# Дед-солдат

Андрей Платонович Платонов

## Андрей Платонов. Дед-солдат


Дед долго жил на свете и так привык жить, что забыл о смерти и никогда не собирался помирать. Все его дети и родные давно померли, остался один последний внук, девятилетний сирота Алеша.

-- Дедушка, ты живешь? -- спрашивал Алеша и смотрел на деда с удивлением, точно он не был уверен, что все это есть взаправду -- и он сам и дед.

-- Живу, -- медленно говорил дед. -- Жить, Алеша, сроду не отвыкнешь. Да мне жалиться не на что, -- только смерть, должно быть, просчитала меня: всех до малости сосчитала, а на меня одного ошиблась. Я мимо счета прошел, так и остался теперь жить навеки, вам, малолетним, на помощь...

Алеша глядел на деда, старого, согнутого, волосатого, но живого; у деда уж и волосы на голове и в бороде из белых стали бурыми, и глаза его были пустого цвета, как вода, а он все жил.

-- И я живу, -- задумчиво произносил Алеша. -- Давай обед готовить, а то есть пора. Ты ведь жил долго, ты ел много, а я мало.

Дед со внуком жили в курене на большом колхозном огороде. Дед сторожил овощи, ухаживал за рассадой, следил за погодой, измерял и записывал, сколько было дождя и вёдра, а внук был при нем и учился у деда жизни и работе.

Наевшись кулешу с луком и салом, дед, как обыкновенно, положил еще к себе в карман штанов краюшку хлеба в запас и пошел с Алешей на пруд, куда спускалась огородная земля.

-- Пойдем, мне надобно тело плотины поглядеть, -- говорил дед, и они шли к плотине. Плотину эту из глины и земли сложила полвека назад крестьянская артель, в которой работал еще отец деда и сам дед. Плотина стояла в сохранности до сей поры; она пережила и великие ливни и нагорные потоки вешних вод, но бури ее не развеяли и воды не размыли, потому что плотину строили умелые крестьянские руки, привыкшие к земле и любящие ее.

Дед и Алеша остановились на гребне плотины, над лоном смирной воды, в которой отражалось сейчас летнее теплое небо вместе с плывущими по нему облаками и пролетающими птицами.

Дед медленно осмотрел всю природу по всей округе и вздохнул:

-- Привык я тут.

-- А зачем ты привык? -- спросил его Алеша.

Дед помолчал немного.

-- Жить привык... Ишь ты, как у нас тут. Сверху небо, -- снизу земля, а мы, стало быть, в промежутке -- и там и тут.

Алеша присел на корточки у самого уреза воды, доходившей почти до гребня плотины; недавно прошли густые дожди, и пруд наполнился доверху. В синей глубине озера росла подводная трава, и ослабевшее в воде, тихое солнце, как луна, освещало там неподвижные стебли темных и худых былинок.

-- Ей там скучно живется, -- решил Алеша о подводной траве.

Он вспомнил, что все живущее под водой называется подводным царством. Об этом он слышал, как читали вслух из книги в избе-читальне. И Алеша решил стать самым главным в подводном царстве ихнего пруда и считать все это царство своим, чтобы всем былинкам в воде и каждому, кто там живет и шевелится, не было больше скучно.

-- Я теперь буду главный у вас, -- сказал Алеша вслух над водой. -- Вы подводное царство, а я у вас председатель сельсовета. Потом я вырасту, заработаю трудодни и куплю велосипед...

Председатель сельсовета в Алешиной деревне имел велосипед, он крутил его ногами в брезентовых сапогах и ездил, куда надо по делам. Алеша тоже подумал, что ему нужно иметь велосипед, чтобы ездить по делам подводных рыб, былинок и пауков, а то без него им плохо будет.

Затем дед позвал Алешу к себе, и они сели вдвоем на сухом откосе плотины, откуда далеко были видны небо, земля и вся природа.

-- Что там? -- спросил дед, задремавший на земле после кулеша.

-- Ничего нету, -- сказал Алеша. -- На небе белое облако, на земле сидит один воробей; он, должно быть, тоже старичок.

-- Пусть так будет, -- произнес дед. -- Я думал -- там другое что... У нас в турецкую кампанию знаешь что было...

Дед засопел и уснул, а потом вдруг сказал среди сна:

-- У нас в турецкую кампанию, стою я однова на посту...

Дед умолк, он теперь спал. Алеша согнал муху с его лица и спросил у деда:

-- Турецкая... Ты всегда говоришь -- турецкая. Какая теперь турецкая?

-- Ого-го-го! -- захохотал дед во сне. -- Турецкая кампания ты знаешь что...

-- А где турецкая, ее нету, -- произнес Алеша.

-- Теперь нету, -- согласился дед. -- Теперь кампания воздушная, ерманская, шпионская, подводная, загробная, для человека никуда не годная... Они думают сделать нам трынчик, чтоб мы хряпнули, но мы им сами дадим поперек.

Дед сказал и уснул. Алеша тоже сморился и закрыл глаза. И в дремоте ему стало хорошо -- оттого, что у него теперь есть свое подводное царство, где живут сейчас травяные былинки и маленькие, умные пауки и головастики, где ползают добрые черви и плавают тихие рыбы карпы, -- и все это теперь принадлежит Алеше и он должен постоянно думать о своем подводном царстве и беречь его; он ведь один теперь там главный председатель сельсовета, и если его не будет, то все там умрут.

Очнувшись, Алеша увидел, что времени до вечера еще много, что шел еще долгий летний день и по-прежнему светило над ним теплое небо, пахнущее рожью и цветами, а дед спал и дышал во сне. Он лежал на сухом откосе плотины, в своей любимой траве-лебеде; далее плотина спускалась вниз, в широкую балку, и там на низкой глинистой земле росли лопухи, репейники и жесткие, сухие кустарники. Там никого никогда не было, и только одни зеленые толстые мухи и осы скучно жужжали.

Алеша вынул из штанов у деда краюшку хлеба, раскрошил ее и посеял с плотины хлебные крошки в воду.

-- Кормитесь, -- сказал он подводному царству. -- Теперь я у вас кормилец и председатель, а вы рожайтесь и живите. И я у вас буду считаться отцом, чтоб вы не были как сироты, -- произнес Алеша вдобавок.

Рыбы карпы вышли к поверхности воды и стали обжевывать более крупные комочки хлеба, а мелкие они сглатывали сразу. Алеша смотрел с утешением на это питание рыб и думал обо всем пруде как о своем государстве.

Покормив жителей своего государства, Алеша отправился по берегу, чтобы оглядеть весь пруд и проведать лягушек и жаб на мелком месте.

А дед один остался спать на земле; но вскоре он отчего-то проснулся -- не то в воздухе прошумело что-то и разбудило его, не то он выспался сам по себе. Он сел в недоумении и поцарапал большим ногтем грунт в теле плотины.

-- Ишь ты, -- обрадовался дед, -- костяная стала, полвека стоит. И еще век простоит. Да ведь народ ее строил и мы с отцом -- никто другой: оттого и прочно. Народ, он всегда норовит навек все сделать и смерть обсчитать, -- так у него и выходит.

Дед поглядел вниз по заросшей балке -- в лопухи и кустарники. Там стояло теперь постороннее темное тело -- большое и горячее, так что даже при свете солнца видно было, как из него выходил в воздух дрожащий жар.

-- Уморилась, видать, машина, -- сказал дед. -- В турецкую кампанию у нас пот шел из-под казенной рубашки, а тут жар из железа... Вон война какая теперь стала. Да что ж, время идет, люди умнеют, харчи дорожают... Наши, что ль, это прибыли аль чужие?..

Дед пошел к прибывшему железному танку, чтобы глянуть, кто там есть внутри его. Алеша был далеко на берегу; он не видел, как из сухого устья балки к плотине вышел танк.

Возле большой машины, окрашенной в земляной цвет, сидел чуждый человек в ненашей одежде и ел из горсти сухарь, сберегая каждую крошку. Чужой солдат был грязен и слабосилен на вид; он скучно посмотрел на деда и сказал:

-- Лапша!

-- Лапши хочешь? -- спросил дед. -- Лапша у нас есть.

Дед подумал: "Сейчас, что ль, пополам его перешибить иль подождать?" -- и подошел близко к немцу.

-- Щи с капустой и каша с маслом! -- сказал дед.

-- Зуп, говядина! -- сказал немец.

-- И это можно! -- ответил дед. -- А сколько порций нужно? Там у тебя кто? -- дед указал немцу на горячую машину, из которой что-то капало и шипело потихоньку.

Немец встал; на боку у него висел револьвер. "Ишь ты, -- заметил дед, -- считается с нами -- порожняком боится ходить". Немец постучал в железо кулаком и сказал туда свои слова. Оттуда ему ответили два голоса -- невнятно, как во сне. "Два, -- решил дед, -- считай, что четыре, этот пятый: меньше не должно быть -- машина дюже грузна, меньше пятерых с ней не управятся. У нас в турецкую кампанию как штык, так человек, а тут враз не поймешь -- сколько их в этой железной коробке. Пять да машина шестая, а я один. Ну что ж, справлюсь, помирать сейчас все равно некогда".

Немец вынул револьвер, ткнул деда в спину дулом и опять сказал:

-- Лапша, зуп, говядина!

-- Ты не тычь, я сам русский солдат! -- осерчал дед. -- И не поминай про лапшу по дважды -- я с однова разу угощать умею!

Дед пошел, за ним шагал враг с револьвером в руке. "Дожился, -- думал дед в огорчении. -- По своей земле как чужой иду, родился от матери, а помру от немца!" Он обернулся к неприятелю:

-- Когда народ-то убивать начнете -- сразу иль потом, поевши?

-- Лапша, лапша, говядина, -- говорил немец и торопил старика.

-- Ага, поевши, -- догадался старый дед. Они взошли на плотину.

-- Эту землю мы всем народом сложили, -- указал дед немцу. -- И я тут с отцом силу клал. А теперь, видал, прелесть какая стала -- природа, озеро, рыба, воздух легкий, и народ окрест кормится. Уж полвека тут так стало, а была пустошь, овраг, ничего не было...

Немец сумрачно поглядел на прохладное озеро, сиявшее на солнце, ему было все равно -- хорошо тут или худо, он хотел поскорее наесться лапши.

Алеша увидел с берега пруда, что его деда чужой человек повел убивать, и побежал им вослед. Он бежал и чувствовал свое сердце, бившееся вслух от своей силы и от близости страшного врага.

-- Дедушка, дедушка! -- закричал Алеша. -- Ты его не бойся, я тут. Это неприятель.

Дед обернулся на внука:

-- Какой он неприятель? Он фашист Ай-Гитлер! Неприятели раньше были, они были в крымскую, в турецкую кампанию... А это просто так себе, одна гадюка...

-- А ты убей его! -- сказал Алеша.

-- Обожди, не спеши, -- ответил дед. -- Война -- это ум, а не уличная драка.

В курене дед достал котелок с остатком кулеша, отрезал ломоть хлеба и вытер деревянную ложку пучком травы.

Фашист сел у входа в курень на овчину деда, положил револьвер возле себя и протянул руку за ложкой.

-- Потерпишь! -- упредил его дед. -- Вы за что ж на нас осерчали-то, к чему войной пошли?

Немец сказал что-то, поднял револьвер и наставил его на деда.

-- Эк ты дурной, неученый какой, -- произнес дед. -- Меня сама смерть не берет, а ты взять хочешь.

Своей сухой, костяной крестьянской рукой дед враз ударил немца поперек его руки, в которой тот держал револьвер, и немец уронил оружие. Затем дед припал к врагу, обхватил его и прижал его навзничь к земле. Немец сначала притих под дедом, а потом жалобно забормотал.

-- Сам теперь видишь, что я привычней тебя ко всякой работе, -- сказал дед и, оставив немца лежачим, поднял револьвер и положил его себе в штаны.

Алеша стоял возле куреня; он только что хотел тоже броситься на неприятеля, на помощь деду, но не успел -- дед один управился.

-- Дедушка, я тоже хочу дать ему! -- сказал Алеша.

-- Теперь уж нельзя, -- ответил дед, -- теперь он пленный человек.

Дед подал деревянную ложку пленному врагу и поднес к нему поближе котелок с кулешом.

Смирившийся пленник подвинул к себе котелок и стал есть из него полной ложкой, поглядывая в долгое русское поле задумавшимися глазами...

Дед достал из куреня железную тяпку и дал ее Алеше.

-- Ступай на плотину, -- приказал он, -- и продолби в ней бороздку, чтоб вода поперек пошла.

-- А зачем? -- спросил Алеша.

-- Там увидишь -- зачем.

-- А плотина твердая, она закостенела вся, -- ты сам говорил, она полвека стоит, об нее тяпка согнется.

-- Иди долби, тебе говорят, -- осерчал дед. -- Пускай она хоть железная будет, а ты ее все равно продолби, а вода ее сама вослед тебе порушит и пойдет потопом.

Алеша положил тяпку на плечо и пошел, решив, что он теперь на войне красноармеец, а дед -- командир.

С плотины он увидел угрюмую чужую машину, стоявшую в зарослях сухой балки, и догадался, зачем надо раздолбить в плотине протоку.

-- Мы их смоем потопом! -- обрадовался Алеша и начал долбить тяпкой тяжелую, застарелую землю.

Он работал и думал, что скоро вся вода уйдет вон и помрут все жители его подводного милого царства. Ему было жалко рыб, лягушек и траву, но они вместе с водой бросятся на врагов всех людей -- фашистов.

-- Красная Армия лучше всего -- она лучше подводного царства, -- сказал Алеша, разрушая тяпкой землю плотины. -- Она не боится ни смерти, ни фашистов, ничего. И вы не бойтесь, и я тоже не боюсь, тогда мы будем жить! Мы после войны все вместе опять соберемся...

Из немецкого танка на плотину смотрела немая короткая пушка.

Время шло на вечер, но жара, скопившаяся за долгий день, устоялась на земле и жгла тело под жалящий зуд толстых травяных мух.

Алеша работал скоро. Порушив грунт тяпкой, он выгребал его наружу руками и снова бил железом вглубь. Он измучился, но терпел свою муку потому, что на войне надо уметь терпеть все, даже смерть.

Добравшись до воды, Алеша перестал работать и подождал, что теперь будет. По узкой борозде, продолбленной им в слежавшемся грунте, из пруда пошел водяной ручей. И этот слабый ручей начал своей живой силой рушить землю дальше -- он уносил ее вон, резал плотину поперек все глубже и шире и превращался в поток, потому что ручей рождался из большого озера, и озеро все целиком стремилось войти в узкое его русло. Спокойная вода стала теперь яростной силой, и тихий пруд шумел в потоке.

Ручей все более расширялся, он обваливал землю на своих берегах и уносил ее прочь в мутной воде. Алеша пошел от страха к деду в курень. Но в курене деда не было; пленник тоже куда-то ушел или, может быть, одолел деда, а сам убежал.

Алеша видел из куреня воду в пруде, она помаленьку убывала и отходила от старого берега. Алеша томился в ожидании, затем, чтобы скорее прошло страшное время, он лег на дедовскую жаркую овчину и задремал в усталости.

Его разбудил выстрел из пушки. Алеша сразу опомнился и побежал к плотине.

Плотины уже не было; ее размыла вода, и пруд ушел. От плотины осталось лишь одно ее плечо, упиравшееся в материнскую землю. На этом возвышенном плече стоял дед с револьвером в руке и глядел вниз по балке, где раньше было сухое место. Сухую балку теперь занесло илом и сырой землей из пруда.

Из этого сырого, вязкого наноса была видна одна только башня немецкого танка с пушкой, а весь танк был погребен в жидком, слипшемся иле, осевшем из осохшего потопа воды.

Алеша схватил деда за рубаху и прижался к нему. Из башни показался человек; он собирался вылезти оттуда.

-- Там человека три-четыре, -- сказал дед. -- Уморились воевать и поснули, а одного за харчами послали. Им давно пора отдохнуть.

Дед поднял револьвер, навел его, как надо, и выстрелил в того человека, что выбирался из танка; человек замер и молча опустился обратно вниз, убитый.

-- А тот где, пленный неприятель, фашист Ай-Гитлер? -- спросил Алеша.

-- Некогда на войне с одним возиться, -- ответил дед. -- Того я старой вожжой связал и в овраг отнес. Пускай лежит до времени, пока хоть руки-то мои освободятся... Сбегай в Совет, пускай там красноармейцев кликнут, чтоб танк забрали, нам он годится. А я тут один хищника посторожу -- у них еще человека два-три в машине живыми остались...

Но Алеша загоревал:

-- Дедушка, а где же рыбы карпы и лягушки будут жить? Весь пруд на фашистов ушел.

Дед рассердился на внука:

-- Ты видишь -- у меня руки оружием заняты. Как управлюсь с врагами, так плотину всю сызнова сложу. Мы свое добро только на время рушили.

Дед поглядел в размытую прорву, где недавно стояла вековечная плотина, сложенная крестьянскими руками, и два раза моргнул, чтобы первая слеза осохла, а вторая не пошла.

Краткое пламя вырвалось из танковой пушки, и оттуда с железным мертвым звуком пролетел снаряд мимо деда и внука.

Снаряд сухо разорвался над пропастью умершего пруда, а дед и Алеша почувствовали удар холодного, тяжкого ветра, твердого, как грунт, но невидимого. Затем танк заворчал своей машиной из глубины схоронившей его илистой, тучной земли, пошевелился немного всем туловищем и утих.

-- Зря стараешься, -- произнес дед. -- Утопшие и закопанные сами не вылезают.

Алеша побежал огородами на деревню, а дед залег за плечом плотины и направил револьвер на башню танка: может быть, еще кто-нибудь оттуда появится.

Скоро, как и должно быть, оттуда медленно и осторожно начал подыматься человек. Дед нацелился и выстрелил в него из немецкого ручного оружия: лезь, дескать, назад в железный короб. Враг сразу провалился обратно.

-- Эх ты, лапша, зуп, говядина! -- произнес старик. -- Кого обсчитать хотели! Наш народ уже в который раз смерть обсчитывает и еще не раз ее обсчитает.


## Примечания


Впервые: Пионер. 1941. No 10; Красноармеец. 1942. No 18; Под небесами родины; Броня (под названием "Дед-матрос"); Рассказы о Родине.

Печатается по машинописи с авторской правкой (РГАЛИ, ф. 2124, оп. 1, ед. хр. 42).