# Корней Чуковский и футуристы

Вячеслав Павлович Полонский

Журнал "Новая жизнь", No 1 / 1914 г.

"В последнем альманахе "Шиповника" напечатана нашумевшая статья Корнея Чуковского о футуристах. За статьей следует "Хрестоматия футуристической литературы". Открывается она курьезом... ."

## Вячеслав Полонский. Корней Чуковский и футуристы


В последнем альманахе "Шиповника" напечатана нашумевшая статья Корнея Чуковского о футуристах. За статьей следует "Хрестоматия футуристической литературы". Открывается она курьезом...

"В эту хрестоматию избранных творений русских поэтов-футуристов я, естественно, не включаю того, что вызвано единственной целью эпатировать буржуа, ошарашить, ошеломить обывателя, ибо, сколь эта цель ни почтенна, она ведь искусству чужда".

Так начинает свою хрестоматию составитель и вслед за этими словами, позабыв их, старательно приводит образцы именно этой самой ошеломительной "литературы"; первая глава хрестоматии озаглавлена кратко: "Эпатируйте буржуа!".

Это забавно, но знаменательно. Иначе и быть не могло: попробуйте, в самом деле, исключить из хрестоматии эти "совершенно чуждые искусству" "образцы" -- и от нее ничего не останется. Таково наше мнение. Но не таково мнение К. И. Чуковского. Всего лишь незначительную, весьма малую часть этой литературы выносит он за пределы искусства. Остальное принимается им всерьез и следующее, напр., стихотворение одного московского футуриста, которое читается слева направо и справа налево --

Кони, топот, инок,

Но не речь, а черен он,

Идем молод, долом меди

Чин зван, мечем навзничь -- и т. д.

причисляется им, очевидно, к подлинному искусству, хотя в то же время Чуковский называет это произведение (вслед за самим автором) сущим вздором. Неизвестные нам побуждения заставляют критика пойти еще дальше и взять на себя крайне неблагодарную роль -- скажем его словами -- "адвоката безнадежного вздора". Дальше -- больше. Из адвоката Чуковский превращается в апологета, вручает Виктору Хлебникову патент на почетное звание виртуоза "заумного наречия; уверяет, наконец, будто этому самому Хлебникову "несомненно дано острое чувство эмоциональной сущности слова" -- и глупый-преглупый словесный переплет его --

Я смеярышня смехочеств

Смехи стелинно беру,

Нераскаянных хохочеств

Кинь злооку глубирю... и т. д.

он называет шедевром. Шедевр этот приводит его в восхищение, а когда Хлебников продолжает: "пусть гопочичь, пусть хохотчичь, -- Гопо гоп гопопей" -- Чуковский приходит в совершеннейший восторг и уверяет нас, будто здесь мы имеем "отличную инструментовку в глубоконациональном духе", будто здесь есть "что-то Малявинское" -- а когда он цитирует ставшие знаменитыми стихи все того же Хлебникова, которые начинаются таким образом:

О, рассмейтесь смехачи,

О, засмейтесь смехачи,

Что смеются смехами,

Что смеянствуют смеяльно... и т. д.

восторг его переходит всякие границы. "Как щедра и чарующе-сладостна наша славянская речь" восклицает он. Разумеется -- все это сущая бессмыслица -- но "только тупица педант может, прочитав эти строки, допытываться, какое же в них содержание, что же они, в сущности, значат. Тем-то они и прельстительны, что они не значат ничего!", -- и, чувствуя недостаточность такой аргументации, увлекаемый своей эмоциональной природой, критик, в качестве последнего аргумента, заявляет победоносно: "А что, по вашему, значит изумрудно-золотой узор на изумительном павлиньем хвосте?" И кажется ему в эту минуту, будто воображаемый противник его поражен, повергнут в прах, изничтожен, -- потому что, в самом деле, кто станет доказывать присутствие некого смысла в изумительном павлиньем хвосте? Но Слово, Слово! Да пусть тысячу раз не будет иметь смысла хвост павлиний, разве от этого хлебниковские "смеюнчики" перестанут быть только звонкой чепухой, которой место где угодно, но не в литературе, не в искусстве, не в храме Логоса! Здесь наш милый критик оказался plus futurist que le futurist-m?me. "Футуристы" -- это злодеи, насильники, они издеваются над Словом, оскопляют его, вытравляют из него душу, но хотят все-таки что-то сказать, что-то выразить этим своим оскопленным Словом. Чуковский же идет дальше; он попросту убивает Слово, ибо апеллировать к павлиньему хвосту, хотя бы и изумительному, -- там, где нужно апеллировать к смыслу, к понятию, к Логосу -- значит убить Слово, совсем-таки уничтожить его. Да здравствует павлиний хвост! И, право, мне кажется, -- явись футуристы, ну -- лет, эдак, десяток назад, Чуковский был бы с ними, и как великолепно эпатировал бы он буржуа, знаменитую желтую кофту снял бы он с Маяковского и надел на себя, ибо... почему бы и не пройтись вверх ногами в восемнадцать лет! -- восклицает он.

Но увы! -- в настоящий момент Чуковский не с футуристами. Впрочем -- это не совсем верно. Вслед за И. В. Игнатьевым, он делит футуристов на фракции "эго" и "кубо". И взгляните -- с какими реверансами и комплиментами пишет он о первых: Северянин -- для него -- "царственный и властный поэт", стих которого так "магнетичен, магичен, опьяняюще-волнующе-сладостен"; и Маяковский, разумеется, "далеко не бездарь" и, конечно, "я очень люблю Маяковского"; и прочие эго-футуристы -- Вадим Шершеневич, и Дм. Крючков, и К. Олимпов, и какой-то Павел Широков, и какой-то Рюрик Ивнев -- все это "очень приятные писатели", все это "милые эго-поэты". Правда, они футуристами притворяются, от них футуризмом и не пахнет -- но... молодость, молодость, почему бы и не пройтись вверх ногами в восемнадцать лет!

Другое дело кубо-футуристы. При одном воспоминании о них весь экстаз с Корнея Чуковского как рукой снимает. Эти не элегантны, не изящны и совсем не восхитительны. Они не станут "будуариться" да "грациозиться". Это уже не милые эго-поэты, а "страшные поэты-взорвалисты"; они перепугали нашего критика, и он хочет как можно громче "закричать" о том, что "в своем зловещем порыве к нулю, к пустоте, к дыре" -- эти страшные взорвалисты даже душу самую истребили. В их "творчестве" слышит он (с тонкостью, поистине изумительной!) "страшную, бездонную тоску", и дело, которое они творят, представляется ему "страшным делом", и творят-то они это дело с "какой-то предсмертной тоской, с безнадежной унылостью"...

Так пишет Чуковский о кубо-футуристах. Я со священным ужасом перечитывал трепетные строки о том, будто кубо-футуризм -- это -- "бунт против всего, без изъятия, вечный, исконный, коренной российский нигилистический бунт, вечная наша нечаевщина", и так хотелось взять за руку разволновавшегося критика, успокоить его, убедить, что ничего страшного тут нет, что все это ему померещилось, и что совсем напрасно вспомнил он о нечаевщине и вечном русском нигилизме, ибо никакого, даже самого маленького, сходства между ними нет, ибо тот исконный российский бунт, о котором заговорил он, совершался всегда -- и это бесспорно -- "во имя", а какое же "во имя" у Хлебникова или Крученых? Быть может это "во-имя" сокрыто в глубинах той идиллической мечты кубо-футуризма, которая воплотилась в таких строчках:

...Лежу и греюсь близ свиньи

На мягкой глине испарь свинины;

Лежу -- добрею на аршины...

но ведь это не нигилизм, и уж, конечно, не нечаевщина, и совсем не бунт, -- это, попросту говоря, -- маленькое свинство, от которого, право, совсем не стоит приходить в большой ужас. Да Чуковский и не ужасается. Это у него манера такая: нагромоздить целую гору разного страху, а потом разбить ее с одного маху. Напугав читателя, -- он затем приходит к выводу, что "перед нами не скандал, не безумие, а мелкое и скучное теченьице" -- и как хорошо было бы, "если б были они скандалистами! Я бы, кажется, все им простил за хороший, настоящий скандал" -- пишет он -- потому что откуда же и ждать нам спасения, как не от "катастрофы", "взрыва" и т. д. И вряд ли бедный читатель разберется в таком лабиринте противоречий: да что ж такое, наконец, этот кубо-футуризм? Бунт или скука? Или не бунт, ни скука? Или и бунт, и скука? Чуковский как будто колеблется. С одной стороны, он и ретроградом литературным прослыть не хочет; у него еще свежи в памяти те полновесные затрещины, которыми приветствовало модернистов косное наше общество; с другой, он не может не видеть, что наш московский доморощенный кубо-футуризм, с головы до пят, представляет из себя сплошной и глупый вздор, как бы не протестовал против этого доктор Кульбин, постоянный теоретик "последнего крика" моды; что знаменитый "заумный" язык, говоря откровенно, попросту неумный, да вовсе и не язык, а весьма нехитрое издевательство над обывателем. И надо быть доверчивым и фанатическим Кульбиным, чтобы возиться с новаторством, на знамени которого могут быть начертаны слова господина Крученых, написанные на его собственном "заумном" наречии: дыр бул щыл убещур скум Вы со бу р л эз -- слова, в которых, по уверению их автора "больше национального, русского, чем во всей поэзии Пушкина".

В результате своего исследования Чуковский приходит к весьма неутешительному выводу: оказывается, что наш футуризм, есть, в сущности, анти-футуризм, и на вопрос: "что же истинно-нового, будущего таит в себе русский футуризм" -- он отвечает: "ничего, ни единой черты". Ни словотворчество, ни "заумный язык" не помогли. Даже грациозных смехунчиков, даже стихи Хлебникова: "Бобэоби пелись губы, Вээоми пелись взоры, Пиээо пелись взоры" и т. д. (это очень нравится Чуковскому) не пощадил жестокий критик.

Статья Чуковского -- все-таки -- лучшее, что было написано о футуристах. Она блещет обычными достоинствами и недостатками его работ. Остороумие и изящество чередуются рядом совершенно неожиданных умозаключений, из которых одно противоречит другому, целые гирлянды цитат, искусно связанные, бегут живым и искристым потоком.

Кто-то (кажется -- Минский) назвал Мережковского королем цитат. С большей справедливостью это можно было бы сказать про Чуковского. Это Наполеон какой-то, Александр Македонский! Он управляет цитатами так, как полководец своей верной армией на поле сражения: цитаты у него строятся в колонны и в карре, идут в атаку и маршируют, как на параде -- а в нужный момент бросаются врассыпную. Удивительное искусство это и придает его статьям такую калейдоскопическую яркость и красочность, да еще, временами, совершеннейшую неожиданность выводов. Я не боюсь оказаться неправым, если замечу, что в книге, которая когда-нибудь будет написана о Чуковском, исследованию его логики будет отведено особое место, ибо эта логика своеобразна. Умозаключения Чуковского не всегда вытекают из его же собственных посылок. Здесь находится причина того, что весьма нередко он начинает за здравие, а кончает за упокой (и наоборот, конечно). Это именно и произошло в исследовании о футуризме. Начал он комплиментами да реверансами, а кончил заправской панихидой.


---------------------------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Новая жизнь", No 1 / 1914 г.