# Старый механик

Андрей Платонович Платонов

## Андрей Платонов. Старый механик


Он возвратился домой, к своей жене, серьезный и печальный. Он был в поездке, в пурге и на морозе, почти сутки, но усталости не чувствовал, потому что всю жизнь привык работать. Жена ничего сначала не спросила у мужа; она подала ему таз с теплой водой для умывания и полотенце, а потом вынула из печки горячие щи и поставила самовар, готовя мужу ужин и чай.

За ужином они сидели молча. Муж медленно ел щи и отогревался, но на лицо по-прежнему был угрюмым.

-- Ты что это, Петр Савельич? -- тихо спросила его жена. -- Иль случилось что с ним, боль и поломка какая?

-- У него палец греется... -- сказал Петр Савельич.

-- Который палец? -- в тревоге спросила жена. -- В позапрошлую зиму он тоже грелся -- тот или прочий какой?

-- Другой, -- ответил Петр Савельич. -- На третьем колесе у левой машины. Всю поездку мучился, боялся, что в кривошипе получилась слабизна и палец проворачивается на ходу. Мало ли что может быть!

-- А может, Петр Савельич, у тебя там на дышлах либо в шатуне масло сорное! -- сказала жена. -- Ты бы заставил помощника профильтровать масло иль сам бы попробовал. Я тебе в другой раз чистую тряпочку дам. А этак-то куда ж оно годится, ты мне всю машину искалечишь, а чего тогда с тебя взять?

Петр Савельич положил деревянную ложку на хлеб и вытер усы большой старой рабочей рукой.

-- Плохое масло я, Анна Гавриловна, не допущу. Плохое я сам лучше с кашей съем, а в машину всегда даю масло чистое и обильное -- зря говорить нечего!

-- А палец-то ведь греется! -- упрекнула Анна Гавриловна. -- Глядишь, он погреется, погреется, а потом и отвалится, вот и станет машина калекой!

-- Пока я жив буду, пока я механик, Анна Гавриловна, у меня ничего не отвалится -- ни в ходу, ни в покое.

-- Да ну уж -- ничего у тебя не отвалится! -- осерчала Анна Гавриловна. -- Покуда со мной живешь, у тебя и не валится ничего, потуда ты и механик! А как начнешь дурить, как начнешь на разных вдов да баб бессемейных поглядывать, вот у тебя и повалится все... Прохоров-то, Иван Матвеевич, поехал намедни, а у него колесо с паровоза соскочило. А что ж! Не надо было за чужими женщинами бегать -- пусть хоть и помоложе они, да я ни одной из них ни в чем не уступлю, -- не надо было свою жену с двумя ребятами в деревню на полгода отправлять: иль повольничать захотелось? Вот и повольничал -- спасибо, что тормозами вовремя состав ухватил, а то бы сколько оставил сирот, -- ведь пассажирский вел, двадцать седьмой номер -- бис... Ну, ешь уж щи, доедай начисто, а то прокиснут и жалко в помойку выливать...

Петр Савельич вздохнул и доел щи.

-- Колеса с паровозных осей не соскакивают, Анна Гавриловна, -- сказал механик жене. -- Это заблуждение. У Ивана Матвеевича бандаж на ходу ослаб. А бандаж, Анна Гавриловна, это не целое колесо, отнюдь нет. Иван Матвеевич тут ни при чем: машина вышла из капитального ремонта, и бандаж в ремонте насадили недостаточно.

-- А у тебя бы он тоже соскочил? -- попытала Анна Гавриловна.

Петр Савельич подумал и решил:

-- У меня нет, у меня едва ли! Я бы учуял дефект.

-- Ну и вот, а я про что же говорю! -- с довольством подтвердила Анна Гавриловна.

-- Что вот? -- терпеливо удивился Петр Савельич. -- Мне шестьдесят два года осенью сровнялось, а тебе пятьдесят четыре, а ты мне "вот" говоришь!

-- С вами, мужиками, на старости лет только и случаются такие дела! -- объяснила Анна Гавриловна. -- Молодые-то теперь поумнели: женятся спозаранку и живут себе, детей да славу и почет наживают. А иной старик все по сторонам озирается, торопится: чего бы ему еще ухватить, что ему не досталось, чего бы ему не упустить, а то могила-то близка ведь!.. Помнишь Сеньку Беспалого: он беспризорную девчонку на квартиру привел...

-- Помню, -- произнес Петр Савельич. -- Жизнь не бедное дело, в ней все случается... Стели мне постель, я хоть спать и не буду, а так полежу.

Анна Гавриловна начала стелить кровать мужу и себе.

-- Уснешь небось, -- говорила она, нянчая подушки, чтоб они стали пышными и покойными для сна. -- Чего тебе не спать: должно, все тело затомилось на такой работе-то. Шутка сказать, а ведь ты у меня, Петр Савельич, механик! Ляжешь вот тут -- и уснешь. Перина у нас мягкая, одеяло теплое, в комнате тихо, -- чего тебе нужно-то!

-- Ничего мне не нужно, Анна Гавриловна, -- кротко сказал механик. -- Я думаю, что палец в машине болит... А сейчас ночь, темно, мой напарник тяжеловесный состав ведет -- думает ли он там чего или просто глядит вперед, как сыч!

Анна Гавриловна постелила кровать и тоже загоревала было, но скоро отошла от горя.

-- А ты не вдавайся в тоску, Петр Савельич, может быть, ничего и не случится. Он, палец тот, сначала погреется, а потом приработается -- греться перестанет: железо тоже свыкается друг с другом -- и терпит...

-- Да какое там железо тебе! -- негодующе выразился Петр Савельич. -- Тридцать лет с механиком живешь, а все малограмотная, как кочегар в банной котельной...

Анна Гавриловна здесь промолчала; она понимала, когда надо уважать своего мужа и когда наставлять его.

Они легли спать и лежали молча. Петр Савельич слушал -- не усиливается ли ветер на дворе, не начинается ли снова пурга, которая недавно улеглась; но в мире пока что было мирно и спокойно. Медленно шли стенные часы над кроватью, грустный сумрак ночи протекал за окном навстречу далекому утру, и стояла тишина времени.

Семья Петра Савельича была небольшая: она состояла из него самого, его жены и паровоза серии "Э", на котором работал Петр Савельич. Детей у них долго не было: родился давно один сын, но он пожил недолго и умер от детской болезни, а больше никто у них не рожался. И теперь даже младенческий образ сына уже стушеван был в памяти родителей: время, как мрак, покрыло его и удалило в свое забвение... Умерший сын точно ослабел и отстал где-то от своих родителей и навсегда потерялся в земле. Слабый голос умершего еще звучал иногда в душевном воспоминании отца, но голос тот был уже еле слышен и не трогал болью сердце Петра Савельича; лишь в сновидении, очень редко, образ умершего сына, жалкий и смутный, но живой, близко виделся отцу, и тогда отец кричал по сыну и звал его к себе из могилы; однако это длилось одно небольшое мгновение, потому что механик сразу же просыпался, чтобы не умереть от горя во сне.

Петр Савельич прислушался. Ночь шла тихо, но где-то в сенях или на дворе осторожно треснула древесина, сжимаемая морозом. Снаружи, наверно, сейчас холод сгущал ночную изморозь, и видимость ухудшалась, -- интересно, но трудно было в эту пору вести машину с тяжеловесным составом на тендерном крюке. У напарника Петра Савельича помощником работал молодой человек, просто юноша, по имени Кондрат. Сколько ему могло быть лет? Лет, должно быть, девятнадцать, двадцать. Столько же, пожалуй, что и сыну Петра Савельича и Анны Гавриловны, если бы он жил на свете.

Петр Савельич привстал на постели; тревожное предчувствие, еще прежде ясной мысли, обеспокоило его сердце. Он укрыл жену одеялом, чтоб она не проснулась, сошел с кровати и начал одеваться. Но Анна Гавриловна уже проснулась, как только Петр Савельич чуть пошевелился; она привыкла следить за мужем и тихо думала о нем все дни и ночи, чутко ощущая еле слышный запах машины от его волос и одежды, когда муж был дома, и воображая его про себя, когда он находился в поездке.

-- Куда тебя домовой несет? -- спросила Анна Гавриловна. -- Метель утихла, палец в машине притерпится, -- чего тебе там за всех стараться? Там без тебя есть народ!

-- Народ там есть, Анна Гавриловна, а меня там нет, -- с терпением сказал Петр Савельич. -- А без меня народ неполный!

-- Да то как же! -- рассердилась Анна Гавриловна. -- Без тебя ведь весь свет пустой! А завтра, что ж, ты не спавши, значит, в рейс поедешь? Ну что ж, поезжай не спавши, -- может, в хвост другому составу наедешь, либо весь паровоз на куски изувечишь, -- тебя в тюрьму посадят, а я с тоски помру... Вот оно сразу все и кончится!

-- Будет тебе свои нервы портить, -- произнес Петр Савельич. -- Там помощником нынче Кондрат поехал, малый молодой, просто еще юноша, и скоро им в обратный конец ехать...

-- Ну и что тебе Кондрат, малый молодой? -- спросила Анна Гавриловна.

-- А то, -- сказал Петр Савельич, снарядившись в дорогу, -- а то, что им в обратный конец четыре затяжных подъема надо одолеть. Там нужно силу тяги держать точно по котлу, чтоб сколько ты ни ехал, сколько ни тянул, а у тебя все в котле и давление пара не падает, и уровень воды особо не понижается, -- вот как надо котел содержать, понятно тебе стало?

-- А чего ж тут и понимать-то? -- сказала Анна Гавриловна. -- Машина должна идти неугомонно, а пар упустишь, то она запыхается и станет...

-- Ну вот, вроде верно, только неправильно: чем ей пыхать-то? -- ответил Петр Савельич. -- А Кондрат котел по тяге не удержит. Машину он любит, но знает в ней далеко не все. Да одну машину -- это знать мало. Надо видеть всю целую природу -- и погоду, и что у тебя на рельсах: мороз или жарко, и подъемы надо знать наизусть, и машина как себя чувствует сегодня...

-- Пусть уж они без тебя там знают! -- сообщила Анна Гавриловна. -- Только нагрел постель, а уж вылез! Окоченеешь наружи!

-- Я у котла согреюсь, -- пообещал механик. -- Скоро рабочий поезд пойдет, я на нем и встречу свою машину на четвертом разъезде: там подъем такой, что станешь врастяжку и состав порвешь...

-- Ты хоть еды-то возьми с собой, шут непокойный! -- попросила жена.

-- Я в буфете на вокзале пожую, -- ответил Петр Савельич. -- Ты спи себе в тепле и покое.

-- С вами уснешь! -- сказала Анна Гавриловна. -- Как же, даете вы покой, старые черти...

Но Петр Савельич уже гремел щеколдой в сенях, уходя в зимнюю ночь; он не обижался на жену.

Возвратился домой Петр Савельич не скоро -- к вечеру следующего дня. Он пришел вместе с Кондратом, молодым стесняющимся человеком, помощником машиниста.

Анна Гавриловна только поглядела своими знающими и чувствующими глазами на пришедших, но ничего не сказала и молча стала собирать им еду на стол.

-- Мойтесь, чумазые работнички! -- пригласила она затем. -- Вам бы и есть-то давать не надо: по вас вижу -- поломали вы машину... Всё тяжеловесы они возят и носятся как бешеные, аж рельсы воют. Водили бы потише, полегче, и паровозы бы у вас здоровые были, как упитанные толстые дети! А то ишь -- большой клапан придумали! Я вам дам большой!

Петр Савельич и Кондрат оставили речь женщины без ответа. Им нечего было отвечать человеку, чуждому механике. Они помылись и сели за стол, угрюмые и безмолвные. Кондрат ел робко и мало, чувствуя себя в гостях. Петр же Савельич, наоборот, кушал достаточно хорошо и обильно.

-- Ешь больше! -- говорил он Кондрату. -- От пищи горе скорее пройдет, в пище есть своя добрая душа, и когда съешь ее, она в нас очутится...

-- Я ем, Петр Савельич, -- произнес Кондрат.

-- Ешь, -- приглашал механик. -- Потом спать ляжешь... Анна Гавриловна, постели сыну постель!

Анна Гавриловна вначале обомлела и не могла даже ничего высказать разумного, но потом опомнилась.

-- Который сын? -- спросила она.

-- Кондрат, -- указал Петр Савельич. -- Мы бездетные, а он без отца, без матери живет. Вот мы и квиты будем, он наш будет, а мы его -- и всё!.. Стели ему постель на диване и помалкивай!

Анна Гавриловна стала стелить постель Кондрату, но она не помалкивала, а шептала слова про себя: "Паровоз сломал, теперь малого в сыновья привел, -- ему только и дела, старому, что заботу мне выдумывать!"

Однако Петр Савельич расслышал эти размышления жены.

-- Раз навсегда я тебе говорю -- замолчи! -- сказал Петр Савельич. -- Вот тебе Кондрат -- люби его и действуй дальше по моей инструкции, пока не привыкнешь!

Кондрат сидел в грустном смущении и молчал.

-- А паровоз наш где? -- спросила Анна Гавриловна. Старый механик покряхтел в тягостном чувстве.

-- Машина в ремонт пошла! -- ответил машинист. -- Болящий палец ей вывернули, в топке связи потекли, и песку в песочнице не оказалось... Весь состав встал врастяжку на подъеме, его начали рвать вперед эти двое -- Кондрат и его механик, и у них вышло происшествие, а тяги не получилось...

-- Вот тебе раз! -- воскликнула Анна Гавриловна. -- Вот так сын Кондрат!

-- Как же ты пальца-то не услыхал! -- угрожающе сказал Кондрату Петр Савельич. -- Ведь он стонал и кричал перед тем, как ему провернуться в гнезде!

-- Форсировка большая была, -- ответил Кондрат, -- машину вели с полным дутьем -- гулко было, ничего не слыхать...

-- Ах, так! -- произнес Петр Савельич. -- Так тогда надо было увидеть звук, если его слышать нельзя... Ну ладно, будешь сыном, я тебя научу. А так вы нам все машины покалечите!

Анна Гавриловна поняла своего мужа. Она отвернула одеяло, положенное на диване для Кондрата, и подстелила туда пододеяльник, а подушку сбила в руках для мягкости: пусть Кондрат спит удобно и нежно, если надо его считать сыном, а сердце затем само привыкнет его любить.

Когда Кондрат улегся и засопел в глубоком сне, Петр Савельич и Анна Гавриловна долго стояли над спящим Кондратом, рассматривая его юное, утомленное и доверчивое лицо, открытый рот и закрытые, запавшие глаза.

-- А ты паровоз любила, -- огорченно произнес старый машинист, -- и меня иногда вдобавок, а надо было вот его.

Старая жена машиниста думала и молчала без ответа.

-- Когда я увидел, что машина у них совсем изуродовалась и заболела, -- говорил и советовался с женой Петр Савельич, -- я поругал машиниста, а Кондрату хотел уши нарвать, но потом передумал -- пусть, думаю, живет, я его усыновлю и воспитаю, чтоб из него большой механик вышел впоследствии лет...

-- Будет нас слушаться, так и механик из него выйдет! -- согласилась Анна Гавриловна.

-- Это ты в точности подумала, Анна Гавриловна, -- сообщил свое мнение механик. -- А ты вот что, ты поговорила и хватит тебе, ты поставь сейчас тесто, а завтра утром оладьев для Кондрата испечешь. Его надо хорошо питать!

-- А я хотела бы блинцов напечь, Петр Савельич, -- возразила жена. -- Они легче для моего желудка.

Старый механик не стал здесь спорить со своей женой. Он допускал самостоятельность ее суждения.


## Примечания


Впервые: Тридцать дней. 1940. No 11--12; Гудок. 1945. 30 сент.; под названием "Жена машиниста" (в сокращении).