтобы дважды два не было четыре".


## II


В этой вере есть что-то мистическое, больное и глубокое, грустное и неподвижное. В ней самогипноз, в ней -- последнее прибежище, та соломинка, за которую надо ухватиться судорожно-изнемогающими в последних конвульсиях пальцами, чтобы отсрочить ещё на миг последний крик гибели и последнее "прощай".

Как больные, высохшие растения, потерявшие свой цвет и запах, поблеклые и осуждённые на смерть, они, эти упрямые люди, с упрямой и грустной верой всемогущего животного страха, всё ещё подымают свои лица к далеко затонувшему в синем и прозрачном как тюль небе солнцу, -- белому, яркому, горячему, нежному...

И вечному, и оттого бесстрастному.

Пройдут десятилетия и века, изменится земля, сойдут одни и придут другие люди, а оно всё также высоко будет стоять на наивно голубом, по-детски милом небе, также гореть и нежиться, также убивать и возрождать, как сейчас, как сто и тысячу лет назад...


## III


Если вас судьба забросила на необитаемый остров, схоронила в живой могиле ссылки, выбросила далеко за пределы вашей родины и дала свободу на неделю, поезжайте сюда, на эти кавказские минеральные воды.

Здесь -- отовсюду.

Тут вы увидите вашу первую любовь, которая катает в тележке безногого старика мужа, друзей вашей юности, угасших дней угасшего веселья. И они уже не те. С серьёзным, деловым видом, тоном, от которого чуть-чуть пахнет ладаном, они вам долго и пространно будут говорить о бесполезности креозота и неизлечимости сухотки, о шарлатанстве докторов, ругать управление вод, жаловаться на крайнюю дороговизну жизни, забыв, как по сотням рублей, всего каких-нибудь несколько лет тому назад, выбрасывали за шампанское.

Бывшего жениха вашей сестры увидите...

Он серьёзен и, слегка прихрамывая, сдержанно подаёт вам свою тяжёлую, сухую руку.

Вы заговариваете...

Небрежным тоном, -- в нём явно слышатся ноты равнодушие, которыми показывают вам, что не придают решительно никакого значения своему настоящему положению, что это -- так, временно и чистая случайность, небрежным тоном он спрашивает вас:

-- Ну, а что Евгения Львовна?..

Стараясь быть, как можно, небрежным, -- будто в вашем ответе не заключается ничего, вы бросаете:

-- Вышла замуж... двое детей...

И не замечаете сами, что слова растягиваете и чуть-чуть не сказали было:

-- Вы-муж за-шла...

-- За кого? -- задаёт он вопрос, медленно закуривая папиросу.

-- За Хворостова...

-- Ах, за этого...

И вы видите, как его губы кривятся и складываются в презрительную усмешку...

-- Гм!..

И тогда вспоминаете вы всю эту сцену отказа: когда он сватался ещё, все говорили, что он болен и брюзга, сестра была молода, ну, и вот...

Теперь у сестры двое детей, она так же несчастна, как была бы и с ним... ни меньше, ни больше.

-- Ну-с, имею честь, -- слышите вы, протягиваете руку и видите суровый, старающийся быть надменным, оскорблённый взгляд.

-- Пойду пить нарзан, -- поясняют вам.

Музыка играет вальс. Его звуки, нежные, простые, волнующие и такие живые, что не рассказать, тихо закрадываются в сердце, что-то щекочут и будят, о чём-то говорят таинственно-сладким полушёпотом.

Закрадываются они и в сердце больных, и кое-кто из них вспоминает свой, быть может, недавний вальс... Горели огни. Мерно колыхались пары, её голова лежала на плече... Чьи-то слова и до сих пор звучать в ушах как шорох страсти и шёпот любви.

Прочь воспоминания!..

-- Надо идти пить нарзан.

Катятся колясочки. В них сидят люди, взрослые, похожие на беспомощных детей. Лица их стараются улыбнуться, они кивают друг другу головой и разъезжаются.

У каждого в мире своя дорога, и своя жизнь, и собственная своя смерть. После неё только все равны, и у всех одна и та же дорога.


## IV


Тем временем солнце бледнеет. Из яркого оно становится тускловатым, и прежний цвет, красной старой бронзы, сменяется светло-золотым. По земле ложатся тени. Артистка театра в сопровождении какого-то англичанина подъезжает к цветнику на взмыленном коне. Она пробует соскочить легко, но платье запутывается и обнажает -- упругую икру, высокий башмак на пуговицах, затянутую в чёрный шёлковый чулок ногу. Но быстро высвобождается, и оба, -- она и англичанин, -- идут на веранду, пьют вино и смеются. Кричат "газеты, газеты"... "Сезонный Листок", "Кавказские минеральные воды"...

Потом темнеет. Аллеи наполняются гуляющими.

Бьют фонтаны.

При свете луны они кажутся театральными, фантастическими, их струи серебряными, и плеск их напоминает дикую песню без слов, неясное и нежное воспоминание о прошедшем, что было и утонуло, где-то утеряно, как-то забыто, должно быть по неосторожности. Хочется и любить, и плакать: это смешанные голоса настоящего и былого.

Прошла пара. Офицер с красным околышем и барышня.

-- Да?

-- Да. Всегда.

У него не действует правая рука, а барышня его невеста. И её рука просунута под его левую.

Долечивается...

А девушка ещё ребёнок, розовенький, пухленький, со звонким голоском и ямочками на щеках. Она играет по утрам в бильбоке, там на углу, у низенького домика, в саду.

В воздухе -- совсем тихо. Деревья становятся чёрными, свежий воздух тихо парит как молодой царь южной ночи на крепких крыльях. Немного холодно. Вы застёгиваетесь на все пуговицы и идёте домой.

Проходя мимо госпиталя, вы видите зажжённую лампадку, её красный глазок, который мигает часто и ровно -- будто плачет, -- и коленопреклонённого человека. Его фигура, жесты и молитвенно-просто, с такой надеждой обращённые к этому коричневому лику глаза выражают одно: мольбу о пощаде и жажду чуда. Лицо его серьёзно, брови приподняты и от морщин разглажен лоб.

Давно ли был ты и неверующим, и атеистом, и как недалеко то время, когда любимой твоей фразой было:

-- Молодость бывает раз, и от неё надо всё взять!

Далеко ли?.. Не всё ли равно... Не всё ли равно, когда приходят горе и несчастье, обновляет, или измучивает человека?

О чём молит он? Об исцелении? О прощении грехов прошлого? О снятии схимы терпения?

И что дастся ему? И поправимы и искупимы ли преступления жизни, и если да, то все ли?..

Где-то соловей поёт песнь любви... Чьи-то вздохи, чей-то кашель...

На душе становится грустно, и думается о том, что на земле горя много и много несчастья, и что мы не видим их потому, что они рассеяны и несобраны, а мы всё бежим куда-то и не оглядываемся... Душу сосёт страх, и готов молиться сам об исцелении от этого мрака, этих тягостей тьмы и ужаса нашей чёрной, злой и хищной жизни...

Петухи поют, и встаёт больной рассвет.


## V


На другой день я укладываюсь. Нервы не выдерживают. Я хочу бежать из этой бездны горя и мученичества.

И когда меня спрашивают на вокзале:

-- Билет куда?

Я задумываюсь и хочу сказать:

-- В страну здоровья.

Но мнусь и произношу:

-- До Петербурга...

Поезд быстро несёт меня по длинной пестреющей канаве лугов, мимо лесов и тихих, блестящих речек:


"Мерный шум колёс...

Поле, ряд берёз,

Много мутных грёз...

Мчимся, мчимся, мчимся...

Мерный шум и шум...

Свод небес угрюм...

Много мутных дум...

Дальше, дальше, дальше!.."


Когда я выхожу в Петербурге, на меня накидывается дождь, длинный, медленный, ровный.

Но я спокоен. Мне хорошо. Кругом меня здоровые люди, я слышу их милые, бодрые голоса, ласково звучит их весёлый смех, чем-то бодрым веет от их быстрых шагов по крепким каменным панелям...

И когда я встречаю моего друга, я жму ему руку, смотрю ему прямо в глаза и говорю:

-- Ты лгал, милый... Курорт -- совсем не бутылка шампанского... Это сильный приём противного креозота... И вовсе не маленькая шалость. Это что-то огромное как несчастье, и серьёзное как смерть и её страх... На курортах я узнал ту истину, -- что явно и тайно больных, как откровенно и скрыто несчастных, так много, так много, как людей...

-- Но мы с тобой всё-таки пойдём и выпьем, -- говорит он.

И мы идём.


Август

1903 г.


Источник: Пильский П. М. Рассказы. -- СПб: Типография Монтвида, 1907. -- С. 49.

Оригинал здесь: Викитека.

OCR, подготовка текста: Евгений Зеленко, март 2012 г.