# Русская журналистика при Александре I-ом

Александр Петрович Пятковский

Статья вторая.

## РУССКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА ПРИ АЛЕКСАНДРѢ I-омъ.


(Продолженіе.)


Иванъ Петровичъ Пнинъ (1773--1805 г.), упомянутый мною въ первой статьѣ, принадлежитъ къ числу замѣчательныхъ журнальныхъ дѣятелей конца XVIIТ-то и начала XIX вѣка. Его имя не блеститъ въ ряду славныхъ именъ, знакомыхъ и намъ съ дѣтства изъ различныхъ хрестоматій и безцвѣтныхъ курсовъ русской литературы; его благородная дѣятельность на пользу просвѣщенія и общественнаго развитія не влечетъ къ себѣ присяжныхъ панегиристовъ всяческаго успѣха... Но все это показываетъ только, что мы до сихъ поръ, въ оцѣнкѣ литературной дѣятельности, нейдемъ дальше гуртовыхъ увлеченій массы, раздающей свои вѣнцы, всего чаще за рутинность мысли и за художественность формы, т. е. за гладкую прилизанность рифмованныхъ и не рифмованныхъ строчекъ. Біографическія свѣденія объ этой выдающейся личности весьма неполны, такъ что мы, при всемъ желаніи сообщить объ ней больше нашимъ читателямъ, должны ограничиться лишь простымъ перечнемъ фактовъ.

И. П. Пнинъ обучался первоначально въ Благородномъ пансіонѣ московскаго университета, а потомъ въ кадетскомъ корпусѣ. Во время шведской войны онъ былъ офицеромъ артиллеріи и служилъ во флотиліи. Въ 1801 г. вступилъ въ канцелярію вновь учрежденнаго государственнаго совѣта, а въ 1802 г., при основаніи министерствъ, опредѣленъ экспедиторомъ въ департаментъ министерства народнаго просвѣщенія, директоромъ котораго былъ въ то время другой извѣстный журналистъ -- И. И. Мартыновъ. {Свѣденія эти мы заимствуемъ изъ похвальнаго слова въ честь Пнина, произнесеннаго въ обществѣ любителей наукъ и словесности другомъ его Брусиловымъ, издателемъ журнала Россіиск. Словесности (1805 г. No 10.) Въ похвальной рѣчи сказано, что Пнинъ "умеръ, едва достигнувъ тридцатилѣтняго возраста", но въ матеріалахъ для исторіи просвѣщенія г. Сухомлинова находится болѣе точное указаніе его лѣтъ.} Въ 1805 г., вслѣдствіе сильной простуды, онъ заболѣлъ чахоткой, которая быстро изнурила его силы и заставила выйти въ отставку съ пенсіей и чиномъ коллежскаго совѣтника. 17 сентября того же года онъ уже скончался на рукахъ многихъ друзей, членовъ "Вольнаго общества любителей наукъ, словесности и художествъ," которые собрали подписку на сооруженіе ему надгробнаго памятника. На этомъ памятникѣ, но предложенію Востокова, была вырѣзана краткая надпись; "Друзья -- Пнину".

Вотъ все, что знаемъ мы о жизни ТІнина.

Литературная дѣятельность его была непродолжительна, но зато отмѣчена характеромъ безупречной честности и послѣдовательности въ проведеніи своихъ мыслей. Онъ былъ сторонникомъ человѣколюбивой философіи XVIIІ-го вѣка, служилъ ей искренно, преданно, и притомъ не только въ литературѣ, но и въ жизни. "Будучи весьма небогатъ- говоритъ его біографъ -- онъ любилъ помогать несчастнымъ. Съ жаромъ друга человѣчества, всякую скорбь угнетеннаго людьми или судьбою человѣка бралъ онъ близко къ сердцу своему и не щадилъ ни трудовъ, ни покоя, ни иждивенія для облегченія судьбы несчастныхъ". Въ своихъ литературныхъ произведеніяхъ, въ оригинальныхъ статьяхъ, въ переводахъ, даже въ стихахъ -- Пнинъ высказывалъ занимавшія его мысли о наилучшемъ политическомъ устройствѣ и, насколько позволяли внѣшнія препятствія, дѣлалъ болѣе или менѣе прозрачные намеки на современное ему положеніе Россіи. Въ періодическомъ изданіи Пнина, выходившемъ въ 1798 г., подъ названіемъ "Петербургскаго журнала," печатались вмѣстѣ со стихами и баснями, статьи политическаго и экономическаго содержанія, какъ напр. отрывки изъ Монтескье съ замѣчаніями на L'esprit des lois, извлеченіе изъ книги графа Берри, сотрудника Беккарія: объ умноженіи и уменьшеніи государственнаго богатства, главныя побужденія торговли и первоначальныя основанія цѣны, о купеческихъ и художническихъ обществахъ, подробное изложеніе "политической экономіи" Жака. Стюарта и т. п. На смерть Радищева Пнинъ написалъ очень трогательное и задушевное стихотвореніе, которое не будетъ лишнимъ привести цѣликомъ:

И такъ Радищева не стало!

Мой другъ, уже во гробѣ онъ...

То сердце, что добромъ дышало,

Постигъ ничтожества законъ.

Уста, что истину вѣщали,

Уста на вѣки замолчали,

И пламенникъ ума погасъ...

Кто къ счастью велъ путемъ свободы

На вѣкъ, на вѣкъ оставилъ насъ.

Оставилъ -- и прешелъ къ покою...

Благословимъ его мы прахъ.

Кто столько жертвовалъ собою

Не для своихъ, но общихъ благъ,

Кто былъ отечеству сынъ вѣрный,

Былъ гражданинъ, отецъ примѣрный

И смѣло правду говорилъ,

Кто ни предъ кѣмъ не изгибался,

До гроба лестію гнушался --

Я чаю, тотъ довольно жилъ.

Немногіе изъ русскихъ литераторовъ того времени относились такъ сочувственно къ несчастному страдальцу; извѣстно, что корифей тогдашней поэзіи, столь прославленный "потомокъ Багрима," не нашелъ для Радищева иныхъ словъ поощренія, кромѣ слѣдующаго четверостишія:

Ѣзда твоя въ Москву со истиною сходна,

Некстати лишь смѣла, дерзка и сумазбродна;

Я слышу на коней ямщикъ кричитъ: "вирь, вирь"?

Знать, русскій Мирабо поѣхалъ ты въ Сибирь 1).

1) См. Русск. Вѣстникъ 1858 г. 23, "Александръ Никол. Радищевъ", по воспоминаніямъ сына. Авт.

Весьма понятно, что съ восшествіемъ на престолъ Александра I, всѣ личности, подобныя Пнину, неутратившія въ тяжелую годину ни силы мысли, ни достоинства характера, должны были почувствовать себя какъ бы окрыленными и отдаться со всѣмъ пыломъ неостывшей энергіи на служеніе либеральнымъ идеямъ, моментально получившимъ у насъ довольно широкое право гражданства. Дѣйствительно, Пнинъ оживился духомъ въ это счастливое время, и мы видимъ его въ самомъ разгарѣ литературной производительности. Онъ предполагаетъ издавать по очень обширной программѣ новый журналъ: "Народный Вѣстникъ," пишетъ "Опытъ о просвѣщеніи", "Вопль невинности, отвергаемой закономъ", "О возбужденіи патріотизма", оканчиваетъ первое дѣйствіе исторической драмы "Велизарій" и задумываетъ собрать свои стихотворенія подъ названіемъ: "Моя лира". Ранняя смерть его не дала осуществиться всѣмъ этимъ предпріятіямъ: планъ журнала остался невыполненнымъ, драма не кончена, стихотворенія не собраны. Но "склонясь на просьбы журналистовъ" (но выраженію Брусилова), печаталъ онъ свои стихи въ ихъ журналахъ; такъ напр. нѣсколько его стихотвореній помѣщено въ "журналѣ Россійской Словесности. Избранный президентомъ общества любителей наукъ и словесности, 15 іюля 1805 г., онъ намѣревался произвести въ немъ какія-то реформы "для чести общества и для пользы словесности"; но и это не удалось ему.

Изъ сочиненій Пнина, перечисленныхъ выше, одно, а именно: "Опытъ о просвѣщеніи" надѣлало много шуму и послужило поводомъ къ преслѣдованію со стороны вновь образовавшагося петербургскаго цензурнаго комитета. Книга эта вышла въ свѣтъ въ 1804 г., по дозволенію петербургскаго гражданскаго губернатора (цензурные комитеты не начинали еще тогда своего дѣйствія), съ двумя эпиграфами; одинъ на первой страницѣ -- "l'instruction doit être modifiée selon la nature du gouvernement qui régit le peuple" {Т. е. "просвѣщеніе должно сообразоваться съ характеромъ власти, господствующей въ народѣ".}, а другой на оборотѣ: "блаженны тѣ государи и тѣ страны, гдѣ гражданинъ, имѣя свободу мыслить, можетъ безбоязненно сообщать истины, заключающія въ себѣ благо общественное." Изъ этихъ эпиграфовъ, которыми авторъ прикрывалъ, какъ щитомъ, свое разсужденіе, видно уже, что онъ не только не думалъ переступать границъ дозволенной закономъ свободы слова, "возвышающей успѣхи просвѣщенія", но еще надѣялся принести пользу обществу, высказывая печатно свои мысли, не противорѣчившія ни основному характеру правленія, ни гласно заявленнымъ желаніямъ верховной власти. Руководствуясь очевидно "предварительными правилами народнаго просвѣщеніи), опубликованными во всеобщее свѣденіе самимъ правительствомъ. Пнинъ изложилъ свои взгляды на то, въ чемъ должно состоять просвѣщеніе, что можетъ наиболѣе ему способствовать и въ одинаковой ли степени оно должно быть распространяемо между всѣми слоями русскаго общества {См. "Матеріалы для исторіи просвѣщеніи въ царств. Алекс. I". Журн. Мин. Нap. Прос. 1866 г.}. Признавая тѣснѣйшую связь просвѣщенія народа съ его политическимъ состояніемъ (какъ это можно усмотрѣть изъ первого эпиграфа къ книгѣ) авторъ полагаетъ, что успѣхи образованности нельзя измѣрять числомъ ученыхъ и литераторовъ: -- по его понятію, истинное просвѣщеніе состоитъ въ равновѣсіи общественныхъ силъ, въ непреложномъ исполненіи долга, лежащаго на каждомъ членѣ государственнаго организма. Но какъ ни различны законы, управляющіе государствомъ, они должны стремиться къ одной цѣли -- охраненію правъ собственности и личной безопасности гражданъ. Гдѣ нѣтъ собственности, тамъ всѣ законы существуютъ только на бумагѣ. "Собственность -- говоритъ авторъ -- священное право, душа общежитія, источникъ законовъ! Гдѣ ты уважена, гдѣ ты неприкосновенна, тамъ только спокоенъ и благополученъ гражданинъ. Но ты бѣжишь отъ звука цѣпей, ты чуждаешься невольниковъ. Права твои не могутъ существовать ни въ рабствѣ, ни въ безначаліи: ты обитаешь только въ царствѣ законовъ." Право собственности даетъ твердую опору законамъ; законы произошли отъ гражданскихъ обществъ, а общества явились вслѣдствіе неравенства силъ человѣческихъ. Этимъ неравенствомъ обусловливается различіе сословій и различіе потребностей каждаго изъ сословій. Допуская законность и неизбѣжность такого раздѣленія общества, авторъ предлагаетъ свой планъ образованія для четырехъ сословій: земледѣльческаго, мѣщанскаго, дворянскаго и духовнаго. Въ этомъ планѣ исчислены подробно всѣ науки, которыя могутъ быть достояніемъ извѣстнаго класса общества: земледѣльцевъ довлѣетъ обучать только чтенію, письму, первымъ дѣйствіямъ ариѳметики, сельской механикѣ (?), скотоводству, обработкѣ нолей и пр. Мѣщане могутъ уже взять въ толкъ граматику, географію, введеніе во всеобщую исторію и главныя эпохи русской исторіи, геометрію и даже тригонометрію, естественную исторію, технологію, физику и практическія знанія, полезныя для промышленности. Въ купеческомъ сословіи, къ этимъ предметамъ присоединяются нѣкоторые другіе, какъ напр. англійскій языкъ, алгебра, простая и двойная бухгалтерія, исторія коммерціи, товаровѣденіе и пр., но вся роскошь познанія приберегается для дворянскаго класса, которому, сверхъ многихъ названныхъ предметовъ, дозволительно изощрять свои умственныя способности изученіемъ юридическихъ наукъ. Читатель видитъ, что въ этомъ случаѣ Пнинъ отдалъ полную дань сословнымъ предразсудкамъ своего времени и остался позади правительства. которое и не думало дѣлать такого спеціальнаго различія, въ пріобрѣтеніи познаній, между мѣщаниномъ, купцомъ и дворяниномъ, отворяя для всѣхъ двери общеобразовательныхъ учебныхъ заведеній. Но въ одномъ пунктѣ авторъ высказался энергичнѣе и послѣдовательнѣе правительства прежде, чѣмъ оно, смущенное разнорѣчивыми взглядами либераловъ и зловѣщими запугиваньями консерваторовъ, рѣшилось наконецъ дѣйствовать въ какомъ нибудь опредѣленномъ смыслѣ. Этотъ пунктъ -- фатальный крестьянскій вопросъ, разрѣшеніе котораго представлялось столь сложнымъ и затрогивающимъ основные вопросы государственнаго устройства, что Александръ І-й, несмотря на свою хорошо извѣстную антипатію къ рабству, недоумѣвалъ и колебался вырвать это зло съ корнемъ.

Назвавъ русскія сословія, Пнинъ замѣчаетъ, что одно изъ нихъ, именно земледѣльческое, находится въ страдательномъ состояніи, будучи отдано во власть рабовладѣльцевъ, поступающихъ съ подвластными людьми хуже, чѣмъ со скотомъ. Важнѣйшая забота законодателя въ настоящую минуту должна состоять, но его мнѣнію, въ огражденіи правъ собственности земледѣльческаго класса: только этимъ путемъ можно распространить истинное просвѣщеніе въ народѣ. Рисуя печальную картину крестьянскаго быта, авторъ порицаетъ многія явленія въ бытѣ другихъ сословій, не щадитъ и системы управленія во всѣхъ ея отрасляхъ. О купцахъ говорится, что они не поддерживаютъ другъ друга въ несчастныхъ случаяхъ: богатый купецъ, видя неудачу и гибель своего собрата, не только не подаетъ ему руку помощи, но еще спѣшитъ притѣснить его, чтобы воспользоваться его несчастіемъ. Въ службу гражданскую, но словамъ автора, опредѣляютъ безъ всякаго разбора; чины и мѣста раздаютъ людямъ, едва умѣющимъ читать и подписывать свое имя; люди же достойные избѣгаютъ службы, опасаясь попасть подъ начальство господъ, заслуживающихъ не почета, а презрѣнія и т. д.

Книга Пнина, изданная въ 1804 г., имѣла такой успѣхъ въ публикѣ, что въ томъ же году понадобилось новое изданіе, и она была представлена въ цензурный комитетъ съ рукописными дополненіями, сдѣланными, -- какъ объясняетъ авторъ, -- по волѣ монарха. Но не всѣ читатели прочли "Опытъ о просвѣщеніи" съ одинаковымъ удовольствіемъ: нашелся между ними одинъ благонамѣренный гражданинъ, который, предвидя отъ этой книги ущербъ для славы отечества, донесъ на нее, какъ на крайне вредную и исполненную разрушительныхъ правилъ {См. Русск. Вѣстн. 1858 г. No 23.}. Аматеръ-доносчикъ былъ нѣкто Гавріилъ Гераковъ, извѣстный уже въ то время своими патріотическими произведеніями въ родѣ: "Герои русскіе за 400 лѣтъ," "Твердость духа нѣкоторыхъ россіянъ" и т. п. и еще болѣе прославившійся впослѣдствіи изданіемъ "Россійскихъ историческихъ отрывковъ," не принятыхъ ни Жуковскимъ, ни Каченовскимъ въ Вѣстникѣ Европы {См. по каталогу Смирдина 2709, 2943 и 2924.}. На этого же Геракова написана была Маринымъ слѣдующая эпиграмма:

Будешь, будешь сочинитель

И читателей тиранъ,

Будешь корпусный учитель,

Будешь вѣчный капитанъ.

Будешь -- такъ судьбы гласили --

Ростомъ двухъ аршинъ съ вершкомъ.

Будешь, греки подтвердили,

Будешь ввѣкъ ходить пѣшкомъ.

Въ объясненіе предпослѣдняго стиха нужно замѣтить, что Гераковъ былъ родомъ грекъ и проникнулся русскимъ патріотизмомъ, подобно Булгарину, въ чаяніи поправить нѣсколько свои запутанныя дѣлишки. Доносъ жалкаго писаки былъ услышанъ цензурными властями: новое изданіе книги не было разрѣшено, а экземпляры, первого изданія, еще оставшіеся въ продажѣ, предписано отобрать изъ книжныхъ лавокъ. Вмѣстѣ съ книгою были отвергнуты цензурнымъ комитетомъ и рукописныя къ ней дополненія, при чемъ комитетъ постарался мотивировать свой отказъ. Приведя слова автора: "насильство и невѣжество, составляя характеръ правленія Турціи, не имѣя ничего для себя священнаго, губятъ взаимно гражданъ, не разбирая жертвъ", цензоръ прибавляетъ отъ себя: "хочу вѣрить, что эту мрачную картину списалъ авторъ съ Турціи, а не съ Россіи, какъ то иному легко показаться можетъ; но и для турецкаго правленія это язвительная клевета, будто народъ сей не имѣетъ для себя ничего священнаго и губитъ себя взаимно, не разбирая жертвъ". Главный доводъ, приводимый комитетомъ противъ книги Пнина, заключается въ томъ, что авторъ съ жаромъ и энтузіазмомъ жалуется на злосчастное состояніе русскихъ крестьянъ, коихъ собственность, свобода и даже самая жизнь, но мнѣнію его, находится въ рукахъ какого нибудь капризнаго паши. Хотя бы то и справедливо было, что русскіе крестьяне не имѣютъ собственности, ни гражданской свободы, однако зло сіе есть зло. вѣками укоренившееся и требуетъ осторожнаго и повременнаго исправленія. Мудрые наши монархи усмотрѣли его давно; но зная, что сильный переломъ всегда разрушаетъ машину правленія, не хотѣли вдругъ искоренить сіе зло, дабы не навлечь чрезъ то еще большаго бѣдствія. Правительство дѣйствуетъ въ семъ случаѣ подобно искусному врачу; мѣры его кротки и медленны, но тѣмъ не менѣе безопасны и спасительны. Если бы сочинитель нашелъ или думала, найти какое нибудь новое средство, дабы достигнуть скорѣе и вмѣстѣ съ тѣмъ безопаснѣе предполагаемой имъ цѣли, т. е. истребленія рабства въ Россіи, то приличнѣе было бы предложить оное проектомъ правительству. А разгорячать умы, воспалять страсти въ сердцахъ такого класса людей, каковы наши крестьяне, это значитъ въ самомъ дѣлѣ собирать надъ Россіей черную губительную тучу". Приговоръ цензуры вызвалъ протестъ со стороны автора. Въ объясненіи своемъ, представленномъ въ главное правленіе училищъ, Пнинъ говоритъ; "Всякій писатель, пишущій о предметахъ государственныхъ, никогда не долженъ терять изъ виду будущее. Ибо цѣлый народъ никогда не умираетъ, ибо государство, какимъ бы оно ни было подвержено сильнымъ потрясеніямъ, перемѣняетъ только видъ свой, но вовсе никогда не истребляется. И потому сочинитель обязанъ истины, имъ предусматриваемыя, представлять такъ, какъ онъ находитъ ихъ. Онъ долженъ въ семъ случаѣ послѣдовать искусному живописцу, коего картина тѣмъ совершеннѣе бываетъ, чѣмъ краски, имъ употребляемыя, соотвѣтственнѣе предметамъ, имъ изображаемымъ. Впрочемъ все сказанное мною о необходимости крестьянской собственности, всѣ истины, къ сему предмету относящіяся, почерпнулъ я изъ премудраго наказа Великія Екатерины. Она внушила мнѣ оныя. Она возбудила во мнѣ тотъ жаръ и энтузіазмъ, который цензоръ ставитъ мнѣ въ преступленіе. Рукописное дополненіе, сдѣланное мною по волѣ монарха, заключаетъ въ себѣ опредѣленіе крестьянской собственности, примѣненное мною къ настоящему положенію вещей".

Изъ этого столкновенія видно уже, какъ тѣсны оказались цензурныя рамки для начинавшагося развитія свободной мысли. Пнинъ выставляетъ на видъ идеалъ европейскаго писателя; онъ отстаиваетъ право свободнаго мыслителя касаться всѣхъ "государственныхъ предметовъ", отъ которыхъ зависитъ будущее страны; онъ пробуетъ также примкнуть къ либеральному направленію поскольку проявлялось оно въ дѣйствіяхъ самаго правительства, и на все это получаетъ одинъ холодный отвѣтъ, что "хотя крестьянской собственности нѣтъ, однако зло сіе вѣками укоренено" (какъ будто въ этой фразѣ есть какая нибудь логика, и зло долговременное перестаетъ уже быть зломъ), что свободная мысль можетъ быть полезна государству, но не въ печати, не гласно высказанная, а въ формѣ проэкта, поданнаго куда слѣдуетъ. Либеральная цензура сочувствуетъ даже "истребленію рабства въ Россіи"; но выразить это сочувствіе пропускомъ статьи не рѣшается, потому что правительство, сознавая зло въ принципѣ, начало дѣйствовать противъ него "мѣрами кроткими и медленными". Мы не хотимъ сказать, чтобы судъ надъ печатью, организованный въ прежнее время, отнесся снисходительнѣе къ свободной мысли; ничего нѣтъ мудренаго, что этотъ судъ, составленный изъ лицъ, столько же зависимыхъ по своему положенію, какъ были зависимы и чиновники-цензоры, присудилъ бы книгу къ запрещенію, а сочинителя, кромѣ того, къ уголовному заточенію, и вторая бѣда была бы горше первой:-- трудно утверждать что нибудь въ пользу тогдашняго суда, т. е. иной системы наблюденія за печатью, но намъ необходимо указать ту границу, которая, даже въ самый либеральный моментъ, была поставлена неумѣреннымъ порывамъ критической мысли.

Случай, разсказанный нами, объясняетъ, въ какую сторону могло измѣниться направленіе предварительной цензуры. Осуждая книгу Пнина, цензоръ говоритъ, что онъ не желалъ бы узнавать Россію подъ именемъ Турціи; конечно, цензоръ руководствовался при этомъ снисходительнымъ пунктомъ устава, но которому "мѣсто, подверженное сомнѣнію и имѣющее двоякій смыслъ, лучше истолковать выгоднѣйшимъ для сочинителя образомъ, нежели его преслѣдовать". Но съ теченіемъ времени произволъ цензора въ толкованіи этихъ сомнительныхъ мѣстъ расширялся все болѣе и болѣе, такъ что въ 1825 году, при министрѣ народнаго просвѣщенія, Шишковѣ, запрещено было выставлять въ печатныхъ книгахъ таинственныя точки, подъ которыми многіе проницательные читатели усматривали прерванную мысль заманчиваго свойства. Съ тѣмъ вмѣстѣ съуживалось пониманіе второго, пятнадцатаго и восьмнадцатаго параграфовъ устава, изъ которыхъ -- въ первомъ требовалось удалять книги и сочиненія, не ведущія къ истинному просвѣщенію ума и образованію нравовъ, а двумя другими запрещались произведенія "противныя правительству (т. е. политическому устройству страны), нравственности, благопристойности, закону божію и личной чести гражданъ". При боязливомъ примѣненіи этихъ послѣднихъ пунктовъ оказалось возможнымъ запретить даже такую невинную вещь, какъ "Смальгольмскій баронъ" Вальтеръ-Скотта въ переводѣ Жуковскаго.

Тѣмъ не менѣе, общее настроеніе правительства, отъ котораго такъ много зависитъ характеръ предварительной цензуры, -- было сначала благопріятнѣе, чѣмъ когда либо, для успѣшнаго развитія литературы.

Если въ высшемъ правительствѣ встрѣчались лица (большею частію завѣщанныя новому времени прежнимъ поколѣніемъ государственныхъ дѣятелей), которыя косо смотрѣли на свободу прессы, то въ немъ же находимъ мы и другихъ людей, нежелавшихъ стѣснять успѣхи русскаго просвѣщенія. Самъ государь чаще держалъ сторону своихъ молодыхъ и либеральныхъ совѣтниковъ, и его личныя симпатіи отражались выгоднымъ образомъ на дѣйствіяхъ предварительной цензуры. Такъ напр., еще до учрежденія цензурныхъ комитетовъ, московскій военный генералъ-губернаторъ, графъ Салтыковъ, опечаталъ сочиненіе "Кумъ Матвѣй", переведенное съ французскаго и дозволенное для продажи московскимъ гражданскимъ губернаторомъ, а книгопродавцевъ, у которыхъ оно продавалось, арестовалъ. Это распоряженіе слишкомъ ревностнаго начальника не было одобрено въ Петербургѣ; арестованныхъ книгопродавцевъ государь приказалъ освободить, а министръ внутреннихъ дѣлъ, графъ Кочубей, увѣдомилъ о томъ одного изъ нихъ вѣжливымъ письмомъ; впослѣдствіи и убытки, понесенные частными лицами отъ распоряженія графа Салтыкова, были вознаграждены изъ суммъ кабинета. Въ то же время, но ходатайству H. Н. Новосильцева печаталось сочиненіе объ англійской конституціи. Вообще цензурныхъ дѣлъ за періодъ времени отъ 1804--1811 г. сохранилось немного, и тѣ, которыя сохранились, почти исключительно касаются конфискаціи политическихъ книгъ, переведенныхъ съ иностраннаго языка. Въ сентябрѣ 1807 г. было отобрано болѣе 5000 экземпляровъ сочиненія: "Тайная исторія новаго французскаго двора", переведенная съ нѣмецкаго, съ дозволенія петербургскаго цензурнаго комитета. Все изданіе было "истреблено огнемъ" по предписанію петербургскаго военнаго генералъ-губернатора, князя Лобанова-Ростовскаго, но издатель былъ удовлетворенъ за убытки и притомъ крупною суммою въ 6500 р, изъ кабинета его величества {Историч. свѣдѣнія о цензурѣ въ Россіи, стр. 13--19.}. Общій духъ первого цензурнаго устава не стѣснялъ литературной дѣятельности, какъ можно судить но количеству и по содержанію книгъ, вышедшихъ въ это время; исполнителями же устава выбирались люди просвѣщенные и насколько возможно либеральные. Дѣла по книгопечатанію, до своего окончательнаго рѣшенія, переходили три инстанціи, и рѣдко случалось, чтобы сочиненіе или переводъ отвергаемы были всѣми тремя степенями цензурнаго вѣдомства, т. е. цензоромъ, читавшимъ рукопись, цензурнымъ комитетомъ, и, наконецъ, главнымъ правленіемъ училищъ. "Обыкновенно бывало, говоритъ Сухомлиновъ, имѣвшій возможность пересмотрѣть много старыхъ цензурныхъ дѣлъ -- что или сами цензоры давали ходъ книгѣ на основаніи благопріятныхъ для литературы постановленій устава, или же цензурные комитеты, и еще чаще главное правленіе училищъ, разрѣшали сомнѣнія цензуры въ смыслѣ наиболѣе выгодномъ для авторовъ и переводчиковъ". Что цензоры далеко не всегда относились придирчиво къ свободной мысли, но напротивъ больше склонялись дѣйствовать въ либеральномъ духѣ -- можно доказать двумя, очень выразительными примѣрами. Въ 1807 г. была переведена на русскій языкъ книга: "De la souveraineté ou connaissances des vrais principes du gouvernement des peuples" которую многіе осуждали за новыя правила, противныя основаніямъ доброй нравственности, вѣры и политики. Но вотъ резолюція цензурнаго комитета: "Въ книгѣ хотя и содержатся многія смѣлыя и оригинальныя мысли, которыя будучи взяты въ отдѣльности, могутъ показаться предосудительными; но соображая ихъ съ общимъ духомъ книги, нельзя не признать, что авторъ, разрушая, повидимому, общепринятыя мнѣнія о добродѣтели, нравственности, религіи и правахъ человѣчества, тѣмъ не менѣе утверждаетъ ихъ на новомъ основаніи. Въ такомъ вѣкѣ, когда потрясены всѣ древнія опоры алтарей и троновъ, небезполезно противопоставить опытъ Маккіавелева ученія, смягченнаго и принаровленнаго къ духу настоящаго времени. Будучи наполнена отвлеченными и глубокомысленными изысканіями, книга "De la souveraineté" обратитъ на себя вниманіе только людей ученыхъ и просвѣщенныхъ, которые безъ сомнѣнія прочтутъ ее съ пользою и если не согласятся съ мнѣніемъ автора, то по крайней мѣрѣ доведены будутъ до разысканія многихъ полезныхъ истинъ, хотя бы то было и къ опроверженію самого автора. Что же касается до читателей недальновидныхъ, для которыхъ книга эта могла бы послужить соблазномъ, то, кажется, утвердительно можно сказать, что они не захотятъ принять на себя трудъ входить въ лабиринтъ глубокомысленныхъ изслѣдованій автора" {Матер. для истор. просв. стр. 57--58.}.

Мотивы, приведенные здѣсь, не мѣшаютъ свободной критикѣ обращаться на самые важные вопросы, человѣческаго общежитія; польза, которая проистекаетъ изъ этого, превосходитъ но мнѣнію, цензурнаго комитета, случайный соблазнъ и недоразумѣнія "недальновидныхъ" читателей. Такую же просвѣщенную терпимость къ мнѣніямъ писателей обнаружилъ цензоръ Яценковъ (онъ же редакторъ "Духа журналовъ"), допуская къ печати въ "Журналѣ древней и новой словесности" извѣстное письмо Ломоносова о размноженіи и сохраненіи русскаго народа. Письмо это не понравилось однако двумъ министрамъ (народнаго просвѣщенія и внутреннихъ дѣлъ), которые нашли въ немъ "мысли предосудительныя, несправедливыя, противныя православной церкви и оскорбляющія честь нашего духовенства". Отъ цензора потребовали объясненія, и онъ не замедлилъ его представить. "Не входя въ изслѣдованіе о томъ -- пишетъ Яценковъ -- справедливы-ли разсужденія Ломоносова, въ письмѣ семъ изображенныя, осмѣливаюсь объяснить только слѣдующее. Статья сія имѣетъ совсѣмъ другую цѣну и должна быть разсматриваема совсѣмъ съ другой стороны. Она есть ни богословская: -- ибо кто станетъ искать въ Ломоносовѣ разрѣшенія богословскихъ вопросовъ?-- ни медицинская, ниже политико-экономическая, хотя въ семъ дѣлѣ всѣ лучшіе врачи и многіе государственные мужи отдадутъ Ломоносову справедливость. Она есть ничто иное, какъ новая черта къ портрету Ломоносова, дополненіе къ исторіи жизни и многочисленнымъ ученымъ занятіямъ сего великаго мужа. До сихъ поръ мы знали и почитали Ломоносова, какъ неподражаемаго поэта, какъ великаго математика, физика, астронома, химика; отнынѣ будемъ знать и почитать его еще и какъ глубокомысленнаго государственнаго мужа, какъ ревностнѣйшаго споспѣшника народной силы, богатства и величія нашего отечества. Онъ могъ ошибиться въ мнѣніяхъ своихъ о предметахъ богословскихъ и политико-экономическихъ; но одно усердіе ею къ споспѣшествованію обшей пользѣ даетъ уже ему право на всеобщую признательность. Будущій историкъ жизни Ломоносова не пропуститъ и се Я черты, вмѣстѣ со многими другими, изображающими величественный образъ сего необыкновеннаго человѣка. 11 сія есть одна истинная точка, съ которой цензоръ считалъ себя въ обязанности разсматривать статью сію. Запретивши оную, онъ бы выкинулъ одну изъ любопытнѣйшихъ страницъ въ похвальномъ словѣ Ломоносову". Взглядъ многихъ цензоровъ на свободу мнѣній оказывается даже гораздо просвѣщеннѣе и дѣльнѣе, чѣмъ взглядъ на тотъ же предметъ Россійской Академіи. По поводу рецензіи на академическую грамматику, напечатанной въ "Сынѣ Отечества въ 1819 г.", эта почтенная академія пришла въ такой азартъ, что ходатайствовала особою запиской о преслѣдованіи цензора и автора. Въ засѣданіи академіи былъ поднятъ вопросъ: "имѣютъ ли журналисты право объ издаваемыхъ академіею книгахъ извѣщать публику съ своими о нихъ сужденіями и оцѣнкою", -- и академики отвѣчали на него отрицательно, "Цѣлая академія -- говорится въ академической жалобѣ -- не можетъ быть безграмотною; журналистъ легко можетъ быть безграмотенъ, ибо всякій можетъ быть журналистомъ. Въ цѣлой академіи предполагается болѣе знаній, нежели въ одномъ журналистѣ. Академія можетъ погрѣшать, но журналистъ еще больше. И такъ, по здравому разсудку (!!) нѣтъ никакой пользы ни для нравовъ, ни для просвѣщенія и словесности, чтобы изданныя отъ академіи и слѣдовательно оцѣненныя уже ею сочиненія, были вновь переоцѣниваемы журналистами. Въ государственныхъ постановленіяхъ также нигдѣ не сказано, что журналисты могутъ публиковать и оцѣнивать академическія книги, какъ имъ угодно. Посему ясно (?), что издатель журнала, подъ названіемъ "Сынъ Отечества", присвоилъ самъ себѣ это право. Поступокъ его не подлежитъ суду академіи, но суду правительства". Жалобы академіи и претензія ея на авторитетъ папской непогрѣшимости не были уважены главнымъ правленіемъ училищъ, нашедшимъ, что "дѣланіе замѣчаній на всякую издаваемую книгу, а тѣмъ болѣе на грамматику, не можетъ быть никому возбранено, и, въ случаѣ неосновательности замѣчаній, критикъ подвергается стыду передъ публикою и опроверженію своихъ мыслей тѣмъ же способомъ, какимъ доведены они до всеобщаго свѣдѣнія"; но самая возможность появленія такой жалобы составляетъ уже прискорбный и назидательный фактъ: отсюда ясно, какъ мало наклонны были даже ученыя собранія, прикрытыя хоть кончикомъ офиціальнаго плаща, подвергать свои дѣйствія суду публики, и какъ ревниво отстаивали они свои чрезмѣрныя притязанія....

Желаніе полной свободы печати, высказанное немногими передовыми личностями александровскаго времени, далеко обгоняло развитіе русскаго общества, непривыкшаго видѣть въ литературномъ мнѣніи самостоятельную, независимую силу; большинство же образованныхъ людей, не исключая литераторовъ и журналистовъ вполнѣ удовольствовалось тою долей свободы, какую предоставлялъ русской литературѣ новый цензурный уставъ. Это мнѣніе большинства было выражено Каченовскимъ въ "Вѣстникѣ Европы", вскорѣ по выходѣ устава. Мы приведемъ его цѣликомъ,-- тѣмъ болѣе что оно, по своей краткости, не утомитъ нашихъ читателей. "Критика ученая и безпристрастная -- пишетъ Каченовскій въ статьѣ подъ названіемъ: "О книжной цензурѣ въ Россіи" -- выставляя погрѣшности сочиненій, удерживаетъ неопытныхъ людей отъ смѣлыхъ предпріятій; цензура, налагая узду на дерзость и буйство, искореняетъ зло при самомъ его началѣ. Истинный талантъ не боится критики; писатель благонамѣренный уважаетъ постановленія мудраго правительства и благоговѣетъ въ душѣ своей предъ спасительными узаконеніями, которыми ни мало не стѣсняется свободы мыслить и писать (курсивъ въ подлинникѣ) и которыя суть ничто иное, какъ только необходимыя мѣры, принятыя, противъ злоупотребленій сей свободы. Для чего нужны книги? Умъ и дарованія образуются подъ руководствомъ содержащихся въ нихъ полезныхъ правилъ и наставленій; сынъ церкви и отечества почерпаетъ изъ книгъ понятія о своихъ обязанностяхъ; гражданинъ узнаетъ изъ нихъ права свои; человѣка онѣ научаютъ чувствовать цѣну его достоинства и иногда, въ часы свободные, доставляютъ ему пріятное занятіе. Но всякая ли книга соотвѣтствуетъ симъ важнымъ назначеніямъ? Вольтеръ хотѣлъ, чтобы дозволено было писать все безъ изъятія, утверждая, что благо и спокойствіе общества не зависятъ отъ напечатанной книги. Постыдный для человѣчества при мѣръ неистовыхъ революцій доказалъ неосновательность Вольтерова мнѣнія. Появленіе дерзкихъ сочиненій, сопровождаемое всеобщими, одобреніемъ, означаетъ послѣднюю степень развращенія и необузданности, до которой государство достигаетъ. Еслибъ всѣ верховныя власти заблаговременно пеклись о доставленіи обществу книгъ, способствующихъ къ истинному просвѣщенію ума и къ образованію нравовъ, еслибъ онѣ удаляли сочиненія противныя сему намѣренію, то французы не посрамили бы своего имени предъ лицомъ свѣта и потомства, не обагрили бы рукъ своихъ кровію законнаго своего государя, не пресмыкались бы у ногъ хитраго чужестранца. Нынѣшніе законодатели французскаго Парнасса (аббатъ Жоффруа, издатели французскаго Меркурія и пр.), устрашенные плачевными слѣдствіями легкомыслія своихъ соотечественниковъ, принимаютъ крайнія мѣры, совершенно противоположныя первымъ т, е. выбравшись изъ одной пропасти, низвергаются въ другую; они теперь выхваляютъ блаженное состояніе невѣжества и скорыми шагами обратно отступаютъ къ четырнадцатому вѣку. Южная Германія и всѣ итальянскія государства, по долгу зависимости отъ Франціи и соображаясь съ модою лицемѣрной набожности, господствующей при дворѣ Наполеоновомъ, шествуютъ по слѣдамъ своей путеводительницы. Въ Испаніи пламенники святой инквизиціи истребляютъ творенія великихъ геніевъ, писанныя для безсмертія, для пользы и славы человѣческаго рода. Въ Австріи запрещенъ ввоза, всѣхъ иностранныхъ сочиненій. Въ то время, когда въ южной Европѣ воздвигаютъ алтари невѣжеству, въ любезномъ отечествѣ нашемъ законы всячески ободряютъ успѣхи просвѣщенія, охраняя вѣру, святость власти, нравственность и личную честь гражданина. И кто не чувствуетъ, сколь драгоцѣнны сіи залога благоденствія общественнаго и частнаго? Какой здравомыслящій гражданинъ предпочтетъ имъ произведеніе ума буйнаго и строптиваго, прикрашеннаго ложнымъ блескомъ мнимаго краснорѣчія, мгновенно исчезающимъ при свѣтильникѣ здравой логики"?

"Никогда не были взяты мѣры лучшія и надежнѣйшія для успѣховъ народнаго просвѣщенія; никогда правительство столько не пеклось о томъ, чтобы волю свою сдѣлать извѣстною всѣмъ гражданамъ. "Цензура въ запрещеніи печатанія или пропуска книгъ руководствуется благоразумнымъ снисхожденіемъ, удаляясь всякаго пристрастнаго толкованія сочиненію или мѣстъ въ оныхъ, которыя но какимъ либо мнимымъ причинамъ кажутся подлежащими запрещенію. Когда мѣсто, подверженное сомнѣнію, имѣетъ двоякій смыслъ, въ такомъ случаѣ лучше истолковать-оное выгоднѣйшимъ для сочинителя образомъ, нежели его преслѣдовать". Какое поощреніе для зрѣющаго таланта! какая твердая подпора для писателя опытнаго, который предпринимаетъ подвигъ отважный и многотрудный! Екатерина Великая начертала вѣрное средство осчастливить людей. Если хотите сдѣлать народъ благополучнымъ, говоритъ безсмертная законодательница къ органамъ народа, распространите просвѣщеніе въ государствѣ. Человѣколюбивый Александръ, довершающій великія предпріятія своей прародительницы, желаетъ и требуетъ, чтобы скромное и благоразумное изслѣдованіе всякой истины, относящейся до вѣры человѣчества, гражданскаго состоянія, законоположенія, управленія государственнаго или какой бы то ни было отрасли правленія "не только не подлежало и самой умѣренной строгости цензуры, но пользовалось бы совершенною свободою тисненія, возвышающей успѣхи просвѣщенія". Если всѣ члены общества будутъ исполнять съ такою правотою и ревностью священный долгъ свой, съ какою мудростью августѣйшій обладатель сѣвера предписываетъ спасительныя средства для истиннаго счастія своего народа; то еще нѣсколько лѣтъ -- и поле россійской словесности обогатится памятниками изящнаго вкуса и учености". (См. Вѣстн. Евр. 1805 г. No 3).

На этой благоразумной серединѣ примирялись всѣ; кто не желалъ дерзостей и буйства печати, "осуждалъ" умы буйные и строптивые", но вмѣстѣ съ тѣмъ находилъ вредными крайнія репресивныя мѣры, отодвигающія общество "къ четырнадцатому столѣтію".

Теперь посмотримъ, какъ развивалась журналистика въ указанныхъ ей цензурныхъ рамкахъ.


А. Пятковскій.


"Дѣло", No 2, 1868