# Девушка Роза

Андрей Платонович Платонов

## Андрей Платонов. Девушка Роза


В рославльской тюрьме, сожженной фашистами вместе с узниками, на стенах казематов еще можно прочитать краткие надписи погибших людей. "17 августа день именин. Сижу в одиночке, голодный, 200 граммов хлеба и 1 литр баланды, вот тебе и пир богатый. 1927 года рождения. Семенов". Другой узник добавил к этому еще одно слово, обозначившее судьбу Семенова: "Расстрелян". В соседнем каземате заключенный обращался к своей матери:

Не плачь, моя милая мама,

Не плачь, не рыдай, не грусти.

Одна ты пробудешь недолго

На этом ужасном пути...

Сижу за решеткой в темнице сырой,

И только лишь бог один знает --

К тебе мои мысли несутся волной,

И сердце слезой заливает.

Он не подписал своего имени. Оно ему было уже не нужно, потому что он терял жизнь и уходил от нас в вечное забвение.

В углу того же каземата была надпись, нацарапанная, должно быть, ногтем: "Здесь сидел Злов". Это была самая краткая и скромная повесть человека: жил на свете и томился некий Злов, потом его расстреляли на хозяйственном дворе в рославльской тюрьме, облили труп бензином и сожгли, чтобы ничего не осталось от человека, кроме горсти известкового пепла от его костей, который бесследно смешается с землей и исчезнет в безыменном почвенном прахе.

Возле надписи Злова были начертаны слова неизвестной Розы: "Мне хочется остаться жить. Жизнь -- это рай, а жить нельзя, я умру! Я Роза".

Она -- Роза. Имя ее было написано острием булавки или ногтем на темно-синей краске стены; от сырости и старости в окраске появились очертания таинственных стран и морей -- туманных стран свободы, в которые проникали отсюда своим воображением узники, всматриваясь в сумрак тюремной стены.

Кто же была эта узница Роза и где она теперь -- здесь ли, на хозяйственном дворе тюрьмы, упала она без дыхания или судьба вновь ее благословила жить на свободе русской земли и опять она с нами -- в раю жизни, как говорила о жизни сама Роза? И кто такой был Злов? Он ничего не сказал о себе и лишь отметился на тюремной стене, что жил такой на свете человек.

Следов существования Злова мы найти не сумели, но Роза и среди мучеников оказалась мученицей, поэтому судьба ее осталась в памяти у немногих спасшихся от гибели людей. Узники, которых выводили на двор для расстрела, утешали себя воспоминанием о Розе: она уже была однажды на расстреле, и после расстрела она пала на землю, но осталась живой; поверх ее тела положили трупы других павших людей, потом обложили мертвых соломой, облили бензином и предали умерших сожжению; Роза не была тогда мертва, две пули лишь неопасно повредили кожу на ее теле, и она, укрытая сверху мертвыми, не сотлела в огне, она убереглась и опамятовалась, а в сумрачное время ночи выбралась из-под мертвых и ушла на волю через развалины тюремной ограды, обрушенной авиабомбой. Но днем Розу опять взяли в городе фашисты и отвели в тюрьму. И она опять стала жить в заключении, вторично ожидая свою смерть.

Кто видел Розу, тот говорил, что она была красива собою и настолько хороша, словно ее нарочно выдумали тоскующие, грустные люди себе на радость и утешение. У Розы были тонкие, вьющиеся волосы темного цвета и большие младенческие серые глаза, освещенные изнутри доверчивой душой, а лицо у нее было милое, пухлое от тюрьмы и голода, но нежное и чистое. Сама же вся Роза была небольшая, однако крепкая, как мальчик, и умелая на руку, она могла шить платья и раньше работала электромонтером; только делать ей теперь нечего было, кроме как терпеть свою беду; ей сравнялось девятнадцать лет, и на вид она не казалась старше, потому что умела одолевать свое горе и не давала ему старить и калечить себя, -- она хотела жить.

Второй раз ждала Роза своей смерти в рославльской тюрьме, но не дождалась ее: немцы помиловали Розу, они поняли, что если убить человека один раз, то более с ним нечего делать и властвовать над ним уже нельзя; без господства же немцу жить неинтересно и невыгодно, ему нужно, чтоб человек существовал при нем, но существовал в полжизни, -- чтоб ум у человека стал глупостью, а сердце билось не от радости, а от робости -- из боязни умереть, когда велено жить.

Розу вызвали на допрос к следователю. Следователь был уверен, что она все знает о городе Рославле и о русской жизни, словно Роза была всею советской властью. Роза всего не знала, а что знала, про то сказать не могла. Она пила у следователя мюнхенское пиво, ела подогретые сосиски и надевала новое платье. Так называл свое угощение следователь, обращаясь к своим подручным, которых заключенные называли "мастерами того света". Для Розы приносили пивную бутылку, наполненную песком, и били ее этой бутылкой по груди и животу, чтобы в ней замерло навсегда ее будущее материнство; потом Розу стегали гибкими железными прутьями, обжигающими тело до костей, и когда у нее заходилось дыхание, а сознание уже дремало, тогда Розу "одевали в новое платье": ее туго пеленали жестким черным электрическим проводом, утопив его в мышцы и меж ребер, так что кровь и прохладная предсмертная влага выступала наружу из тела узницы; потом Розу уносили обратно в одиночку и там оставляли на цементном полу; она всех утомляла -- и следователя, и "мастеров того света".

Что же нужно было врагам делать дальше? Живая русская девчонка им не подчинялась; можно было бы ее мгновенно убить, но владеть мертвецами было бессмысленно.

Своею жизнью, равно и смертью, эта русская Роза подвергала сомнению и критике весь смысл войны, власти, господства и "новой организации" человечества. Такое волшебство не может быть терпимо -- разве бесцельно и напрасно легли в землю германские солдаты?

Немецкий военный следователь задумался в рославльской тюрьме. Над кем разрешено будет властвовать, когда германский народ останется жить в одиночестве на большом кладбище всех прочих народов?

Следователь утратил свое доброе деловое настроение и позвал к себе "скорого Ганса", прозванного скорым за мгновенную исполнительность. Иоганн Фохт прежде долго жил в Советском Союзе, он хорошо знал русский язык. Следователь велел "скорому Гансу" принести сначала водки, а затем спросил у него -- как надо организовать человека, чтобы он не жил, но и не умер.

-- Пустяк дело! -- сразу понял и ответил Ганс.

Следователь выпил, настроение его стало легким, и он велел Гансу сходить к Розе в камеру и проверить -- живая она или умерла.

Ганс сходил и вернулся. Он доложил, что Роза дышит, спит и во сне улыбается, и добавил свое мнение:

-- А смеяться ей не полагается!..

Следователь согласился, что смеяться Розе не полагается, жить ей тоже не надо, но убивать ее также вредно, потому что будет убыток в живой рабочей силе и мало будет назидания для остального населения. Следователь считал, что нужно бы из Розы сделать постоянный живой пример для устрашения населения, образец ужасной муки для всех непокорных; мертвые же не могут нести такой полезной службы, они вызывают лишь сочувствие живых и склоняют их к бесстрашию.

-- Полжизни ей надо дать! -- сказал "скорый Ганс". -- Я из нее полудурку сделаю...

-- Это что полудурка? -- спросил следователь.

-- Это я ее по темени, -- показал себе на голову Ганс, -- я ее по материнскому родничку надавлю рукой, а в руку возьму предметы по потребности.

-- Роза скончает жизнь, -- сказал следователь.

-- Отдышится, -- убедительно произнес "скорый Ганс", -- я ее умелой рукой, я ее до смерти не допущу...

"Он будет фюрер малого масштаба", -- подумал следователь о Гансе и велел ему действовать.

Наутро Розу выпустили из тюрьмы. Она вышла оттуда в нищем платье, обветшалом еще от первых, давних побоев, и босая, потому что башмаки ее пропали в тюремной кладовой... Была уже осень, но Роза не чувствовала осенней прохладной поры: она шла по Рославлю с блаженной робкой улыбкой на прекрасном открытом лице, но взор ее был смутный и равнодушный, и глаза ее сонно глядели на свет. Роза видела теперь все правильно, как и прежде, -- она видела землю, дома и людей; только она не понимала, что это означает, и сердце ее было сдавлено неподвижным страхом перед каждым явлением.

Иногда Роза чувствовала, что она видит долгий сон, и в слабом, неуверенном воспоминании представляла другой мир, где все было ей понятно и не страшно. А сейчас она из боязни улыбалась всем людям и предметам, томимая своим онемевшим рассудком. Ей захотелось проснуться, она сделала резкое движение, она побежала, но сновидение шло вместе с нею и окостеневший разум ее не пробудился.

Роза вошла в чужой дом. Там была в горнице старая женщина, молившаяся на икону богоматери.

-- А где Роза? -- спросила Роза, она смутно желала увидеть самое себя живой и здоровой, не помня теперь, кто она сама.

-- Какая тут тебе Роза? -- сердито сказала старая хозяйка.

-- Она Роза была, -- с беспомощной кротостью произнесла Роза.

Старуха поглядела на гостью.

-- Была, а теперь, стало быть, нету... У фашистов спроси твою Розу -- там всему народу счет ведут, чтоб меньше его было.

-- Ты сердитая, злая старуха! -- здраво сказала Роза. -- Роза живая была, а потом она в поле ушла и скоро уж вернется.

Старуха всмотрелась в нищую гостью и попросила ее:

-- А ну, сядь, посиди со мной, дочка.

Роза покорно осталась; старуха подошла к ней и опробовала одежду на Розе.

-- Эх ты, побирушка! -- сказала она и заплакала, имея свое, другое горе, а Роза ей только напомнила о нем. Старуха раздела Розу, отмыла ее от тюремной грязи и перевязала раны, а потом обрядила ее, как невесту, в свое старое девичье платье, обула ее в прюнелевые башмаки и накормила чем могла.

Роза ничему не обрадовалась и к вечеру ушла из дома доброй старухи. Она пошла к выходу из города Рославля, но не могла найти ему конца и без рассудка ходила по улицам.

Ночью патруль отвел Розу в комендатуру. В комендатуре осведомились о Розе и наутро освободили ее, сняв с нее красивое платье и прюнелевые башмаки; взамен же ей дали надеть ветошь, что была на одной арестованной. Дознаться, кто одел и обул Розу, в комендатуре не могли -- Роза была безответна.

На следующую ночь Розу опять привели в комендатуру. Теперь она была в пальто, с теплым платком на голове и посвежела лицом от воздуха и питания. В городе явно баловали и любили Розу оставшиеся люди, как героическую истину, привлекающую внимание к себе все обездоленные, павшие надеждой сердца.

Сама Роза об этом ничего не ведала, она хотела лишь уйти из города вдаль, в голубое небо, начинавшееся, как она видела, недалеко за городом. Там было чисто и просторно, там далеко видно, и та Роза, которую она с трудом и тоскою вспоминала, та Роза ходит в том краю, там она догонит ее, возьмет ее за руку, и та Роза уведет ее отсюда туда, где она была прежде, где у нее никогда не болела голова и не томилось сердце в разлуке с теми, кто есть на свете, но кого она сейчас забыла и не может узнать.

Роза просила прохожих увести ее в поле, она не помнила туда дорогу, но прохожие в ответ вели ее к себе, угощали, успокаивали и укладывали отдыхать. Роза слушалась всех, она исполняла просьбу каждого человека, а потом опять просила, чтоб ее проводили за руку в чистое поле, где просторно и далеко видно, как на небе.

Один маленький мальчик послушался Розы; он взял ее за руку и вывел в поле, на шоссейную дорогу. Далее Роза пошла одна. Дойдя до контрольного поста на дороге, где стояли двое немецких часовых, Роза остановилась возле них.

-- Скорый Ганс, ты опять меня убьешь? -- спросила Роза.

-- Полудурка! -- по-русски сказал один немец, а другой ударил ложем автомата Розу по спине.

Тогда Роза побежала от них прочь; она побежала в поле, заросшее бурьяном, и бежала долго. Немцы смотрели ей вслед и удивлялись, что так далеко ушла от них и все еще жива полудурка, -- там был заминированный плацдарм. Потом они увидели мгновенное сияние, свет гибели полудурки Розы.

1943


## Примечания


Впервые: Интернациональная литература. 1944. No 8 (на испанском языке); В сторону заката солнца.

Печатается по машинописи с авторской правкой (РГАЛИ, ф. 2124, оп. 1, ед. хр. 45, л. 30-- 37).

Первое название -- "Полудурка".

История узников лагеря и тюрьмы в городе Рославле сначала появляется в записной книжке писателя (см.: ЗК. С. 245-- 246). Рославль был освобожден 25 сентября 1943 года в ходе Смоленско-Рославльской операции. О злодеяниях оккупантов в древнем русском городе рассказывалось в очерках, появившихся в "Красной звезде" на второй день после освобождения города. Древний город был разрушен и опустошен; несколько тысяч жителей Рославля замучены насмерть; на стенах тюрем корреспонденты читали скорбные письма: "Мама, я тут спала и плакала. Прощай навеки, дорогая. Твоя Шура" (Габрилович Е., ВысокоостровскийЛ. В Рославле / /КрЗ. 1943.26 сент. С. 3). Платонов находился в освобожденных районах Смоленщины в начале октября 1943 года (см.: Антонова. С. 411,412). Тогда же им были сделаны записи о нечеловеческих страданиях узников концлагеря в Рославле:

"Тюрьма в Рославле. Сожжена. Обгоревшие кости и мясо, черепа. На хозяйственном дворе -- поджегшие. Расстреливали. Трупы обливали бензином и сжигали. Допрашивали с собаками" (ЗК. С. 245). После освобождения Рославля в городе начала работать Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков на территории Смоленской области (см.: О разрушении города Смоленска и злодеяниях, совершенных немецко-фашистскими захватчиками над советскими гражданами //КрЗ. 1943. 6 нояб. С. 3).

"Это житие, житие, незаметно стилизованное в духе флоберовских новелл, -- писала о рассказе рецензент книги "В сторону заката солнца" А. Рашковская. -- Платонов видит мученицу и не видит советскую девушку-героиню. Она погибает, по-видимому, от взрыва мины, но есть ощущение, что она взята на небо. < ...> Персонажи А. Платонова -- советские люди... но все они немножко Андреи Платоновы и Платоны Каратаевы и решены в плане высоких моральных абстракций" (Ленинград. 1946. No 3-- 4. С. 47).