Прескотт Уильям
Завоевание Мексики

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    History of the Conquest of Mexico.
    Текст издания: журнал "Отечественныя Записки", NoNo 1-9, 1848.


ЗАВОЕВАНІЕ МЕХИКИ.

Соч. Сѣверо-Американца

Вилліама Прескотта.

КНИГА I.

ВСТУПЛЕНІЕ.
Взглядъ на общественное устройство ацтековъ.

I.
Древняя Мехика.-- Климатъ и произведенія.-- Первобытныя племена. Имперія Ацтековъ.

   Изъ всѣхъ пространныхъ земель, признававшихъ надъ собою нѣкогда владычество испанской коровы, ни одна, по своей важности и занимательности, не можетъ стать наряду съ Мехикой. Въ какомъ бы отношеніи вы ни стали разсматривать эту страну, васъ невольно убѣдятъ въ высказанной мысли и разнообразіе ея климатовъ и почвы, и неистощимые запасы минеральныхъ богатствъ, и красота мѣстоположеній, безпримѣрно-величественныхъ и живописныхъ; характеръ ея первобытныхъ обитателей, но только далеко превосходившихъ умственными способностями другія сѣверо-американскія племена, но даже напоминающихъ намъ своими памятниками о старинномъ просвѣщеніи Египта и Индустана. Наконецъ, самое завоеваніе богато необыкновенными и баснословно-поэтическими эпизодами, которые блистательнѣе всего, что порождало воображеніе норманскихъ или итальянскихъ бардовъ рыцарскихъ временъ, Предлагаемый разсказъ заключаетъ въ себѣ исторію этого завоеванія и знаменитаго человѣка, которымъ оно было совершено.
   Чтобы читателю удобнѣе ознакомиться съ предметомъ, необходимо бросить общій взглядъ на политическій и общественный бытъ племенъ, обитавшихъ Мехику въ періодъ ея завоеванія Испанцами.
   Страна древнихъ Мехиканцевъ или Ацтековъ, какъ ихъ прежде называли, составляла только весьма-малую часть обширныхъ земель, занимаемыхъ теперешнею Мехиканскою Республикой. Границъ ея нельзя опредѣлить съ точностью: онѣ значительно распространились въ послѣднія времена имперіи, когда ихъ можно было полагать приближенно: вдоль Атлантическаго-Океана отъ восьмнадцатаго до двадцать-перваго градуса сѣверной широты, и вдоль Тихаго или Великаго Океана, включая узкую полосу земли, отъ четырнадцатаго до девятнадцатаго градуса. Наибольшее протяженіе долготы не превосходило пяти съ половиною и даже съуживалось до двухъ и менѣе градусовъ, приближаясь къ юговосточнымъ предѣламъ государства. По всей вѣроятности, Мехика имѣла пространства не болѣе тысячи шестисотъ квадратныхъ лигъ. Между-тѣмъ, замѣчательная формація этой страны такова, что хотя она занимаетъ мѣста только вдвое противъ Покой-Англіи, однакожъ въ ней, отъ удивительнаго разнообразія климатовъ и почвы, произрастаютъ почти всѣ плоды и растительныя произведенія, какія находятся между экваторомъ и сѣвернымъ полярнымъ кругомъ.
   По всему протяженію вдоль Атлантическаго-Океана, Мехика окраевается широкою полосою земли, называемою tierra caliente или жаркою землею, въ которой постоянно господствуетъ высокая температура экваторіальныхъ странъ. Изсохшія и песчанистыя равнины перемѣшиваются съ мѣстами необычайной плодородности, почти непроницаемыми отъ ароматическихъ кустарниковъ и дикихъ цвѣтовъ, среди которыхъ высятся деревья великолѣпнѣйшихъ размѣровъ, находимыя въ однихъ только тропикахъ. Въ этой густой чащѣ благоуханій, кроется гибельная malaria, происходящая, вѣроятно, отъ гніенія тучныхъ растительныхъ веществъ въ жаркой и сырой почвѣ. Время года желчной горячки -- vomitо, какъ ее называютъ -- бича здѣшнихъ береговъ, начинается отъ весенняго равноденствія и длится до осенняго, когда его прерываютъ холодные вѣтры, вырывающіеся изъ Гудзонскаго-Залива. Въ зимніе мѣсяцы эти вѣтры часто превращаются въ страшныя бури, и, проносясь вдоль Атлантики и изгибистаго Мехиканскаго-Залива, разражаются съ яростію урагановъ на его беззащитные берега и сосѣдніе съ нимъ острова Вест-Индіи. Таковы могущественныя чары, которыми природа окружила эту волшебную страну, какъ-будто для охраненія золотыхъ сокровищъ, скрытыхъ внутри ея. Но геній и предпріимчивость человѣка оказались еще могущественнѣе дивныхъ чаръ природы.
   Пройдя лигъ двадцать по этой знойной полосѣ, путешественникъ поднимается въ болѣе-чистую атмосферу. Члены его получаютъ вновь свою упругость, дыханіе дѣлается свободнѣе и чувства уже не подавлены душнымъ зноемъ и одурманивающими ароматами долины. Видъ природы измѣняется въ его глазахъ и взоръ не услаждается болѣе яркимъ разнообразіемъ Цвѣтовъ, которыми блестѣли мѣстоположенія горячей почвы. Ваниль, индиго и раскидистыя кокосовыя пальмы исчезаютъ по-мѣрѣ-того, какъ онъ подается впередъ. Сахарный тростникъ и широколистые бананы еще сопутствуютъ ему; по когда онъ поднимается на высоту около четырехъ тысячи футъ, то видитъ по одноцвѣтной зелени и роскошнымъ листьямъ ликвидамброваго дерева, что достигъ уже высоты, гдѣ скопляются облака и туманы на пути своемъ изъ Мехиканскаго-Залива. Это страна постоянной сырости, которую онъ привѣтствуетъ однако съ радостью, ибо она показываетъ, что онъ вышелъ изъ-подъ смертоноснаго вліянія пагубнаго vomito. Онъ вступилъ въ tierra templada, страну умѣренную, которая походитъ характеромъ на земли умѣреннаго пояса земнаго шара. Черты мѣстности дѣлаются величественными и даже грозными. Путь его пролегаетъ вдоль подошвы высочайшихъ горъ, пылавшихъ нѣкогда волканическими огнями, которые и теперь проглядываютъ надъ своими снѣжными покровами и служатъ издали маяками мореходцамъ. Вокругъ себя, путешественникъ видитъ вездѣ слѣды подземнаго огня, ибо путь, его идетъ по обширнымъ полосамъ застывшей лавы, воздвигшейся въ безчисленно-разнообразныхъ фантастическихъ формахъ тамъ, гдѣ огненный потокъ встрѣтилъ на своемъ теченіи какую-нибудь преграду. Вглядываясь въ то же самое время съ закраины дороги внизъ, въ глубину крутаго обрыва или бездоннаго оврага, онъ видитъ тамъ великолѣпную растительность и яркіе цвѣта тропическихъ странъ. Вотъ, какія чудныя противоположности являются взорамъ, въ одно и то же время въ этомъ живописномъ краю!
   Продолжая подниматься вверхъ, путешественникъ приходитъ въ другой климатъ, благопріятствующій другимъ родамъ прозябеній. Желтый маисъ или кукуруза слѣдовалъ за нимъ сюда съ самыхъ низменныхъ странъ; но теперь передъ нимъ поля, засѣянныя пшеницею и другими европейскими хлѣбными произрастеніями, ввезенными въ Мехику завоевателями. Съ ними перемѣшаны плантаціи алоя или магуэй (agave americana), изъ котораго Ацтеки дѣлали столько различныхъ употребленій. Дубы становятся здѣсь чаще и дюжѣе, а темные сосновые лѣса показываютъ, что онъ очутился уже въ tierra fria или холодной землѣ, на третьей и послѣдней природной террассѣ, на которыя раздѣлена эта страна. Взобравшись на высоту отъ семи до восьми тысячь футъ; усталый путникъ ступаетъ ногою на Кордильеры андскіе -- колоссальный хребетъ горъ, который, пройдя черезъ Южную-Америку и Панамскій-Перешеекъ и входя въ Мехику, раскидывается по обширному пространству плоской возвышенности, сохраняющей на протяженіи около двухъ-сотъ лигъ высоту болѣе шести тысячь футъ, потомъ, даже къ сѣверу, горы начинаютъ постепенно понижаться, дѣлаясь шире и шире.
   Черезъ эту горную твердыню тянется, по направленію отъ востока къ западу, рядъ волкановъ еще огромнѣйшаго размѣра, которыхъ верхи принадлежатъ къ высочайшимъ точкамъ земли. Пики ихъ, находясь въ предѣлахъ вѣчныхъ снѣговъ, распространяютъ большую прохладу на раскинутыя подъ ними возвышенныя площади, которыя хотя и называются "землею холодною", но имѣютъ среднюю температуру, равняющуюся температурѣ центральной Италіи. Воздухъ тамъ чрезвычайно сухъ; почва, хотя и вездѣ хороша, однакожъ рѣдко одѣта роскошною растительностью низменныхъ странъ. Часто она кажется изсохшею и голою, чѣмъ, по всей вѣроятности, обязана сильнѣйшему вспариванію, происходящему на этихъ высотахъ отъ уменьшеннаго давленія атмосферы, а также недостатку деревъ, которыхъ тѣнь защищала бы землю отъ палящаго вліянія лѣтняго солнца. Во времена Ацтековъ, мѣста эти была густо покрыты лиственницами, дубами, кипарисами и другими лѣсами; изумительные размѣры у цѣлѣйшихъ деревъ показываютъ ясно, что теперешняя безлѣсность происходитъ больше отъ человѣка, чѣмъ отъ природы. Испанскіе завоеватели истребляли лѣса безъ разбора: вырубленныя мѣста доставляли взорамъ ихъ удовольствіе, напоминая равнины Кастиліи, которой голыя мѣстоположенія наводятъ уныніе на всѣхъ, кому случается тамъ быть.
   Около середины материка, нѣсколько ближе къ Великому-Океану, чѣмъ къ Атлантическому, на возвышеніи близь семи съ половиною тысячь футъ, находится знаменитая долина Мехики. Она имѣетъ овальную форму, около шестидесяти-семи лигъ въ окружности, и обведена громадною стѣной порфировыхъ скалъ, выдвинутыхъ природою какъ-будто нарочно для предохраненія ея отъ враждебныхъ нашествій.
   Почва, покрытая передъ тѣмъ прекрасною зеленью и величавыми деревьями, здѣсь часто гола и безплодна; во многихъ мѣстахъ, она бѣла отъ кристаллизаціи солей, причиненной изсяканіемъ водъ. Пять озеръ разстилаются по долинѣ, занимая десятую долю ея пространства. На двухъ противоположныхъ берегахъ обширнѣйшаго изъ этихъ бассейновъ, значительно сжавшагося въ размѣрахъ со времени Ацтековъ, были расположены города Мехико и Тецкуко, столицы двухъ могущественнѣйшихъ и наиболѣе цвѣтущихъ государствъ Анагуака; исторія ихъ и таинственныхъ племенъ, предшествовавшихъ имъ въ здѣшнемъ краю, обнаруживаетъ замѣчательную степень просвѣщенія, распространеннаго встарину на сѣверо-американскомъ материкѣ.
   Замѣчательнѣйшимъ изъ этихъ древнихъ племенъ были Тольтёки. Приближаясь съ сѣвера, но неизвѣстно откуда именно, они вступили въ землю Анагуакъ {Слово анагуакъ -- значитъ близъ воды. Историкъ Veytia полагаетъ, что этимъ названіемъ обозначались встарину земли между водами Атлантическаго и Тихаго Океановъ. По мнѣнію Гумбольдта, Анагуакъ заключалъ въ себѣ только страну между 14-мъ и 21 мъ градусами сѣверной широты.}, вѣроятно, передъ концомъ седьмаго столѣтія. Понятно, что немногое можетъ быть съ достоверностью извѣстно о племени, котораго письменные памятники погибли, и который извѣстенъ только по преданіямъ смѣнившихъ его народовъ. По единогласному отзыву этихъ сказаній, Тольтёки были искусны въ земледѣліи и большей части полезнѣйшихъ механическихъ искусствъ; умѣли хорошо обработывать металлы; изобрѣли многосложное времясчисленіе, принятое Ацтеками: словомъ, были истинными родоначальниками просвѣщенія, отличавшаго эту часть материка въ-послѣдствіи. Они основали свою столицу въ Тулѣ, къ сѣверу отъ Мехиканской-Столицы. Остатки обширныхъ строеніи этого племени видали еще во время завоеванія страны Испанцами. Величественныя развалины религіозныхъ и другихъ зданій, находимыя теперь въ разныхъ частяхъ Покой-Испаніи, еще и въ настоящее время приписываются также этому народу, котораго имя, Тольтекъ, сдѣлалось синонимомъ слова архитекторъ. Покрытая мракомъ исторія ихъ напоминаетъ вамъ о первобытныхъ племенахъ, предшествовавшихъ древнимъ Египтянамъ на поприщѣ просвѣщенія; остатки ихъ памятниковъ, какъ они являются въ наши времена, въ сравненіи съ постройками самихъ Египтянъ, даютъ послѣднимъ видъ почти новѣйшихъ зданій.
   Черезъ четыре столѣтія, Тольтёки, распространившіе свою власть до отдаленнѣйшихъ границъ Анагуака, значительно уменьшились въ числѣ отъ заразительныхъ болѣзней, голода и неудачныхъ войнъ: тогда они исчезли изъ занятой ими страны такъ же тихо и таинственно, какъ появились на ней. Нѣкоторые изъ нихъ остались, но большая часть, вѣроятно, разсѣялась по центральной Америкѣ и сосѣднимъ островамъ; путешественникъ, разсматривая величественныя развалины Митлы и Палёнке, допуститъ, вѣроятно, что и онѣ были нѣкогда воздвигнуты этимъ необыкновеннымъ народомъ.
   Еще спустя столѣтіе, многочисленное и суровое племя, Чичемёки, вступило въ покинутую страну, прійдя съ дальняго сѣверо-запада. За ними быстро послѣдовали другія племена, болѣе-образованныя, принадлежавшія, можетъ-быть, къ семейству Тольтёковъ, которыхъ языкомъ они, по-видимому, говорили. Замѣчательнѣйшими изъ нихъ были Ацтеки или Мехиканцы, и Акольгуаны. Послѣдніе лучше извѣстны подъ именемъ Тецкуковъ, отъ столицы ихъ Тецкуко, находившейся на восточномъ берегу Мехиканскаго-Озера; по сравнительно-кроткому духу своей религіи и нравовъ, они были болѣе другихъ способны къ принятію просвѣщенія, которымъ могли воспользоваться отъ немногихъ оставшихся Тольтёковъ. Это они передали съ своей стороны варварамъ-Чичемёкамъ, большая часть которыхъ слилась съ новыми переселенцами въ одинъ народъ.
   Пользуясь своими умственными, нравственными и численными силами, Акольгуаны или Тецкуки постепенно распространили свое владычество надъ менѣе-образованными сѣверными народами; между-тѣмъ, столица ихъ наполнялась многочисленными жителями, дѣятельно занимавшимися ремеслами и искусствами, служащими для удобствъ и даже роскоши жизни. Среди такого цвѣтущаго состоянія, на нихъ внезапно напали воинственные сосѣди Тепанеки, одноплеменные съ ними и обитавшіе ту же долину. Области ихъ были разграблены, войска разбиты и богатая столица Тецкуко сдѣлалась добычею побѣдителей. Изъ этого бѣдственнаго положенія, Тецкуки были освобождены необычайными способностями Незагуалькойотля, законнаго наслѣдника короны, поддержаннаго дѣятельнымъ пособіемъ его Мехиканскихъ союзниковъ. Усилія его возстановили павшее государство и открыли ему новое поприще благосостоянія, еще блистательнѣйшее прежняго.
   Мехиканцы или ацтеки, которыхъ болѣе всего касается наша исторія, пришли, какъ мы уже видѣли, съ отдаленнаго сквера, плодовитой колыбели народовъ и новаго и стараго свѣта. Они прибыли къ границамъ Анагуака около начала тринадцатаго столѣтія, чрезъ нѣсколько времени послѣ занятія этихъ странъ однородными имъ племенами. Долгое время не имѣли они постоянной осѣдлости, и передвигались изъ мѣста въ мѣсто въ разныя части Мехиканской-Долины, претерпѣвая всѣ случайности и лишенія кочевой жизни. Однажды, они были порабощены болѣе-сильнымъ народомъ; но свирѣпство послѣднихъ сдѣлало рабовъ страшными самимъ покорителямъ. Послѣ долгихъ странствій и приключеній, о которыхъ преданія не уступаютъ самымъ романическимъ легендамъ рыцарскихъ вѣковъ, они остановились, наконецъ, у юго-западныхъ береговъ главнаго озера, въ 1325 году. Тамъ они увидѣли на вершинѣ, колючаго дерева, выходившаго изъ омываемой волнами трещины скалы, орла необыкновенной величины, съ распростертыми крыльями обращеннаго къ восходящему солнцу и державшаго въ когтяхъ змѣю. Принявъ это за вѣщій знакъ, указывавшій на мѣсто ихъ будущей столицы, они положили ей основаніе, заколотивъ сваи въ отмели, ибо низменныя болота были до половины покрыты водою. Тутъ они устроили себѣ легкія жилища изъ камышей и тростниковъ, и стали питаться рыбою, посѣщавшими озеро водяными птицами и простыми овощами, какія могли развести въ своихъ пловучихъ садахъ. Новое селеніе они назвали Теночтиглапъ, въ честь его чуднаго начала, хотя Европейцамъ оно было извѣстно только подъ другимъ своимъ названіемъ, Мехики, происходившемъ отъ имени бога войны этого народа, Мехитли. Легенда объ основаніи города сохраняется въ гербѣ нынѣшней Мехиканской-Республики: на немъ изображены орелъ, и кустъ кактуса. Таковы были скромныя начала Венеціи западнаго материка.
   Безпомощное положеніе новыхъ поселенцевъ сдѣлалось еще хуже отъ ссоръ и раздоровъ между ними. Часть гражданъ отдѣлилась отъ главной массы и составила на сосѣднихъ болотахъ особую независимую общину. Раздѣленные такимъ образомъ, они долгое время не могли помышлять о. пріобрѣтеніи земель на материкѣ. Не взирая, однако, на то, они увеличивались въ числѣ и укрѣплялись, что особенно замѣчательно, отъ разныхъ улучшеній своей политической системы и военной дисциплины. Храбростью и жестокостью въ войнахъ, они сдѣлали имя свое грознымъ во всей долинъ. Въ началѣ пятнадцатаго столѣтія, около ста лѣтъ послѣ заложенія города, произошло одно событіе, совершившее рѣшительный переворотъ въ обстоятельствахъ и характеръ Ацтековъ: то было ниспроверженіе монархіи Тецкуковъ Тенапеками, о которыхъ мы уже упоминали. Когда угнетенія побѣдителей возбудили, наконецъ, въ побѣжденныхъ духъ сопротивленія, государь послѣднихъ, Незагуалькойотль, успѣлъ послѣ безчисленныхъ опасностей, неудачныхъ попытокъ и чудесныхъ спасеній отъ гибели собрать войско, которое, при содѣйствіи Мехиканцевъ, равнялось силами съ непріятелями. Тенапеки были разбиты въ двухъ генеральныхъ сраженіяхъ, предводитель ихъ умерщвленъ, а земли перешли въ руки побѣдителей.
   Тогда образовался замѣчательный союзъ, которому нѣтъ подобныхъ въ исторіи. Между Мехико, Тецкуко и небольшимъ сосѣднимъ государствомъ Тлакопаномъ, составился договоръ, въ силу котораго они обязались поддерживать другъ друга въ войнѣ оборонительной и наступательной; при раздѣлѣ добычи, пятая доля предоставлялась Тлакопану, а остальное, неизвѣстно въ какой пропорціи, дѣлилось между прочими двумя державами. Но еще замѣчательнѣе самаго договора вѣрность, съ которою его соблюдали: въ-теченіе цѣлаго столѣтія безпрерывныхъ войнъ, паставшихъ послѣ союза, не было примѣра, чтобы которая-нибудь сторона заспорила на счетъ дьлежа добычи -- камня преткновенія, о который такъ часто разбиваются подобные союзы между высоко-просвѣщенными государствами.
   Сначала, оружію союзниковъ было довольно дѣла въ границахъ обитаемой ими долины. Но вскорѣ они переступили черезъ ея скалистыя ограды и около середины пятнадцатаго столѣтія, въ царствованіе перваго Монтезумы, распространились по скатамъ плоской возвышенности до самыхъ береговъ Мехиканскаго-Залива. Столица Ацтековъ, Теночтитланъ, свидѣтельствовала о благосостояніи народномъ: прежнія легкія жилища первыхъ переселенцевъ замѣнились прочными зданіями изъ камня и извести; народонаселеніе быстро умножилось; старинные раздоры утихли; отдѣлявшіеся граждане покорились общему правительству и занимаемый ими участокъ присоединился нераздѣльно къ самому городу, размѣры котораго были гораздо-обширнѣе нынѣшней столицы Мехиканской Республики.
   Къ-счастію, тронъ занимали постоянно правители умные и способные, которые умѣли пользоваться своими увеличивающимися средствами и воинственнымъ энтузіазмомъ народа. Годъ-за-годомъ они возвращались въ столицу съ добычею изъ завоеванныхъ городовъ и толпами плѣнниковъ. Никакое изъ сосѣднихъ государствъ не было въ силахъ противиться долгое время соединеннымъ силамъ союзниковъ. Въ началѣ шестнадцатаго столѣтія, передъ самымъ прибытіемъ Испанцевъ, владычество Ацтековъ простиралось по всему материку отъ Атлантическаго до Тихаго Океана. Въ царствованіе смѣлаго и кровожаднаго Агунцотля, оружіе ихъ перешло далеко за постоянные предѣлы государства, въ отдаленнѣйшіе углы Гуатемалы и Никарагвы. Расширеніе этого государства, хотя и менѣе многихъ другихъ пространнаго, дѣйствительно заслуживаетъ удивленія, если сообразить, что все оно заключалось первоначально въ предѣлахъ небольшаго города и что завоеванныя земли были сплошь населены воинственными племенами, не многимъ уступавшими самимъ Мехиканцамъ относительно внутренней организаціи. Исторія Ацтековъ сильно напоминаетъ древнихъ Римлянъ, не только по воинскимъ успѣхамъ, но и по благоразумной политикѣ, которая вела къ побѣдамъ.
   

II.
Насл
ѣдство престола.-- Аристократія Ацтековъ.-- Судопроизводство.-- Законы и подати.-- Воинскія постановленія.

   Образъ правленія былъ различенъ въ разныхъ государствахъ Анагуака. У Ацтековъ и Тецкуковъ правленіе было монархическое и почти самодержавное. Оба народа эти въ высшей степени были сходны между собою, и одинъ изъ ихъ историковъ выразился, что сказанное объ одномъ можно смѣло примѣнить къ другому. Мои изслѣдованія будутъ болѣе касаться внутренней системы Мехики.
   Правленіе ея было монархическое избирательное. Четверо главныхъ вельможъ, выбранныхъ въ предшествовавшее царствованіе изъ среды аристократіи, исполняли должность избирателей; къ нимъ присоединялись, въ родѣ почетныхъ членовъ, государи Тецкуко и Тлакопана. Кандидатами на тропъ были братья покойнаго государя, или, за недостаткомъ ихъ, племянники. Такимъ-образомъ, верховная власть оставалась постоянно въ одной фамиліи. Предпочтенный кандидатъ долженъ былъ прославиться на войнѣ, хотя бы онъ, какъ послѣдній Монтезума, и принадлежалъ къ числу жрецовъ. Эта странная система возведенія на престолъ имѣла нѣкоторыя выгоды, кандидаты получали воспитаніе, дѣлавшее ихъ достойными царскаго достоинства, тогда-какъ возрастъ, въ который ихъ избирали, не только устранялъ бѣдственныя послѣдствія малолѣтства, но и доставлялъ возможность оцѣнить ихъ качества и способности къ правленію. Результатъ былъ всегда благопріятный, ибо на тронѣ, какъ я уже говорилъ, возсѣдали одинъ послѣ другаго государи мудрые, умѣвшіе править воинственнымъ и славолюбивымъ народомъ. Идея избранія, не взирая на нѣкоторые недостатки, обнаруживаетъ болѣе тонкую и разсчетливую политику, чѣмъ бы слѣдовало ожидать отъ народа варварскаго.
   Новый монархъ вступалъ въ царское достоинство при великолѣпномъ религіозномъ церемоніалѣ, однако не прежде, какъ добывъ себѣ въ побѣдоносномъ походѣ достаточное число плѣнниковъ для торжественнаго входа въ столицу и жертвоприношеній божествамъ, по кровавымъ обрядамъ изувѣрства Ацтековъ. Коронація происходила при этомъ пышномъ церемоніалѣ и человѣческихъ жертвоприношеніяхъ. Корону, похожую формою на митру и затѣйливо украшенную золотомъ, драгоцѣнными каменьями и перьями, надѣвалъ на него правитель Тецкуко, могущественнѣйшій изъ его царственныхъ союзниковъ. Титулъ короля, которымъ Испанцы величали первыхъ ацтекскихъ государей, замѣненъ въ-послѣдствіи титуломъ императора, вѣроятно для того, чтобъ выразить превосходство его надъ союзными монархами Тлаконана и Тецкуко.
   Ацтекскіе государи, въ особенности къ концу ихъ династіи, жили въ варварской пышности, совершенно по-восточному. Въ обширныхъ дворцахъ ихъ были залы для разныхъ совѣтовъ, помогавшихъ монарху въ правительственныхъ дѣлахъ. Верховнымъ изъ нихъ былъ родъ тайнаго совѣта, въ составъ котораго, вѣроятно, входили и четверо избирателей, назначенныхъ вельможами тотчасъ послѣ восшествія на престолъ. Мѣста ихъ никогда не оставались праздными: если которое-нибудь очищалось смертью, его немедленно замѣщали, такъ-что число избирателей оставалось всегда полнымъ. Это собраніе, сколько можно узнать по весьма-поверхностнымъ сказаніямъ о немъ, обязано было давать совѣты государю касательно управленія областями, администраціи доходовъ и вообще всѣхъ важныхъ государственныхъ вопросовъ.
   Въ дворцовыхъ зданіяхъ было также помѣщеніе для многочисленныхъ тѣлохранителей монарха, набиравшихся изъ первой знати. Въ этихъ варварскихъ правленіяхъ, трудно опредѣлить съ точностью предѣлы, которыми разграничивались разныя сословія. Достоверно, что былъ отдѣльный классъ вельможъ, которые владѣли обширными помѣстьями, исполняли важнѣйшія обязанности при особѣ государя и получали въ управленіе Города и области. Многіе изъ этихъ вельможъ выводили свое происхожденіе отъ основателей ацтекской монархіи. По словамъ многихъ достоверныхъ писателей, тамъ было тридцать каейковъ, жившихъ, по-крайней-мѣрѣ въ-продолженіе части года, въ столицѣ, и имѣвшихъ возможность собрать тысячь по сту васалловъ въ своихъ помѣстьяхъ. Не полагаясь вполнѣ на такія показанія, ясно, однако, изъ свидѣтельства завоевателей, что въ странѣ было множество могущественныхъ вождей, жившихъ въ своихъ имѣніяхъ какъ независимые владѣтели. Если правда, что монархи поощряли жизнь вельможъ въ столицѣ, даже требовали этого отъ нихъ, и удерживало заложниковъ въ ихъ отсутствіи, то очевидно, что могущество аристократіи было велико.
   Вельможи владѣли помѣстьями на различныхъ основаніяхъ, подверженныхъ многимъ ограниченіямъ. Нѣкоторые изъ нихъ, пріобрѣтя свое достояніе мечомъ или въ награду за важныя общественныя заслуги, владѣли имъ безусловно, за исключеніемъ только права передачи плебеямъ. Другія имѣнія могли переходить только отъ отца къ старшему сыну, а въ случаѣ, если сыновей не было, возвращались коронѣ. Большая часть аристократіи была, по-видимому, обременена обязательствомъ нести военную службу. Главные вельможи Тецкуковъ, по сказанію ихъ лѣтописца, должны были непремѣнно сопутствовать своему государю на войну съ вооруженными васаллами, являться къ его двору и помогать въ совѣтѣ. Другимъ, вмѣсто государственной и военной службы, назначалось исправленіе и поддержаніе дворцовыхъ зданій, наблюденіе за порядкомъ въ царскихъ имѣніяхъ и въ этомъ случаѣ ежегодное приношеніе, въ видѣ знака подданства, плодовъ и цвѣтовъ. Каждый государь, вступая на престолъ, утверждалъ грамматы, въ силу которыхъ вельможи владѣли коронными помѣстьями.
   Во всемъ этомъ видимъ мы много сходства съ древнею феодальною системой Европы, хотя аналогіи такого рода и ведутъ часто къ ошибочнымъ заключеніямъ. Военная служба, на-примѣръ, была вообще самымъ естественнымъ требованіемъ правительства отъ своихъ подданныхъ; по за то, въ другихъ отношеніяхъ, мы не видимъ у Ацтековъ гармонической системы взаимнаго содѣйствія и защиты, которыя были такъ замѣчательны въ феодальной монархіи среднихъ вѣковъ. Государства Анагуака были по организаціи своей почти деспотическими монархіями, въ которыхъ самовластіе умѣрялось нѣкоторыми особенностями, неизвѣстными на Востокѣ. Вообще говоря, за исключеніемъ нѣсколькихъ случайныхъ формъ и церемоній, у Ацтековъ было мало общаго съ аристократическими уставами и обычаями среднихъ вѣковъ, когда дворъ каждаго феодальнаго барона былъ настоящимъ миніатюрнымъ портретомъ двора его государя.
   Законодательная власть въ Мехикѣ и Тецкуко была вполнѣ въ рукахъ монарха. Этому противодѣйствовало, однако, учрежденіе судебныхъ трибуналовъ, которые для народа суроваго важнѣе законодательныхъ, ибо легче составить хорошіе законы, чѣмъ приводить ихъ въ исполненіе. Каждый изъ важнѣйшихъ городовъ со своимъ округомъ имѣлъ по верховному судьѣ, назначаемому отъ короны, съ правомъ произносить окончательные приговоры во всѣхъ гражданскихъ и уголовныхъ дѣлахъ. Его рѣшенія были безпрекословны и на нихъ не было апелляціи ни въ какомъ трибуналѣ; даже самъ государь не имѣлъ права уничтожить ихъ. Верховный судья исполнялъ свою должность пожизненно; всякій, кто осмѣливался присвоивать себѣ его власть, наказывался смертію.
   Подъ надзоромъ верховнаго судьи былъ въ каждой области трибуналъ, состоявшій изъ трехъ членовъ, которые имѣли почти равносильную власть съ верховнымъ судьею въ гражданскомъ судопроизводствѣ; по въ уголовныхъ дѣлахъ судья долженъ былъ обращаться къ своему особенному трибуналу. Кромѣ этихъ двухъ судовъ, были магистраты несшаго разряда, замѣщаемые по выбору народомъ въ округахъ. Ихъ власть ограничивалась дѣлами меньшей важности, тогда-какъ болѣе значительныя переносились на разсмотрѣніе высшихъ судовъ. Былъ еще разрядъ чиновниковъ нисшей степени, также избираемыхъ народомъ, изъ которыхъ каждому назначался надзоръ за извѣстнымъ числомъ семействъ и донесеніе обо всѣхъ безпорядкахъ или о нарушеніи законовъ.
   Въ Тецкуко, судебная организація имѣла еще болѣе утонченный характеръ: тамъ постепенность судилищъ, начиная съ нисшихъ, оканчивалась родомъ парламента или общаго сейма, составлявшагося изъ всѣхъ судей государства, высшихъ и нисшихъ, которые собирались черезъ каждые восемьдесятъ дней въ столицу и судили подъ предсѣдательствомъ самого монарха. Собраніе это рѣшало всѣ дѣла, отложенныя по своей важности или затруднительности до окончательнаго разсмотрѣнія; кромѣ того, оно было въ родѣ государственнаго совѣта, который помогалъ монарху въ общественныхъ дѣлахъ.
   Вотъ поверхностныя и неполныя понятія о судопроизводствѣ Ацтековъ, сколько можно было узнать изъ сохранившихся іероглифическихъ письменъ и сказаній наиболѣе-достовѣрныхъ. испанскихъ писателей. Послѣдніе, большею частію изъ духовныхъ, вообще интересовались этимъ предметомъ гораздо-меньше, чѣмъ дѣлами, имѣвшими сношеніе съ религіей. Къ оправданію ихъ можно также присоединить уничтоженіе большей части ацтекскихъ картинъ, изъ которыхъ они могли бы почерпнуть нѣкоторыя свѣдѣнія.
   Вообще же, ясно, что Ацтеки были достаточно просвѣщены и понимали потребность законнаго охраненія ихъ имущества и личности. Законъ, допускавшій обращеніе къ высшимъ судебнымъ инстанціямъ, обнаруживаетъ заботливость объ обезпеченіи личности гражданъ тѣмъ болѣе, что уголовные законы Ацтековъ были необычайно жестоки. Существованіе многихъ равносильныхъ трибуналовъ, безъ центральнаго для наблюденія за ними, должно было подавать поводъ къ разногласнымъ перетолковываніямъ закона въ разныхъ областяхъ; но это зло Ацтеки раздѣляли съ большею частію европейскихъ народовъ.
   Правило дѣлать верховныхъ судей совершенно независимыми отъ короны противопоставляло сильнѣйшую преграду тиранніи. Нельзя думать, чтобъ въ такомъ деспотическомъ правленіи не нашлось средствъ поколебать неуклонное правосудіе этихъ высокихъ сановниковъ; но все-таки законъ ограждалъ власть ихъ неприкосновенностью и, сколько извѣстно, ни одинъ изъ ацтекскихъ государей не былъ обвиненъ въ попыткахъ дѣйствовать наперекоръ постановленіямъ.
   Судья подкупленный, задаренный, или входившій въ какія бы ни было незаконныя сношенія съ искателемъ, наказывался смертью. Кто или какой трибуналъ рѣшалъ его вину, неизвѣстно. Въ Тецкуко, это дѣлалось остальнымъ собраніемъ сейма, подъ предсѣдательствомъ государя. Одинъ изъ монарховъ, Незагуальпилли, рѣдко смягчавшій правосудіе милосердіемъ, велѣлъ казнить одного судью за принятіе подкупа, и другаго за рѣшеніе дѣлъ у себя дома, что также считалось по закону уголовнымъ преступленіемъ.
   Судьи высшихъ трибуналовъ содержались изъ опредѣленной нарочно на этотъ предметъ части коронныхъ доходовъ. Они такъ же, какъ и верховный судья, избирались пожизненно. Дѣлопроизводство въ судахъ велось всегда съ соблюденіемъ приличія и порядка. Судьи носили отличительный костюмъ своего званія и засѣдали въ присутствіи до обѣда и послѣ; обѣдали они, для скорости, всегда въ особомъ покоѣ зданія, куда собирались -- метода, весьма превозносимая испанскими лѣтописцами, непривычными къ скорости въ своихъ собственныхъ судилищахъ. Особые чиновники наблюдали за порядкомъ, а другіе приводили тяжущихся въ залу собранія. Адвокатовъ не было: каждая сторона объясняла свое дѣло и подкрѣпляла его показаніями свидѣтелей. Клятва обвиненнаго принималась также въ оправданіе. Ходъ дѣла и показанія свидѣтелей тотчасъ же изображались секретаремъ на іероглифической картинѣ, которая передавалась въ судъ. Картины эти выполнялись всегда съ такою аккуратностью, что во всѣхъ процессахъ касательно имущества онъ принимались какъ непреложные документы даже въ испанскихъ судебныхъ мѣстахъ долгое время послѣ завоеванія. Для изученія и перевода ихъ была учреждена въ Мехико особая каѳедра, въ 1553 году; но она претерпѣла общую участь со всѣмъ, что было заведено для наукъ въ этой несчастной странѣ.
   Смертный приговоръ означался на гіероглифическихъ картинахъ чертою, проведенною стрѣлой поперегъ портрета обвиненнаго. Въ Тецкуко, гдѣ самъ государь былъ предсѣдателемъ судилища, смертный приговоръ, по словамъ туземнаго лѣтописца, произносился съ необыкновенною торжественностью. Вотъ собственныя слова его:
   "Въ царственномъ дворцѣ Тецкуко былъ дворъ, на противоположныхъ сторонахъ котораго находились двѣ судебныя залы. Въ главной, называемой судилищемъ Бога, стоялъ тронъ изъ чистаго золота, выложенный бирюзою и разными драгоцѣнными камнями. Передъ нимъ, на табуретѣ, клали человѣческій черепъ, увѣнчанный огромнымъ изумрудомъ пирамидальной формы, а надъ черепомъ возвышалось опахало изъ яркихъ перьевъ, также украшенное драгоцѣнными камнями. Черепъ лежалъ на грудѣ воинскаго оружія, щитахъ, колчанахъ, лукахъ и стрѣлахъ. Стѣны были увѣшаны кусками матерій, сотканныхъ изъ шерсти разныхъ дикихъ звѣрей; складки драпировокъ поддерживались золотыми кольцами и на матеріяхъ были вышиты изображенія птицъ и цвѣтовъ. Надъ трономъ былъ устроенъ балдахинъ изъ разноцвѣтныхъ перьевъ, изъ центра котораго выходили блестящіе лучи, сдѣланные изъ золота и алмазовъ. Другое судилище, называемое королевскимъ, было также подъ пышнымъ балдахиномъ изъ перьевъ, на которомъ красовался царственный гербъ. Здѣсь государь давалъ публичныя аудіенціи и сообщалъ свою волю. Но для рѣшенія важныхъ дѣлъ, или произнесенія смертнаго приговора, онъ переходилъ въ "Судилище Бога", въ сопровожденіи четырнадцати первыхъ вельможъ государства, занимавшихъ мѣста но старшинству званія. Потомъ, надѣвая свою митроподобную корону, усыпанную драгоцѣнными камнями, и держа въ лѣвой рукѣ золотую стрѣлу, въ видѣ скиптра, онъ клалъ правую на черепъ и произносилъ приговоръ."
   Законы Ацтековъ вносились въ общій сводъ и выставлялись народу, на іероглифическихъ картинахъ. Законы эти, какъ у всѣхъ не вполнѣ образованныхъ націй, болѣе заботились о личной безопасности гражданъ, чѣмъ о ихъ имуществѣ. Важныя преступленія противъ общества считались уголовными, даже умерщвленіе невольника наказывалось смертью. За прелюбодѣяніе, какъ и у Евреевъ, побивали до смерти каменьями. Воровство, судя но степени вины, наказывалось рабствомъ или смертью. По-видимому, мехиканцы были мало преданы этому пороку, потому-что жилища ихъ не запирались ни задвижками, ни замками. Измѣненіе границъ чужихъ земель или установленныхъ мѣръ и вѣсовъ; утайка опекунами доходовъ тѣхъ, кто подъ ихъ опекою, были также уголовными преступленіями. Всѣ эти уставы показываютъ большую заботливость о правотѣ сношеній между гражданами о правахъ частныхъ лицъ, что обнаруживаетъ значительную степень образованности. Моты, расточившіе свое наслѣдіе, подвергались смертной казни -- приговоръ, жестокій тѣмъ болѣе, что сама вина заключаетъ въ себѣ свою кару. Пьянство, противъ котораго особенно возставали въ своихъ проповѣдяхъ жрецы, навлекало на себя жесточайшія наказанія, какъ-будто Ацтеки предвидѣли въ немъ будущую опустошительную язву своихъ потомковъ и вообще всѣхъ туземныхъ племенъ. Молодыхъ людей, предававшихся этому пороку, ожидала смертная казнь; пожилые лишались своихъ чиновъ, званій и всего имущества. Приличное, веселое собесѣдничество не исключалось однако изъ ихъ пиршествъ, за которыми подавали легкій напитокъ pulque, и до-сихъ-поръ весьма-любимый не только индійскимъ, но и европейскимъ населеніемъ страны.
   Свадебные обряды праздновались у Ацтековъ съ такою же чинностью, какъ въ любой христіанской странѣ. Брачный союзъ уважался до такой степени, что былъ учрежденъ особый трибуналъ, имѣвшій единственною обязанностью рѣшать затрудненія и вопросы, касавшіеся супружества. Разводы между супругами допускались не иначе, какъ съ разрѣшенія этого судилища, которое напередъ выслушивало терпѣливо обѣ стороны.
   Но замѣчательнѣйшею частію свода ацтекскихъ законовъ были постановленія, касавшіяся невольничества. Невольниковъ подраздѣляли на нѣсколько разрядовъ: военноплѣнныхъ, всегда почти предназначавшихся для жертвоприношеній; преступниковъ и казенныхъ должниковъ; людей, которые по крайней бѣдности отказались добровольно отъ свободы; наконецъ, дѣтей, проданныхъ своими родителями и ближайшими родственниками. Въ послѣднемъ случаѣ, обыкновенно также причиненномъ бѣдностью, родителямъ позволялось, съ согласія господина, замѣнять выросшихъ въ рабствѣ дѣтей другими, распредѣляя, такимъ-образомъ, тяжесть неволи по возможности на все семейство. Готовность свободныхъ людей къ этому состоянію доказываетъ, что оно не было жестокимъ. Контрактъ продажи свершался въ присутствіи четырехъ свидѣтелей. Требуемая отъ невольниковъ служба была опредѣлена законами съ большою точностію. Невольнику позволялось имѣть семейство, собственность, даже другихъ невольниковъ. Дѣти его были свободны. Никто въ Мехикѣ не раждался рабомъ -- благородная черта, неизвѣстная ни у одного образованнаго народа, гдѣ невольничество допущено. Господа не продавали невольниковъ своихъ иначе, какъ въ крайней бѣдности; при смерти, они часто давали имъ свободу, а иногда, такъ-какъ не было Брошеннаго отвращенія, внушаемаго разноцвѣтностью и разноплеменностью -- вступали съ ними въ браки. Непокорнаго или порочнаго невольника выводили однако на рынокъ, въ ошейникѣ, означавшемъ его дурной характеръ, и продавали публично, если его приходилось продавать въ другой разъ, то его приносили въ жертву божествамъ.
   Вотъ наиболѣе-поразительныя черты ацтекскаго свода законовъ, съ которыми тецкукскіе имѣли большое сходство. За нѣкоторыми исключеніями, они запечатлѣны жестокостью, даже свирѣпостью народа суроваго, затвердѣвшаго среди кровавыхъ сценъ и полагавшагося болѣе на физическіе, чѣмъ на нравственные способы для исправленія зла. Но вмѣстѣ съ тѣмъ въ нихъ обнаруживается большое уваженіе къ великимъ началамъ нравственности и такія же свѣтлыя идеи объ этихъ началахъ, какъ у наиболѣе образованныхъ народовъ.
   Государственные доходы получались изъ разныхъ источниковъ. Коронныя земли, которыя, по-видимому, были весьма-пространны, вносили подати натурою. Мѣста въ окрестностяхъ столицы обязывались доставлять мастеровыхъ и матеріалы для построекъ дворцовъ и исправленія ихъ въ случаѣ надобности. Оттуда же доставлялось топливо, съѣстные припасы и все нужное для домашнихъ потребностей государей, которые жили въ большой роскоши. Главные города, къ которымъ приписывались многочисленныя деревни и обширныя земли, содержались изъ ихъ доходовъ. Жители платили государству опредѣленную закономъ подать. Васаллы первоклассныхъ вельможъ также вносили извѣстную часть своего заработка въ общественную казну: постановленіе, вовсе не въ духѣ феодальной системы.
   Въ дополненіи къ пошлинѣ со всѣхъ земледѣльческихъ произведеній, налагалась другая на мануфактурныя. Родъ этихъ податей будетъ понятнѣе, когда мы исчислимъ нѣкоторыя изъ главныхъ статей, съ которыхъ онѣ взимались. Тутъ были: бумажныя одежды и превосходно выдѣланные изъ перьевъ плащи; богато-украшенныя брони и золотыя вазы и блюда; золотой песокъ, поясы и браслеты; кристаллъ, золоченыя вещи, лакированные чаши и кубки; колокола, оружіе и мѣдная посуда; стопы бумаги; хлѣбъ, плоды, копаль, амбра, кошениль, кокосы, дикіе звѣри и птицы, строевой лѣсъ, известь, цыновки и проч. Въ этой любопытной смѣси самыхъ простыхъ вещей съ щеголеватыми излишествами роскоши, странно то, что лѣтописцы вовсе не упоминаютъ о серебрѣ, главномъ предметѣ вывоза позднѣйшихъ временъ, котораго употребленіе было, конечно, извѣстно Ацтекамъ.
   Въ большихъ городахъ -- вѣроятно, отдаленныхъ или недавно завоеванныхъ -- содержались гарнизоны для подавленія мятежей и для исправнаго взиманія дани. Сборщики податей были распредѣлены по всему государству; ихъ очень боялись за безпощадную строгость и отличали по знакамъ ихъ званія. По закону, каждый неуплатчикъ могъ быть схваченъ и проданъ въ невольничество. Въ столицѣ были обширные магазины и амбары для складки привозимыхъ податей; также находился главный инспекторъ контрибуцій, который отдавалъ о нихъ подробный отчетъ и наблюдалъ за поведеніемъ агентовъ нисшаго разряда, которыхъ малѣйшее злоупотребленіе наказывалось смертію. Сановникъ этотъ имѣлъ подробную карту всего государства, на которой были выставлены съ точностію доходы, собираемые съ каждой области и каждаго округа. Налоги эти, умѣренные въ царствованіе первыхъ мехиканскихъ монарховъ, сдѣлались до того тягостными при концѣ ихъ династіи, въ особенности отъ притѣснительной манеры собиранія, что породили во всемъ государствѣ ропотъ, значительно облегчившій Испанцамъ дѣло завоеванія.
   Сообщенія столицы съ отдаленнѣйшими мѣстами содержались посредствомъ гонцовъ. На большихъ дорогахъ были устроены почтовые домы, лига на двѣ разстоянія одинъ отъ другаго. Гонецъ съ іероглифическими депешами бѣжалъ до первой станціи, гдѣ передавалъ ихъ другому гонцу; тотъ также точно пускался бѣгомъ до слѣдующей станціи, и такъ далѣе, пока вѣсти не достигали столицы. Гонцы эти, воспитываемые для своего ремесла съ малолѣтства, бѣгали чрезвычайно скоро, такъ-что депеши переносились изъ мѣста въ мѣсто съ быстротою отъ ста до двухъ-сотъ миль въ сутки. Свѣжая рыба подавалась часто за столомъ Монтезумы двадцать-четыре часа спустя послѣ того, какъ была поймана въ Мехиканскомъ-Заливѣ, который отстоитъ на двѣсти миль отъ столицы. Этимъ способомъ, извѣстія о движеніяхъ войскъ доходили ко двору въ самое короткое время; тогда цвѣтъ одежды гонца означалъ характеръ его депешей и появленіе его распространяло радость или уныніе по городамъ, черезъ которые онъ проходилъ.
   Одною изъ основныхъ идей ацтекскихъ постановленій, къ которой направлялись и частная дисциплина и общественныя отличія, была война. Въ Мехикѣ, какъ и въ Египтѣ, воинъ раздѣлялъ съ жрецомъ высшую степень народнаго уваженія. Государь, какъ мы уже видѣли, долженъ былъ непремѣнно быть опытнымъ воиномъ. Главнымъ божествомъ Ацтековъ былъ богъ войны и главною цѣлью ихъ походовъ было добываніе плѣнниковъ, для принесенія въ жертву на его алтаряхъ. Павшій въ битвъ воинъ переносился въ страны невыразимаго блаженства, въ свѣтлыя области солнца. Отъ этого, каждая война дѣлалась въ родѣ крестоваго похода и каждый воинъ, воодушевленный тѣмъ же религіознымъ энтузіазмомъ, какъ древніе Сарацины или крестоносцы, не только презиралъ опасностями, во искалъ ихъ, домогаясь нетлѣннаго вѣнца мученическаго. Такъ мы видимъ, что то же побужденіе дѣйствуетъ одинаково въ самыхъ противоположныхъ концахъ свѣта: Азіатецъ, Европеецъ и Американецъ призываютъ равно усердно святое имя религіи для удовлетворенія своей кровожадности.
   Вопросъ о войнѣ разбирался въ совѣтъ государя и его главныхъ вельможъ. До объявленія ея, посылались въ непріятельскую страну послы, требовать отъ нея поклоненія мехиканскимъ богамъ и платы установленной дани. Особы посланниковъ считались во всемъ Анагуакѣ священными; ихъ угощали въ большихъ городахъ на общественный счетъ, и вездѣ принимали съ учтивостью, пока они не уклонялись отъ большихъ дорогъ. Въ противномъ случаѣ, они лишались своихъ привилегій. Если посольство оказалось безуспѣшнымъ, то за нимъ слѣдовалъ вызовъ или открытое объявленіе войны; тогда требовались контрибуціи и подкрѣпленія отъ завоеванныхъ областей -- всегда обязанныхъ высылать воиновъ, равно какъ платить дань -- и войско, предводительствуемое обыкновенно самимъ монархомъ, двигалось въ походъ.
   Ацтекскіе государи употребляли поощрительныя средства, обычныя у Европейцевъ, для возбужденія честолюбія своихъ послѣдователей. Они учредили нѣсколько военныхъ орденовъ, имѣвшихъ каждый свои преимущества и наружные отличительные знаки. По-видимому, у нихъ существовалъ также родъ рыцарскаго достоинства нисшаго разбора. Все это было дешевѣйшимъ способомъ награждать за воинскія доблести, и всякій, недостигшій никакого отличія, не имѣлъ права носить украшенія на своей особѣ или оружіи, а долженъ былъ одѣваться въ грубую бѣлую ткань изъ волоконъ алоя, называвшуюся некенъ. Даже члены семейства монарха не были освобождены отъ этого закона, напоминающаго обычай рыцарей христіанства, носившихъ простыя брони и щиты безъ гербовъ и девизовъ, пока имъ не удавалось свершить какой-нибудь блистательный военный подвигъ. Хотя военныя отличія были открыты всѣмъ безъ разбора, но вѣроятнѣе всего, что орденами украшались большею частію люди высшаго сословія, которые, по своему первоначальному воспитанію и связямъ, могли выступать въ поле при особенно выгодныхъ обстоятельствахъ.
   Костюмъ воиновъ высшаго разряда былъ живописенъ и часто великолѣпенъ. Они плотно надѣвали на тѣло куртку изъ стеганой хлопчатой бумаги, такую толстую, что она была непроницаема для легкаго метательнаго оружія Индійцевъ. Одежда эта была чрезвычайно легка и удобна, и ее переняли у Ацтековь сами Испанцы. Богатые военачальники носили иногда вмѣсто такой ватной куртки кирасу, сдѣланную изъ тонкихъ золотыхъ или серебряныхъ пластинокъ; на нее накидывалась верхняя одежда изъ перьевъ, превосходно-выработанная. Шлемы Ацтековъ были деревянные, а у иныхъ серебряные, имъ давали форму головъ дикихъ звѣрей, а къ верхушкѣ привѣшивали султанъ изъ яркихъ разноцвѣтныхъ перьевъ, пересыпанныхъ драгоцѣнными камнями и украшенныхъ золотою обдѣлкой. Военачальники носили также ожерелья, браслеты и серьги изъ тѣхъ же дорогихъ матеріаловъ.
   Арміи Ацтековъ раздѣлялись на корпуса по восьми тысячъ человѣкъ, а корпуса на дружины изъ трехъ или четырехсотъ воиновъ, имѣвшія каждая своего начальника. На народномъ знамени, которое сравнивали съ римскимъ, былъ изображенъ вышитый золотомъ и украшенный перьями государственный гербъ: имя и знаки монархіи выражались на немъ іероглифическими символами. Роты и первоклассные военачальники имѣли также свои особенные знамена и девизы, которыхъ яркіе цвѣта и пестрыя перья придавали войску поразительпо-блестящій видъ.
   Тактика Ацтековъ была тактикою народа, у котораго война хотя и была ремесломъ, но не возвысилась до степени науки. Они шли на непріятеля съ пѣснями, испуская воинскій крикъ; атаковали его стремительно, отступали также быстро, дѣлали засады, внезапныя нападенія и безпокоили своихъ противниковъ частными партизанскими нападеніями. Дисциплина ихъ возбуждала, однако, удивленіе самихъ испанскихъ завоевателей: "Прекрасный былъ видъ", говорилъ одинъ изъ нихъ: "когда они выступали впередъ такъ бодро, весело и въ такомъ чудесномъ порядкѣ!" Въ битвъ, они старались не столько истреблять непріятелей, сколько набирать плѣнниковъ, и никогда не сдирали кожу съ череповъ убитыхъ, какъ дѣлали другія сѣвероамериканскія племена. Доблесть воина опредѣлялась числомъ его плѣнниковъ, которыхъ по могъ спасти никакой выкупъ.
   Военный уставъ Мехиканцевъ имѣлъ тотъ же безпощадный характеръ, какъ и прочіе законы. Неповиновеніе наказывалось смертью; воинъ, оставившій свои знамена, хотя бы аттаковалъ непріятелѣ, но прежде приказанія, или отнимавшій добычу и плѣнниковъ у другаго, претерпѣвалъ ту же участь. Одинъ изъ тсцкукскихъ государей, въ духъ древняго Римлянина, казнилъ двухъ сыновей своихъ -- излечивъ напередъ ихъ раны -- за нарушеніе послѣдняго закона.
   Не должно забыть одного здѣшняго учрежденія, введеніе котораго въ старомъ свѣтѣ причислено къ благодѣтельнѣйшимъ плодамъ образованія: въ главныхъ городахъ были больницы для леченія страждущихъ и пожизненнаго помѣщенія изувѣченныхъ воиновъ; врачи этихъ больницъ были "несравненно лучше европейскихъ", говоритъ одинъ старинный лѣтописецъ: "они не длили леченія, чтобъ заставить себѣ больше заплатить".
   Вотъ краткій очеркъ гражданскихъ и военныхъ постановленій древнихъ Мехиканцевъ -- неполный, по недостатку источниковъ свѣдѣній. Каждый, занимавшійся изъисканіями европейской старины, могъ убѣдиться въ томъ, какъ темны и неопредѣленны политическія данныя, добываемыя изъ разсказовъ монаховъ-лѣтописцевъ. Но здѣсь историку предстояло несравненно болѣе трудностей: сказанія ацтекскихъ хроникъ, сохранившіяся на гіероглифическихъ картинахъ, передавались испанскимъ писателямъ на языкѣ, съ которымъ они были очень-мало знакомы, а описываемыя въ нихъ постановленія до того были отличны отъ ихъ собственныхъ, что они не могли составить себѣ основательнаго понятія. Среди такихъ сомнительныхъ просвѣтовъ въ густомъ мракѣ, нельзя требовать точности въ подробностяхъ. Тутъ остается историку одно: набросить нѣкоторыя изъ болѣе разительныхъ чертъ, которыя бы могли произвести въ умѣ читателя сколько возможно вѣрное впечатлѣніе.
   Какъ бы то ни было, я сказалъ достаточно, чтобъ показать, какъ далеко Ацтеки и Тецкуки опередили кочующія племена Сѣверной-Америки. Достигнутая ими степень образованности, какъ обнаруживаютъ ихъ политическія постановленія, можетъ, немногимъ выше цивилизаціи нашихъ саксонскихъ праотцовъ въ царствованіе короля Алфреда. По свойству ихъ просвѣщенія, общественному быту и нравамъ, Ацтековъ и Тецкуковъ можно скорѣе сравнить съ древними Египтянами, съ которыми они имѣли гораздо-болѣе общаго.
   Ознакомившись съ новѣйшими Мехиканцами, покажется трудно повѣрить, чтобъ это были потомки того самаго народа, который могъ составить, себѣ такія здравыя учрежденія, какія мы сейчасъ разсматривали. Но должно помнить, что нынѣшніе Мехиканцы не болѣе, какъ завоеванное племя, столько же различное отъ своихъ предковъ, какъ новѣйшіе Египтяне отъ тѣхъ, которые построили -- не скажу, безобразныя пирамиды,-- по храмы и дворцы, которыхъ великолѣпныя развалины видны на берегахъ Нила, у Луксора и Карнака. Различіе это еще не такъ разительно, какъ между древними Греками и ихъ переродившимися потомками, которые бродятъ равнодушно среди великихъ произведеній искусствъ, не имѣя вкуса восхищаться ими, и говорятъ языкомъ еще болѣе безсмертныхъ памятниковъ словесности, которыхъ почти не имѣютъ способности понимать. А между-тѣмъ, современные намъ Греки дышатъ тою же атмосферой, согрѣваются тѣмъ же солнцемъ и вырастаютъ среди тѣхъ же мѣстоположеній, какъ и тѣ, которые пали при Маратовъ и увѣнчались неувядаемой славой. Та же кровь течетъ въ жилахъ новѣйшихъ Грековъ, какая текла въ жилахъ древнихъ, по вѣка тиранства пронеслись надъ Греціей, и сыны ея принадлежатъ къ числу племенъ порабощенныхъ.
   Въ природѣ американскаго Индійца есть что-то особенно-чувствительное. Онъ инстинктивно съеживается отъ суроваго прикосновенія чужеземной руки. Даже, когда это чужеземное вліяніе приходитъ въ видъ просвѣщенія, онъ поникаетъ и гаснетъ отъ него. Такъ было съ Мехиканцами: подъ владычествомъ Испанцевъ, многолюдство ихъ безмолвно таяло и исчезало; бодрость замѣнилась уныніемъ, и они не ступаютъ уже по долинамъ своихъ горъ съ чувствомъ сознанія независимости своихъ предковъ. Въ ихъ робкой походкѣ, мягкомъ и грустномъ выраженіи лицъ, мы видимъ печальные отпечатки племени покореннаго. Дѣло человѣчества, безъ-сомнѣнія, выиграло отъ этой перемѣны: Мехиканцы живутъ подъ владычествомъ лучшей системы законовъ, спокойствіе ихъ обезпечено, они христіане; по всего этого недостаточно. Древнее просвѣщеніе ихъ имѣло мужественный характеръ народа варварскаго; суровыя добродѣтели Ацтековъ были ихъ врожденными качествами; они отказывались покориться европейской образованности, которую прививали къ нимъ насильно. Наружность Мехиканца, черты лица, тѣлосложеніе, цвѣтъ, тѣ же, что были у его праотцевъ; по нравственная характеристика народа, все, что составляло отличительность его, какъ особеннаго племени, исчезло навсегда.
   

III.
Мехиканская ми
ѳологія.-- Духовенство.-- Храмы.-- Человѣческія жертвы.

   Гражданскій бытъ Ацтековъ связывался такъ тѣсно съ религіей, что не зная ея, невозможно имѣть вѣрныхъ понятій о ихъ правительствѣ и общественныхъ учрежденіяхъ.4Покуда, я не стану распространяться о нѣкоторыхъ изъ ихъ замѣчательныхъ легендъ: попытаюсь только дать краткій очеркъ ихъ миѳологіи и ревностной заботливости о ненарушимости національной вѣры.
   Миѳологію можно считать поэзіею религіи, или, скорѣе, поэтическимъ развитіемъ врожденнаго человѣку религіознаго начала у первобытнаго народа: это усиліе слѣпотствующаго объяснить себѣ тайну существованія и постичь невидимыхъ дѣятелей природы. Хотя причина миѳологій та же для всѣхъ племенъ, но характеръ ея долженъ непремѣнно зависѣть отъ свойствъ и нравовъ каждаго. Такимъ-образомъ, свирѣпые Готы, употреблявшіе на празднествахъ черепы убитыхъ непріятелей, должны были имѣть миѳологію совершенно различную отъ той, какую могли придумать женоподобные обитатели Испаньнолы, проводившіе жизнь въ безпечной праздности, подъ тѣнью широколиственныхъ банановъ.
   Въ позднѣйшія и болѣе утонченныя времена, эти первобытныя легенды сливаются поэтами въ правильную систему, и суровые очерки получаютъ формы идеальной красоты, которыя дѣлаются предметами обожанія вѣковъ легковѣрія, и восторга послѣдующихъ. Таковы поэтическіе вымыслы Гезіода и Гомера, "которые", какъ говоритъ отецъ исторіи Геродотъ: "создали теогонію Грековъ", Не должно принимать этого показанія въ слишкомъ буквальномъ смыслѣ, ибо едва-ли возможно, чтобъ одинъ человѣкъ могъ создать религіозную систему для цѣлаго народа. Поэты только дополняли неясные очерки преданій и придавали имъ красоту и разнообразіе, воспламенявшія воображеніе другихъ людей. Могущество поэтовъ ощутительно даже во времена гораздо-болѣе зрѣлыя. Доказательствомъ тому могутъ служить вдохновенныя произведенія Данте и Мильтона.
   За періодомъ поэзіи наступаетъ періодъ философіи, которая, отвергая и легенды отдаленной древности и поэтическія прикрасы послѣдующихъ временъ, защищается отъ обвиненія въ безвѣріи аллегорическимъ истолкованіемъ народной миѳологіи, стараясь примирить ее съ выводами пауки.
   Религія Мехиканцевъ прошла первый изъ разсмотрѣнныхъ нами періодовъ, и хотя на все мало дѣйствовали поэтическія вліянія, получила особый отпечатокъ отъ жрецовъ, которые дали ей обряды, не уступавшіе церемонностью, и отяготительностью никакимъ миѳологіямъ въ свѣтѣ. Кромѣ-того, жрецы накинули покрывало аллегоріи на древнія легенды и окружили свои божества аттрибутами, скорѣе похожими на безобразимо вымыслы восточныхъ народовъ стараго свѣтя, чѣмъ на легкія фантазіи греческой миѳологіи, въ которыхъ черты человѣчества, хотя и преувеличенныя, никогда вполнѣ не отбрасывались въ сторону.
   Вникая въ религіозную систему Ацтековъ, невольно чувствуешь себя пораженнымъ ея наружною несообразностью: кажется, какъ-будто одна часть ея должна происходить отъ народа, сравнительно образованнаго, тогда-какъ другая дышетъ духомъ самой лютой кровожадности. Обстоятельство это внушаетъ, естественнымъ образомъ, предположеніе двухъ отдѣльныхъ источниковъ вѣрованій и заставляетъ думать, что Ацтеки получили отъ своихъ предшественниковъ Тольтёковъ болѣе крѣпкую вѣру, къ которой, въ-послѣдствій, примѣшали свою собственную миѳологію. Послѣдняя сдѣлалась вскорѣ владычествующею и передала свою мрачную тѣнь религіямъ покоренныхъ народовъ, которыхъ Мехиканцы, подобно древнимъ Римлянамъ, любили, по-видимому, обращать въ свою вѣру. Наконецъ, угрюмое суевѣріе Ацтековъ распространилось до отдаленнѣйшихъ предѣловъ Анагуака.
   Ацтеки признавали верховнаго Творца и владыку вселенной. Они обращались къ нему въ своихъ мольбахъ: "Богъ, которымъ мы живемъ, вездѣсущій, знающій всѣ мысли и ниспосылающій всѣ дары";-- "Богъ, безъ котораго человѣкъ ничто, невидимый, безплотный, единый, совершеннаго совершенства и частоты"; -- "Богъ, подъ крыломъ котораго мы находимъ отдохновеніе и вѣрную защиту". Такіе высокіе аттрибуты показываютъ, что они имѣли понятіе объ истинномъ Богѣ. Но идея единства, идея о существѣ, котораго хотѣніе есть дѣйстріе, который не нуждается въ агентахъ нисшихъ для исполненія своей воли,-- была слишкомъ-проста или слишкомъ-обширна для ихъ понятій: они, по обыкновенію, прибѣгали къ множеству боговъ, владычествовавшихъ надъ стихіями, временами года и различными занятіями человѣка. Изъ пахъ было тринадцать главныхъ и болѣе двухсотъ нисшихъ; каждый имѣлъ свой день и свое особенное празднество.
   Главою всѣхъ былъ грозный Гуитцилопочли, мехиканскій Марсъ, хотя несправедливо сравнивать героическаго бога войны древности съ этимъ кровожаднымъ чудовищемъ. Онъ былъ божествомъ-покровителемъ націи и фантастическое изображеніе его было увѣшано драгоцѣннѣйшими украшеніями. Храмы его были величественнѣйшія и богатѣйшія изъ всѣхъ зданій, а на алтаряхъ безпрестанно струилась кровь человѣческихъ жертвъ во всѣхъ городахъ государства. Не трудно понять, какое пагубное вліяніе имѣло подобное суевѣріе на характеръ народа.
   Гораздо интереснѣйшимъ лицомъ мехиканской миѳологіи былъ Кветцалькоатль, богъ воздуха; во время пребыванія своего на землѣ, онъ научалъ людей употребленію металловъ, земледѣлію и гражданственности: онъ былъ, безъ-сомнѣнія, однимъ изъ тѣхъ благодѣтелей этого племени, котораго благодарность потомства причла къ сонму боговъ. При немъ земля рождала цвѣты и плоды безъ всякаго воздѣлыванія; колосъ маиса былъ такъ великъ, что его едва могъ снести человѣкъ; хлопчатая бумага, вырастая, принимала сама-собою яркіе цвѣта, которыми люди стали ее послѣ окрашивать; воздуха, былъ наполненъ упоительными ароматами и сладкимъ пѣніемъ прелестнѣйшихъ птицъ: словомъ, то былъ золотой вѣкъ Анагуака, дни блаженства, подобные которымъ мы видимъ въ преданіяхъ многихъ народовъ стараго свѣта.
   Неизвѣстно чѣмъ, Кветцалькоатль навлекъ на себя гнѣвъ одного изъ верховныхъ боговъ, который принудилъ его оставить страну. На пути въ изгнаніе, онъ останавливался въ городѣ Чолулѣ, гдѣ въ честь его былъ выстроенъ храмъ, котораго массивные остатки составляютъ и теперь одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ памятниковъ мехиканской древности. Достигнувъ береговъ Мехиканскаго-Залива, онъ распростился со своими послѣдователями, обѣщавъ посѣтить ихъ со временемъ вмѣстѣ со своими дѣтьми; потомъ онъ сѣлъ на волшебный челнокъ, составленный изъ змѣиныхъ шкуръ, и поплылъ по великому морю къ баснословной странѣ Тлапалланъ. Преданіе говоритъ, что онъ былъ высокаго роста, имѣлъ бѣлую кожу, длинные темные волосы и развѣвающуюся бѣлую бороду. Мехиканцы ждали съ довѣрчивостью возвращенія своего благодѣтельнаго божества; и эта замѣчательная легенда, глубоко лелеянная ихъ сердцами, подготовила будущіе успѣхи Испанцевъ, какъ мы въ-послѣдствіи увидимъ.
   Недостатокъ мѣста заставляетъ насъ отказаться отъ дальнѣйшихъ подробностей касательно мехиканскихъ божествъ, хотя аттрибуты многихъ изъ нихъ были тщательно описаны въ правильной постепенности, даже и пенатовъ или домашнихъ божествъ, которыхъ маленькія изображенія находились въ самыхъ скромныхъ жилищахъ.
   Ацтековъ волновало любопытство, свойственное человѣку на каждой почти ступени просвѣщенія, приподнять покрывало, наброшенное судьбою на таинственное прошедшее и еще болѣе грозное будущее. Подобно народамъ стараго материка, они старались облегчить въ своемъ воображеніи подавляющую идею вѣчности, раздѣляя ее на циклы или періоды, въ нѣсколько тысячъ лѣтъ каждый. Такихъ цикловъ было четыре: по истеченіи каждаго, дѣйствіемъ которой-нибудь изъ стихій природы, человѣческій родъ долженъ исчезать съ земли и солнце погасать на небѣ, чтобъ потомъ возвратиться снова.
   Ацтеки воображали три отдѣльныхъ рода существованія въ будущей жизни. Злые,-- большая часть человѣчества,-- должны искупать грѣхи своя въ жилищѣ вѣчной тьмы. Другой разрядъ, неимѣвшій никакого отличительнаго достоинства, кромѣ смерти отъ извѣстныхъ болѣзней, выбранныхъ по странной прихоти, предназначался въ будущей жизни къ наслажденію отрицательнымъ существованіемъ среди празднаго довольства. Но высшее мѣсто, какъ и у всѣхъ воинственныхъ народовъ, предоставлялось героямъ, павшимъ въ битвѣ или на жертвенникѣ. Они прямо переносились въ присутствіе солнца, которое въ будущей жизни ежедневно сопровождали съ пѣснями и плясками по его свѣтлому небесному пути; а черезъ нѣсколько лѣтъ, души ихъ переселялись въ мелкія облака и птицъ съ прекрасными перьями и очаровательнымъ пѣніемъ, и веселились среди роскошныхъ цвѣтовъ и упоительныхъ благоуханій садовъ райскихъ. Таковы были понитія Ацтековъ о вѣчномъ блаженствѣ; характеръ его у нихъ утонченнѣе, чѣмъ у болѣе-образованныхъ язычниковъ древняго Запада, которыхъ элизіумъ ограничивался воинскими играми и чувственными наслажденіями здѣшней жизни. Въ участи злыхъ мы отличаемъ тѣ же черты утонченности идей: у нихъ, отсутствіе всякихъ физическихъ страданій составляетъ разительную противоположность съ мученіями, такъ замысловато придуманными фантазіею просвѣщеннѣйшихъ народовъ. Во всемъ этомъ, такъ рѣзко противоположномъ естественнымъ внушеніямъ кровожаднаго Ацтека, мы видимъ доказательства высшаго просвѣщенія, наслѣдованнаго ими отъ племени, обитавшаго страну до ихъ прибытія.
   Предположенные нами предѣлы дозволяютъ только упомянуть вкратцѣ объ одной или двухъ изъ ихъ интереснѣйшихъ церемоніи. При смерти Ацтека, трупъ одѣвали въ костюмъ, присвоенный его божеству патрону; покойника осыпали кусками бумаги, которые должны были дѣйствовать, какъ благодѣтельные талисманы противъ опасностей предстоящей ему темной дороги. Если онъ былъ богатъ, то при похоронахъ приносили въ жертву толпу невольниковъ. Тѣло сожигали, а прахъ, собранный въ вазу, хранился въ одномъ изъ покоевъ дома. Тутъ мы видимъ въ послѣдовательности обычаи католиковъ, мусульманъ, Татаръ, и древнихъ Грековъ и Римлянъ: любопытныя сближенія, показывающія, какъ осторожно должно принимать выводы, основанные на аналогіи.
   Еще болѣе случайное сходство съ христіанствомъ можно видѣть въ церемоніи Ацтековъ при наименованіи ихъ дѣтей: губы и грудь младенца обрызгивались водою, причемъ "умоляли Владыку, чтобъ онъ дозволилъ этимъ священнымъ каплямъ смыть грѣхъ, зачавшійся до начала міра, дабы дитя могло возродиться вновь". Многія молитвы Ацтековъ, постоянно принятыя въ ихъ богослуженіи, напоминаютъ намъ христіанскую мораль: "Очисти насъ, о Владыко, навсегда! Не-уже-ли эта кара предназначена не для нашего исправленія, но для нашей гибели?" Или: "Надѣли насъ изъ источниковъ твоего великаго милосердія дарами, которыхъ мы недостойны по дѣламъ нашимъ". "Живи въ миръ со всѣми", говоритъ ихъ поученіе: "переноси обиды со смиреніемъ; Богъ, который видитъ, вступится за тебя". Но самое любопытное сближеніе со св. писаніемъ находимъ въ замѣчательномъ изреченіи: "Тотъ, кто смотритъ слишкомъ-пристально на женщину, совершаетъ прелюбодѣяніе глазами". Такія чистыя и высокія правила перемѣшаны, между-тѣмъ, съ другими предписаніями ребяческаго и даже скотскаго характера, обнаруживающими сбивчивость нравственныхъ понятій, естественную на зарѣ просвѣщенія. Какъ бы то ни было, трудно найдти въ такомъ состояніи общества поученія столько же возвышенныя, какъ правила, внушенныя свѣтлыми идеями древней философіи.
   Хотя миѳологія Ацтековъ не заимствовала ничего отъ прекрасныхъ вымысловъ поэзіи или отъ размышленій философіи, однакожь она была много обязана, какъ я упоминалъ, жрецамъ, старавшимся ослѣплять воображеніе народа самыми пышными и торжественными обрядами. Вліяніе духовенства, обладающаго всѣмъ скуднымъ запасомъ учености при незрѣломъ состояніи просвѣщенія, должно быть огромно на умы народа невѣжественнаго, въ особенности, когда ученость эта имѣетъ ложное направленіе, которое занимается не столько естественными явленіями природы, сколько фантастическими химерами человѣческаго суевѣрія. Таковы науки астрологія и гаданіе, въ таинства которыхъ ацтекскіе жрецы были хорошо посвящены. Владѣя по наружности ключами отъ будущности, они внушали простодушной толпѣ чувство суевѣрнаго благоговѣнія, до котораго не доходилъ ни одинъ народъ, не исключая и древнихъ Египтянъ.
   Сословіе жрецовъ было весьма-многочисленно; это видно изъ показанія, что ихъ принадлежало пять тысячъ къ одному главному храму столицы. Различныя званія и обязанности ихъ были опредѣлены съ большою подробностью. Знавшіе хорошо музыку, управляли хорами; другіе устроивали празднества, сообразно съ календаремъ. Нѣкоторые занимались воспитаніемъ юношества, а другимъ были поручены іероглифическія картины и изустныя преданія; но страшная обязанность умерщвленія человѣческихъ жертвъ была исключительною принадлежностью главныхъ жрецовъ. Всѣмъ сословіемъ управляли два верховныхъ жреца, избиравшіеся государемъ и первыми вельможами, по-видимому, безъ разбора ихъ происхожденія, но единственно по достоинствамъ, доказаннымъ ихъ поведеніемъ въ нисшемъ званіи. Оба они были равны саномъ и подчинялись одному только монарху, который рѣдко дѣйствовалъ безъ ихъ совѣтовъ въ важныхъ государственныхъ дѣлахъ.
   Каждый жрецъ предназначался служенію какого нибудь особеннаго божества; они размѣщались въ зданіяхъ, принадлежавшихъ къ храму, къ которому были опредѣлены, по крайней мѣрѣ, на то время, когда должны были исполнять тамъ непосредственныя обязанности, ибо имъ дозволялось жениться и имѣть семейства. Находившіеся при храмахъ жрецы жили во всей, суровой строгости монастырской дисциплины. Три раза въ-теченіе дня и разъ ночью, они регулярно сзывались къ молитвѣ. У нихъ были заведены частыя омовенія и бдѣнія, они истязывали себя жестокимъ бичеваніемъ, они протыкали себѣ тѣло до крови колючками алоя; короче сказать, они прибѣгали ко всѣмъ родамъ фанатическаго покаянія, обычнаго людямъ всѣхъ временъ, "превращавшимъ землю въ адъ, въ надеждѣ заслужить небеса" {"In hopes to merit heaven by making earth a bell". Lord Byron.}.
   Большіе города были раздѣлены на участки, поручавшіеся приходскому духовенству, которое исправляло въ нихъ всѣ религіозныя обязанности. Замѣчательно, что и у Ацтековъ были обряды исповѣди и отпущенія грѣховъ. Тайны исповѣди оставались священными и покаянія налагались точно такого же рода, какъ принятыя римско-католическою церковью. Въ религіозныхъ обычаяхъ Ацтековъ были двѣ замѣчательныя особенности: первая, что повтореніе проступка, однажды очищеннаго покаяніемъ, считалось неискупимымъ, а потому исповѣдь дѣлалась только разъ въ человѣческой жизни и обыкновенно отлагалабь до ея поздняго періода, когда кающійся очищалъ свою совѣсть и разглаживалъ разомъ всѣ грѣхи за долгое время; другая, что отпущеніе грѣховъ духовенствомъ принималось наравнѣ съ законнымъ наказаніемъ за преступленія и уполномочивало къ освобожденію преступника, если онъ былъ посаженъ подъ стражу. Долгое время послѣ завоеванія, простодушные туземцы, которымъ случалось подвергнуться строгости законовъ, думали избѣгнуть наказанія, показывая, свидѣтельство о своей исповѣди.
   Одною изъ важнѣйшихъ обязанностей жрецовъ было воспитаніе юношества, для чего отводились особыя зданія въ предѣлахъ ограды главнаго храма. Сюда помѣщались дѣти обоего пола родителей высшихъ и среднихъ классовъ съ самаго нѣжнаго возраста. Дѣвочки поручались жрицамъ, ибо женщины могли у нихъ исполнять всѣ духовныя обязанности, исключая жертвоприношеніи. Въ этихъ заведеніяхъ, мальчики выростали подъ строгимъ вліяніемъ монастырскихъ уставовъ и обычаевъ; они украшали цвѣтами алтари боговъ, поддерживали пламя священныхъ огней и принимали участіе въ религіозномъ пѣніи и церемоніалахъ. Находившіеся въ высшемъ училищѣ,-- оно называлось Кальмекакъ,-- были посвящаемы въ таинства іероглифовъ и учености, передававшейся но преданію; имъ преподавали основныя правила государственнаго управленія, и свѣдѣнія изъ астрономіи и естественныхъ наукъ, сколько было извѣстно самимъ жрецамъ. Дѣвочекъ учили женскимъ рукодѣльямъ, въ особенности тканью и вышиванью богатыхъ покрововъ на жертвенники божествъ. На нравственность воспитывавшихся обоего пола обращалось-особенное вниманіе; приличіе соблюдалось въ высшей степени и всѣ проступки наказывались чрезмѣрно строго, а нѣкоторые даже смертью. Страхъ былъ главною пружиной воспитанія Ацтековъ.
   Когда наставало время замужства для дѣвушекъ, или вступленія въ свѣтъ юношей, ихъ выпускали изъ монастырей съ большими церемоніями. Рекомендація наставниковъ доставляла тогда многимъ изъ способнѣйшихъ значительныя мѣста въ общественной жизни. Хитрая политика мехиканскихъ жрецовъ, предоставлявшихъ себѣ дѣло умственнаго и нравственнаго образованія, давала имъ возможность направить гибкіе молодые умы по-своему и внушить имъ безусловное почтеніе къ религіи и ея служителямъ, почтеніе, непокидавшее желѣзную натуру воиновъ долгое время спустя послѣ того, когда уже исчезали всѣ прочіе признаки воспитанія отъ суроваго ремесла, которому была посвящена ихъ жизнь.
   Къ каждому изъ главныхъ храмовъ были приписаны особые участки земли на содержаніе жрецовъ. Имѣнія эти увеличивались набожностью и политикой государей, такъ-что въ царствованіе послѣдняго Монтезумы они распространились до огромныхъ размѣровъ и покрывали собою любую область государства. Жрецы управляли своею собственностью сами и по-видимому обращались съ своими васаллами кротко и снисходительно, какъ это дѣлается и дѣлалось вообще въ монастырскихъ помѣстьяхъ. Кромѣ запасовъ, извлекаемыхъ изъ этого источника доходовъ, ацтекскіе духовные обогащались приношеніями первыхъ, произведеній земли и другими взносами, внушенными набожностью или суевѣріемъ. Излишекъ отъ того, что требовалось на поддержаніе блеска обрядовъ и достоинства жрецовъ, раздавался бѣднымъ -- обязанность, строго предписанная нравственными уставами Ацтековъ. Такимъ-образомъ, мы находимъ, что одна и та же религія проповѣдуетъ уроки самаго чистаго человѣколюбія, и вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ сейчасъ увидимъ, самаго безпощаднаго звѣрства. Такая несообразность не покажется повѣрочною тѣмъ, кто знакомъ съ исторіею римско католической церкви въ первые вѣка инквизиціи.
   Мехиканскіе храмы, теокалли, "домы Бога", какъ ихъ называли, были весьма многочисленны. Ихъ набиралось по нѣскольку сотъ въ каждомъ изъ главныхъ городовъ, разумѣется, включая и весьма скромныя зданія. То были вообще массивныя земляныя насыпи, выложенныя камнемъ или кирпичомъ, и похожія формою на древне-египетскія пирамидальныя постройки. Основанія многихъ занимали болѣе ста футъ въ квадратѣ, а сами они поднимались еще выше. Храмы раздѣлялись на четыре или пять этажей, которыхъ размѣры уменьшались но мѣръ возвышенія. Всходъ былъ по ступенямъ крыльца, устроеннаго снаружи пирамиды, на одномъ изъ угловъ. Первый пролетъ ступеней велъ на террассу или галерею втораго этажа, которая шла кругомъ всего зданія къ слѣдующему пролету ступеней, начинавшемуся на томъ же самомъ углу и ведшему къ той же террассъ, такъ-что прежде, чѣмъ дойдешь до вершины храма, долженъ обойдти его нѣсколько разъ кругомъ. У нѣкоторыхъ храмовъ, крыльцо вело прямо къ центру западнаго фаса зданія. Вершиною всей массы была широкая площадка, на которой выстраивали по одной или но двѣ башни, вышиною отъ сорока до пятидесяти футъ; въ этихъ святилищахъ стояли идолы божествъ, во славу которыхъ храмъ былъ воздвигнутъ. Передъ башнями помѣщался страшный жертвенный камень и два высокіе алтаря, на которыхъ постоянно поддерживались неугасаемые огни. Преданіе говоритъ, что такихъ огней было до шестисотъ на зданіяхъ меньшаго размѣра, воздвигнутыхъ внутри ограды главнаго храма города Мехико: они, вмѣстѣ съ огнями священныхъ зданій въ другихъ частяхъ столицы, разливали^по улицамъ ея яркій свѣтъ въ самыя темныя ночи.
   При такой постройкѣ храмовъ, всѣ религіозныя церемоніи и вообще все богослуженіе, производились публично. Длинныя процессіи жрецовъ, тянувшіяся вокругъ массивныхъ боковъ огромной насыпи къ вершинѣ, и страшныя жертвоприношенія, которыя тамъ происходили, все это было видно изъ отдаленнѣйшихъ концовъ столицы и напечатлѣвало въ умахъ зрителей суевѣрное благоговѣніе къ таинствамъ религіи и грознымъ ея истолкователямъ.
   Впечатльніе это поддерживалось во всей силѣ многочисленными празднествами. Каждый мѣсяцъ былъ посвященъ особому божеству-покровителю; каждая недѣля, даже каждый день, имѣли въ календарѣ Ацтековъ свое празднество, такъ-что трудно понять, какъ потребности ежедневной жизни могли согласоваться съ религіозными. Многія изъ церемоній имѣли кроткій и веселый характеръ, состоя изъ народныхъ пѣсень и плясокъ, въ которыхъ принимали участіе оба пола. Составлялись процессіи изъ женщинъ и дѣтей, увѣнчанныхъ цвѣточными гирляндами и назначенныхъ для приношенія плодовъ, созрѣвшаго маиса, или куреній разныхъ пріятныхъ благовоній на жертвенники божества, обагренные кровью животныхъ. Эти мирные обряды перешли къ Ацтекамъ отъ ихъ предшественниковъ -- Тольтековъ. Но къ нимъ они присоединили суевѣрія своего собственнаго вымысла, столь звѣрскія и отвратительныя, что я бы готовъ былъ умолчать о нихъ, еслибъ это не оставило читателя въ невѣдѣніи на-счетъ самаго разительнаго изъ ихъ обычаевъ, имѣвшаго величайшее вліяніе на національный характеръ Ацтековъ.
   Человѣческія жертвы ввелись у Ацтековъ въ началъ четырнадцатаго вѣка, лѣтъ за двѣсти до завоеванія Мехики Испанцами. Рѣдкія сперва, онъ сдѣлались чаще по мѣръ распространенія границъ государства подъ-конецъ, почти каждое празднество заключалось этимъ омерзительнымъ обрядомъ. Въ религіозныхъ церемоніяхъ, Ацтеки старались олицетворить главныя черты характера или исторіи божества, бывшаго ихъ предметомъ. Приведемъ примѣръ.
   Одно изъ важнѣйшихъ торжествъ было въ честь бога Тецкатлепока, который уступалъ саномъ одному только "Верховному Существу". Онъ назывался "душою міра" и считался его творцомъ. Его описывали красавцемъ, одареннымъ вѣчною юностью. За годъ до предположеннаго жертвоприношенія, выбирался плѣнникъ, замѣчательный по своей красотѣ и безъ малѣйшаго тѣлеснаго недостатка, для олицетворенія этого божества. Къ нему приставлялись наставники, научавшіе его, какъ выполнять эту новую роль съ приличнымъ достоинствомъ и благолѣпіемъ. Его одѣвали въ богатый костюмъ, угощали, воскуряли для него благовонія и собирали лучшіе цвѣты, до которыхъ древніе Мехиканцы были такіе же страстные охотники, какъ теперешніе. Когда онъ выходилъ, за нимъ слѣдовала свита изъ царскихъ пажей; когда останавливался на улицахъ съиграть какую-нибудь любимую мелодію, толпа повергалась ницъ и поклонялась ему, какъ представителю благодѣтельнаго бога. Такимъ-образомъ, онъ жилъ въ роскоши и удовольствіяхъ, пока не наступалъ послѣдній мѣсяцъ до дня, назначеннаго для принесенія его въ жертву. Тогда избирали четырехъ прелестнѣйшихъ дѣвицъ, носившихъ имена главныхъ богинь; онѣ раздѣляли его ложе, съ ними онъ продолжалъ жить въ сладострастной нѣгѣ, угощаемый на пиршествахъ первыхъ вельможъ, воздававшихъ ему всѣ почести,подобающія божеству.
   Наконецъ, наставалъ пагубный день жертвоприношенія, съ которымъ кончалось его кратковременное величіе. Онъ скидывалъ пышныя убранства и прошался съ прекрасными участницами своихъ наслажденій. Одна изъ царскихъ лодокъ перевозила его черезъ озеро къ возвышавшемуся на прибрежьи храму, около лиги разстоянія отъ столицы. Туда стекались толпы жителей, желавшихъ присутствовать при заключеніи торжества. Поднимаясь среди печальной процессіи вдоль боковъ пирамидальной насыпи, злополучная жертва сбрасывала съ себя блестящія украшенія и цвѣты, и разбивала въ куски музыкальные инструменты, которыми услаждала часы заточенія. На вершинѣ, его принимали шестеро жрецовъ, которыхъ длинные всклоченные волосы развѣвались въ безпорядкѣ по чернымъ одѣяніямъ, покрытымъ іероглифами таинственнаго смысла. Они подводили несчастнаго къ жертвенному камню, огромному куску яшмы, сверху нѣсколько выпуклому, и на немъ раскладывали его. Пятеро жрецовъ держали его за голову, руки и ноги, а шестой, одѣтый въ красную мантію, для означенія своей кровавой обязанности, ловко вскрывалъ грудь жертвы острымъ ножомъ, сдѣланнымъ изъ ицтли -- волканическаго вещества, твердаго, какъ камень; потомъ, запустивъ руку въ рану, вырывалъ трепещущее сердце, поднималъ его къ солнцу, предмету обожанія во всемъ Анагуакъ, и повергалъ къ ногамъ идола храма. Всѣ зрители внизу падали ницъ въ смиренномъ благоговѣніи. Трагическая смерть плѣнника пояснялась потомъ жрецами какъ образецъ человѣческой судьбы, блестящей въ началъ, но часто оканчивающемся горестью и бѣдствіемъ.
   Такова была обыкновенная форма человѣческихъ жертвоприношеній у Ацтековъ. Свидѣтелями ея часто бывали негодующіе европейскіе завоеватели; проходя черезъ страну, многимъ изъ нихъ пришлось самимъ быть страдательными лицами въ этихъ ужасныхъ сценахъ.
   Бывали особенные случаи, когда жертвамъ, предъ описаннымъ сейчасъ родомъ смерти, предстояли еще приготовительныя мученія самаго изъисканнаго разбора. Должно замѣтить, однако, что пытки эти по были у Ацтековъ внезапными внушеніями жестокости, какъ у сѣверо-американскихъ краснокожихъ Индійцевъ: всѣ онѣ были строго предписаны религіозными уставами Ацтековъ и, вѣроятно, выполнялись часто съ такимъ же сокрушеніемъ сердца, какое испытывали нѣкоторые благочестивые слуги святой инквизиціи, выполняя ея грозные приговоры. Женщины, равно какъ и мужчины, по временамъ также приносились въ жертву. Въ нѣкоторыхъ случаяхъ, особенно въ засухи, когда праздновался день ненасытнаго Тлалока, бога дождя, на алтаряхъ его закалывались дѣти, большею частію младенцы. Когда эти невинныя существа, одѣтыя по праздничному и окруженныя свѣжими весенними цвѣтами, поднимались по бокамъ храма въ открытыхъ носилкахъ, они возбуждали жалость въ самыхъ жестокосердыхъ; крики обреченныхъ малютокъ покрывались дикимъ, пѣніемъ жрецовъ, которые читали въ ихъ слезахъ благопріятныя предзнаменованія своимъ мольбамъ. Дѣтей этихъ жрецы покупали обыкновенно у родителей бѣдныхъ, которые заглушали голосъ природы, вѣроятно, не столько отъ внушеній нищеты, сколько изъ фанатическаго суевѣрія.
   Остается еще досказать самую отвратительную часть этихъ богопротивныхъ обрядовъ: т. е. какъ поступали съ тѣломъ принесеннаго въ жертву плѣнника. Оно отдавалось воину, взявшему его въ бою$ а тотъ, приправивъ мясо всѣми возможными гастрономическими средствами, угощалъ имъ своихъ друзей. То не былъ грубый пиръ голодныхъ людоѣдовъ, по утонченная трапеза, за которою подавались въ изобиліи самыя вкусныя кушанья, приготовленныя съ искусствомъ, и самые изъисканные напитки: тутъ принимали участіе гости обоего пола и соблюдалось величайшее приличіе. Навѣрно можно сказать, что никогда образованность и самое гнусное варварство не сходились такъ близко между собою!
   Обычай приносить въ жертву людей существовалъ у многихъ племенъ, не исключая образованнѣйшихъ народовъ изъ древности; но нигдѣ онъ не былъ въ такихъ страшныхъ размѣрахъ, какъ въ Анагуакѣ. Количество жертвъ, умерщвленныхъ тамъ ежегодно въ честь боговъ, потрясло бы вѣру самыхъ легковѣрныхъ. Едва-ли есть одинъ изъ современныхъ писателей, который бы ограничилъ ежедневныя жертвоприношенія во всемъ государствѣ числомъ менѣе двадцати тысячь, хотя нѣкоторые доводятъ его до пятидесяти тысачь!
   Въ важныхъ случаяхъ, какъ, напримѣръ, при коронаціяхъ государей или открытіяхъ новыхъ храмовъ, число жертвъ возрастаетъ до цифръ еще поразительнѣйшихъ. При освященіи великаго храма въ честь Гуитцилопочтли, въ 1486 году, плѣнниковъ, сбереженныхъ нарочно вѣтеченіе нѣсколькихъ лѣтъ, привели со всѣхъ сторонъ въ столицу. Ихъ выстроили рядами, такъ-что они составляли процессію миль около двухъ длиною. Церемонія продолжалась нѣсколько дней, и говорятъ, будто семьдесятъ тысячь несчастныхъ обагрило кровью своею жертвенники этого грознаго божества! Но какъ повѣрить, чтобъ такая многочисленная толпа допустила вести себя на смерть безъ сопротивленіи? или какъ могли бы остатки ихъ не произвести въ многолюдной столицѣ заразительной болѣзни? А между-тѣмъ, событіе это весьма-близко къ эпохѣ завоеванія, и подтверждается лучшими авторитетами. Одинъ фактъ можно полагать достовѣрнымъ: у Ацтековъ былъ обычай сохранять черепа принесенныхъ въ жертву въ нарочно-устроенныхъ для этого зданіяхъ, и спутники Кортеса насчитали въ одномъ изъ такихъ хранилищъ сто тридцать шесть тысячь череповъ! Слѣдовательно, не покушаясь на точное исчисленіе, можно смѣло заключить, что ежегодно гибли тысячи жертвъ въ разныхъ городахъ Анагуака на кровавыхъ алтаряхъ мехиканскихъ божествъ.
   Дѣйствительно, великою цѣлію войны у Ацтековъ было столько же добываніе жертвъ для религіозныхъ церемоній, какъ распространеніе предѣловъ ихъ могущества. Поэтому, въ битвахъ, они не убивали никогда непріятелей, если была хотя малѣйшая возможность захватить ихъ живыми. Такому обстоятельству Испанцы были часто обязаны своимъ спасеніемъ. Когда спрашивали у Монтезумы, для чего онъ дозволяетъ республикѣ Тласкала оставаться подлѣ границъ своихъ независимою? онъ отвѣчалъ:-- "Чтобъ она доставляла жертвы моимъ божествамъ". Когда начиналъ обнаруживаться недостатокъ въ жертвахъ, жрецы, эти доминиканцы новаго свѣта, требовали настоятельно новыхъ и пугали своего суевѣрнаго государя гнѣвомъ раздраженныхъ небесъ. Подобно воинственному духовенству среднихъ вѣковъ, они вмѣшивались въ ряды воиновъ и отличались въ самыхъ многолюдныхъ свалкахъ своими страшными фигурами и бѣшеными жестами. Странно, что во всѣхъ странахъ самыя демонскія страсти человѣческаго сердца возжигались всегда во имя религіи!
   Вліяніе такихъ обрядовъ на характеръ Ацтековъ было самое бѣдственное. Привычка къ кровавымъ сценамъ жертвоприношеній закаляла сердца въ нечувствительности и порождала кровожадность, подобную той, которую возбуждали въ Римлянахъ зрѣлища ихъ цирковъ. Безпрестанныя церемоніи, въ которыхъ народъ принималъ участіе, соединяли у него религію со всѣми частностями семейной жизни и распространяли суровость изувѣрства подъ домашнимъ кровомъ, такъ-что характеръ народа сдѣлался наконецъ серьёзнымъ и даже суровымъ -- черты, перешедшія къ теперешнимъ Мехиканцамъ. Разумѣется, что вліяніе жрецовъ сдѣлалось неограниченнымъ. Сами государи считали себѣ за честь, если ихъ допускали къ содѣйствію въ богослуженіи; далеко отъ того, чтобъ ограничивать власть жрецовъ одними духовными дѣлами, они часто подчиняли имъ свою волю, въ случаяхъ, когда на мнѣніе ихъ всего менѣе должно было полагаться. Сопротивленіе жрецовъ остановило окончательную капитуляцію, которая одна могла спасти столицу Мехики. Весь народъ, отъ земледѣльца до государя, склонялся подъ игомъ послѣдняго рода тиранніи -- слѣпаго фанатизма.
   Разсматривая возмущающіе душу обычаи, о которыхъ мы сейчасъ говорили, трудно согласить существованіе ихъ съ чѣмъ-нибудь похожимъ на правильную форму правленіе или на нѣкоторую степень образованности. А между-тѣмъ, Мехиканцы имѣли много правъ на названіе народа образованнаго. Противорѣчіе это объяснится, если вспомнимъ о состояніи просвѣщеннѣйшихъ государствъ Европы въ шестнадцатомъ столѣтіи, послѣ учрежденія инквизиціи: она истребляла ежегодно тысячи людей смертью гораздо мучительнѣйшею, чѣмъ на жертвенникахъ Ацтековъ; вооружала руку брата на брата; клала огненное клеймо на уста и, конечно, сдѣлала больше вреда ходу улучшеній, чѣмъ какое-либо другое зло, придуманное лукавствомъ людей.
   Какъ ни были жестоки человѣческія жертвоприношенія, но въ нихъ не было ничего унизительнаго для самой жертвы. Можно сказать, что она облагороживалась этимъ; иногда даже, у Ацтековъ, нѣкоторые вызывались добровольно принять такую славную смерть, которая "Вѣрнѣе всего откроетъ врата рая. Инквизиція, напротивъ того, клеймила свои жертвы позоромъ въ этомъ мірѣ, и осуждала ихъ на вѣчныя муки въ будущемъ.
   Въ изувѣрствѣ Ацтековъ была, впрочемъ, одна отвратительная черта, которая ставитъ ихъ ниже человѣчества: это людоѣдство; въ сущности, Мехиканцевъ нельзя назвать людоѣдами въ буквальномъ смыслѣ слова. Они ѣли человѣческое мясо не по скотской жадности, но повинуясь уставамъ своей религіи; на пиршествахъ ихъ подавалось только мясо жертвъ, которыхъ кровь была пролита въ честь боговъ -- различіе это достойно вниманія. Но, во всякомъ случаѣ, людоѣдство, въ какихъ бы ни было формахъ, но какимъ бы ни было побужденіямъ, должно непремѣнно производить пагубное вліяніе на народъ, который ему предается. Оно внушаетъ идеи столь омерзительныя, до такой степени унижающія духовную и безсмертную часть человѣческой природы, что при немъ невозможно ожидать большихъ умственныхъ или нравственныхъ успѣховъ.
   Мехиканцы не составляютъ въ этомъ случаѣ исключенія. Просвѣщеніе перешло къ нимъ отъ Тольтековъ, племени, которое никогда не оскверняло ни алтарей, ни пировъ своихъ человѣческою кровью. Все, что заслуживало имя науки въ Мехикѣ, взялось изъ этого источника; уцѣлѣвшіе остатки построекъ, находимые теперь въ разныхъ частяхъ Новой-Испаніи и приписываемые Тольтекамъ, обнаруживаютъ въ нихъ рѣшительное превосходство въ архитектурныхъ познаніяхъ надъ племенами, населявшими Анагуакъ въ-послѣдствіи. Правда, Мехиканцы сдѣлали большіе успѣхи во многихъ механическихъ искусствахъ, въ матеріальной образованности, которая служитъ къ удобствамъ жизни и услажденію физическихъ чувствъ. Въ чисто-умственномъ отношеніи, они были позади Тецкуковъ, которыхъ мудрые государи неохотно приняли гнусные обряды своихъ сосѣдей и гораздо-умѣреннѣе имъ слѣдовали.
   Въ такомъ состояніи вещей, провидѣнію было угодно передать землю другому племени, которое освободило ее отъ безумнаго и кроваваго суевѣрія, распространявшагося все болѣе и болѣе. Обычаи и религіозныя постановленія Ацтековъ были лучшимъ оправданіемъ завоевателей; правда, послѣдніе принесли съ собою инквизицію, но за то они распространили и христіанство, котораго благодѣтельное вліяніе должно было пережить костры бѣшенаго aанатизма и разсѣять призраки ужаса, носившіеся такъ долго надъ прекрасными странами Анагуака.
   

IV.
Мехиканскіе іероглифы.-- Рукописи.-- Ари
ѳметика.-- Хронологія.-- Астрономія.

   Обратимся отъ печальныхъ предметовъ, описанныхъ въ предъидущей главѣ, къ болѣе-отрадной сторонѣ картины, и разсмотримъ, съ какими благородными усиліями тотъ же самый народъ стремился выйдти изъ состоянія варварства и занять положительное мѣсто между государствами образованными. Любопытно видѣть труды его на совершенно новомъ поприщѣ, внѣ вліяніи, дѣйствовавшихъ въ старомъ свѣтѣ, котораго жители образуютъ одно общее братство народовъ, гдѣ слабѣйшая искра знанія, явившаяся въ одной странѣ, сообщается далѣе и далѣе, и озаряетъ, наконецъ, отдаленнѣйшіе края. Занимательно наблюдать, какъ человѣческій умъ въ такомъ новомъ положеніи подверженъ тѣмъ же законамъ, какъ и на старомъ материкѣ; какъ онъ беретъ такое же направленіе въ первыхъ попыткахъ постиженія истины -- словомъ, тутъ столько сходства, что если нельзя допустить идеи подражанія, то, по-крайней-мѣрѣ, понятно, какъ все истекаетъ изъ одинаковыхъ началъ.
   Въ восточномъ полушаріи, мы видимъ такихъ народовъ, какъ, напримѣръ, Грековъ, которые съ самаго младенчества были до того прельщены любовью къ прекрасному, что не могли отказаться отъ нея даже въ произведеніяхъ науки; другіе, напротивъ, предположивъ себѣ болѣе серьёзную цѣль, подчиняли ей и воображеніе и изящество. Усилія такого народа должны разбираться по приспособленію ихъ къ особенной цѣли, для которой они предназначались. Таковы были Египтяне въ старомъ свѣтѣ и Мехиканцы въ новомъ. Мы уже имѣли случай видѣть сходство между ними въ религіозномъ отношеніи: оно еще поразительнѣе въ ихъ умственномъ образованіи, въ особенности, въ іероглифическихъ письменахъ и астрономіи.
   Описывать дѣйствія и событія начертаніемъ видимыхъ предметовъ, кажется внушеніемъ, естественнымъ человѣку: оно въ обычаѣ у всѣхъ племенъ, даже между самыми суровыми дикарями, но у каждаго по-своему. Сѣверо-американскій Индіецъ вырѣзываетъ изображеніе лука на корѣ деревьевъ, чтобъ показать своимъ послѣдователямъ, куда онъ идетъ; другіе знаки передаютъ имъ объ успѣхѣ его предпріятіи. Но для попятнаго начертанія послѣдовательнаго ряда подобныхъ дѣйствій -- того, что Варбуртонъ назвалъ такъ удачно картино-писаніемъ -- нужно соображеніе, возвышающееся до степени умственнаго труда. Когда намѣреніе живописца, не ограничиваясь настоящимъ, стремится проникнуть въ прошедшее и извлечь изъ его темныхъ тайниковъ поучительные уроки для грядущихъ поколѣній, мы уже видимъ проблески литературнаго направленія въ самой попыткѣ, сколько бы несовершенства ни было въ ея выполненіи. Подробное подражаніе предметамъ не можетъ соотвѣтствовать такому болѣе сложному и пространному предположенію.: оно потребовало бы слишкомъ-много времени и мѣста, а потому необходимо сокращать картины и ограничиваться очерками, или такими отличительными частями изобрѣтаемыхъ предметовъ, которыя могли бы дать понятіе о цѣломъ. Таково изобразительное письмо, стоящее на нисшей степени изъ всѣхъ іероглифовъ.
   Но есть предметы, которымъ нѣтъ подобія въ мірѣ вещественномъ: отвлеченныя идеи, которыя можно олицетворять только видимыми предметами, имѣющими какое-нибудь качество, сходное съ идеею, которую желаютъ выразить. Это составляетъ символическое письмо, самое трудное для непосвященныхъ, ибо сходство между матеріальными и отвлеченными предметами бываетъ тутъ, въ своемъ приложеніи, часто мѣстное или чисто-фантастическое. Кому, напримѣръ, прійдетъ на умъ подозрѣвать, чтобъ жукъ могъ олицетворять вселенную, какъ у Египтянъ, или чтобъ змѣя означала время, какъ у Ацтековъ?
   Третій и послѣдній разрядъ письменъ -- это фонетическое или словоподражательное, въ которомъ знаки изображаютъ или звуки, или цѣлыя слова, или части ихъ. Онъ ближе всѣхъ прочихъ родовъ іероглифовъ къ прекрасному изобрѣтенію, алфавиту, который разлагаетъ языкъ на его первоначальные звуки и доставляетъ возможность выражать самые летучіе оттѣнки мысли.
   Египтяне были искусны во всѣхъ трехъ родахъ іероглифовъ. Хотя на ихъ общественныхъ памятникахъ и является первый способъ письменъ, но теперь достовѣрно извѣстно, что въ сношеніяхъ между собою и рукописяхъ, они больше всего придерживались словоподражательнаго. Странно, что ближайшіе къ нашему времени памятники не обнаруживаютъ большаго приближенія къ алфавиту, письмена на нихъ такія же, какъ и на отдаленнѣйшихъ. Ацтеки были также знакомы съ нѣсколькими родами іероглифовъ, по придерживались больше всего къ изобразительному. Египтяне были въ этомъ отношеніи на верху лѣстницы, а Ацтеки внизу.
   Съ перваго взгляда на мехиканскую рукопись или карту, чувствуешь себя невольно пораженнымъ уродливыми каррикатурами человѣческой фигуры: тугъ являются чудовищныхъ размѣровъ безобразныя головы, или жалкія, тощія, несоразмѣрно-миньятюрныя туловища; все это съ жосткими, угловатыми очерками и безъ малѣйшей художественной композиціи. Разсмотрѣвъ ихъ нѣсколько подробнѣе, понимаешь, что тутъ дѣло не въ неумѣніи подражать природѣ, а въ условномъ символѣ для выраженія мысли какъ можно яснѣе и понятнѣе. Тѣ части фигуры, которыя для понятія смысла важнѣе, изображены отчетливѣе. Въ самомъ раскрашиваніи ихъ не подражали оттѣнкамъ природы, а представляли только смѣсь пестрыхъ и рѣзкихъ противоположностей, чтобъ произвести какъ можно больше впечатлѣнія. "У Ацтековъ", какъ замѣчаетъ Гама, "самыя краски говорятъ на іероглифахъ".
   Въ выполненіи всего этого Мехиканцы были, однако, гораздо-ниже Египтянъ. Рисунокъ послѣднихъ, конечно, весьма-недостаточенъ, если разбирать его по правиламъ искусства: они были въ перспективѣ столько же несвѣдущи, какъ Китайцы; изображали головы только въ профиль, съ глазомъ въ центрѣ и безъ всякаго выраженія. Но рисунокъ ихъ былъ граціознѣе, чѣмъ у Ацтековъ; формы подходили ближе къ естественнымъ, а главное, они обнаруживали большое превосходство въ сокращеніяхъ фигуръ очеркомъ, или однѣми характеристическими и существенными чертами. Этимъ облегчалась работа и упрощивалось сообщеніе мысли. Египетскій текстъ-походитъ почти на алфавитное письмо регулярностью строчекъ фигуръ; мехиканскій же смотритъ обыкновенно коллекціею картинъ, изъ которыхъ каждая составляетъ отдѣльный предметъ изученія. Въ особенности, это замѣтно тамъ, гдѣ дѣло идетъ о миѳологіи: тутъ является такое смѣшеніе символовъ, что оно скорѣе походитъ на таинственные барельефные знаки египетскихъ храмовъ, чьмъ на ихъ письменные памятники.
   Ацтеки имѣли много различныхъ эмблемъ для означенія предметовъ, которыхъ живописецъ не могъ нарисовать съ натуры, какъ, на-примѣръ, для годовъ, мѣсяцевъ, дней, временъ года, стихій, небесъ и тому подобнаго. "Языкъ" значилъ рѣчь; "слѣдъ ноги" -- путешествіе; "человѣкъ сидящій на землѣ" -- землетрясеніе. Символы эти были часто произвольны, по прихоти художника; для уразумѣнія ихъ нужно много проницательности, ибо легкая перемѣна въ положеніи или формъ той же фигуры давала ей совершенно другой смыслъ. Одинъ сметливый писатель полагаетъ, что жрецы изобрѣли особенные знаки для означенія своихъ религіозныхъ таинствъ. Это возможно. Но изъисканія Шамполліона привели къ заключенію, что такое же понятіе, господствовавшее долгое время на-счетъ египетскихъ іероглифовъ, не имѣло основательности.
   Наконецъ, какъ мы говорили выше, Ацтеки употребляли также словоподражательные знаки, которыхъ придерживались наиболѣе для именъ лицъ и мѣстъ; тѣ и другія получали свое названіе отъ какихъ-нибудь особенныхъ обстоятельствъ, или характеристикъ, а потому могли приспособляться къ іероглифической системъ. Такъ, на-примѣръ, названіе города Симатлана состояло изъ двухъ словъ: Симатль, "корень", изобильный въ его окрестностяхъ, и тланъ, "близко"; Тлахкалланъ значило "мѣсто хлѣба", отъ его богатыхъ полей; Гуэхотцинко, "мѣсто, окруженное ивами". Имена лицъ означали часто ихъ подвиги или дѣянія. На-примѣръ, имя великаго тецкукскаго государя, Незагуальконотля, значило: "голодная лисица", выражая его сметливость и бѣдствія его молодости. Эмблемы такихъ именъ давали тотчасъ же каждому Мехиканцу идею о лицѣ или мѣстѣ, о которыхъ шло дѣло; нарисованныя на ихъ щитахъ, или вышитыя на знаменахъ, онѣ превращались въ гербы, которыми отличали города или военачальниковъ, какъ въ Европѣ во времена рыцарства.
   Хотя Ацтеки были искусны во всѣхъ родахъ іероглифовъ, однако они болѣе всего прибѣгали къ грубому способу простаго изображенія предметовъ. Еслибъ государство ихъ удержалось вмѣсто двухъ-сотъ лѣтъ двѣ тысячи, какъ египетское, нѣтъ сомнѣнія, что и они подвинулись бы ближе къ словоподражательнымъ письменамъ. Но прежде, чѣмъ они успѣли ознакомиться со всѣми способами своей системы, испанскіе завоеватели ввели европейскій алфавитъ, снабдившій мехиканскихъ ученыхъ гораздо-совершеннѣйшимъ способомъ выраженія мыслей, который вскорѣ замѣнилъ древнее картино-писаніе.
   Не смотря на свою грубость, гіероглиы Ацтековъ удовлетворяли, по-видимому, потребностямъ народа при несовершенствѣ его образованія. Посредствомъ ихъ сохранились всѣ законы и даже постановленія внутренняго хозяйства, податные реестры, опредѣлявшіе налоги въ разныхъ городахъ, миѳологія, календари, обряды и политическія лѣтописи, начавшіяся задолго до основанія столицы государства. Ими выразилась полная система хронологіи Ацтековъ, и опредѣлились съ точностію эпохи важньйшихъ событій ихъ исторіи; годъ выносился на поля, противъ происшествія, которое его ознаменовало. Правда, исторія такого рода должна быть темна и безсвязна и можетъ представлять только главные случаи; по въ этомъ она мало разнится отъ монашескихъ хроникъ европейской старины, гдѣ о долгихъ періодахъ упоминается только вскользь и въ короткихъ словахъ, вообще столько, сколько считали за нужное лѣтописцы.
   Чтобы лучше оцѣнить картино-писаніе Ацтековъ, должно разсматривать его въ связи съ словесными преданіями, которыхъ оно было дополненіемъ. Въ школахъ жрецовъ, юношество учили астрономія, исторіи, миѳологіи, и проч.; тѣхъ, кому предназначалось званіе картинописцевъ, научали іероглифамъ, приспособленнымъ къ каждой изъ этихъ отраслей знанія. Въ историческомъ сочиненіи, на-примѣръ, одному поручалась хронологія, а другому самыя событія. Каждая часть всего труда были, такимъ-образомъ, распредѣлена механически. Воспитанники, обученные всему, что прежде было извѣстно по каждому предмету, были приготовлены къ расширенію границъ своей несовершенной науки. Іероглифы были въ родѣ стенографіи или собранія замѣтокъ, которыя передавали посвященнымъ гораздо болѣе, чѣмъ буквальное истолкованіе ихъ. Это совокупленіе письменъ съ изустнымъ преданіемъ обнимало то, что можетъ назваться литературою Ацтековъ.
   Рукописи ихъ начертывались на матеріалахъ разнаго рода: на кускахъ бумажныхъ тканей или искусно-выдѣланныхъ шкуркахъ; на композиціи изъ шелка и смолистыхъ веществъ; но большею частію на топкомъ издѣліи изъ листьевъ алоя, agave americana, называвшагося у туземцевъ магуэй, который растетъ въ большомъ изобиліи на возвышенныхъ плоскостяхъ Мехики. Изъ него дѣлали родъ бумаги, похожей нѣсколько на египетскій папирусъ, которая, если была хорошо выработала и выглажена, мягче и лучше пергамина. Нѣкоторые изъ уцѣлѣвшихъ образчиковъ сохранили свою первоначальную свѣжесть, а живопись на нихъ не утратила ни блеска, ни яркости красокъ. Иногда эти рукописи Свертывались въ свитки, но чаще складывались въ томы средней величины; бумагу складывали, какъ ширмы, съ дощечкою или сушенымъ листомъ на каждомъ концѣ, такъ-что все вмѣстѣ имѣло нѣкоторое сходство съ книгою, и каждый листъ ея могъ читаться и разсматриваться отдѣльно. Такая форма имѣла большое преимущество передъ свертками древнихъ.
   Во время прибытія Испанцевъ, въ Мехикѣ было собрано большое количество такихъ рукописей. Множество людей было занято живописью ихъ, и ловкость, съ какою это дѣлалось, возбуждала удивленіе самихъ завоевателей. Но, къ-несчастію, къ этому чувству примѣшались другія: странныя и непонятныя Европейцамъ письмена возбудили въ нихъ подозрѣніе. Они стали смотрѣть на рукописи Мехиканцевъ, какъ на произведенія чернокнижія, съ той же точки зрѣнія, какъ на идоловъ и храмы, то-есть, какъ на символы душегубительнаго язычества, которое должно быть истреблено съ корнемъ. Первый архіепископъ Мехико, донъ-Хуанъ де-Зумаррага -- имя, заслуживающее такого же безсмертія, какъ омарово, -- собралъ эти іероглифическія картины отвсюду и въ особенности изъ Тецкуко, образованнѣйшей столицы во всемъ Анагуакѣ и главномъ хранилищѣ народныхъ архивовъ. Потомъ онъ велѣлъ составить изъ нихъ "груду съ гору", -- какъ выражаются сами испанскіе писатели, -- на рыночной площади города Тлателолько, и превратилъ все въ пепелъ! Знаменитый соотечественникъ его, архіепископъ Хименесъ, отпраздновалъ такого же рода auto-da-fe въ Грападѣ изъ мавританскихъ рукописей, лѣтъ за двадцать до этого. Никогда фанатизмъ по совершалъ подвиговъ знаменитѣе этихъ двухъ истребленій такого множества памятниковъ человѣческой замысловатости и учености!
   Безграмотные испанскіе солдаты не замедлили послѣдовать примѣру своего ревностнаго примаса. Каждый томъ или свертокъ, попадавшійся въ ихъ руки, истреблялся съ усердіемъ; такъ-что, въ-послѣдствіи, когда любознательные изъискатели болѣе образованнаго вѣка старались добыть эти памятники угасшаго просвѣщенія, ихъ почти уже не существовало, а уцѣлѣвшіе хранились въ большой тайнѣ у туземцевъ. Неутомимые труды одного частнаго человѣка доставили значительную коллекцію такихъ іероглифическихъ картинъ въ архивы Мехики, но тамъ обратили на нихъ такъ мало вниманія, что нѣкоторыя были раскрадены, другія сгнили отъ сырости и плесени, и, наконецъ, множество пошло на оберточную бумагу! Мы смотримъ съ негодованіемъ на жестокости первыхъ завоевателей; но къ негодованію присоединяется презрѣніе, когда мы видимъ, какъ безжалостно они затаптывали искру знанія, этой собственности и общей принадлежности всего человѣчества. Такіе поступки внушатъ невольное сомнѣніе, кто изъ двухъ, побѣдители или побѣжденные, имѣли больше права называться народомъ образованнымъ?
   Нѣсколько мехиканскихъ рукописей прибыло мало-по-малу въ Европу, гдѣ ихъ тщательно сберегаютъ въ публичныхъ библіотекахъ столицъ. Превосходныя копіи съ нихъ собраны въ великолѣпномъ сочиненіи лорда Кинсборо; по въ немъ нѣтъ ни одного испанскаго сборника рукописей. Важнѣйшій изъ сборниковъ, который озарилъ законы и постановленія Ацтековъ новымъ свѣтомъ, есть сборникъ Мендозы; онъ пропадалъ больше столѣтія и, наконецъ, явился въ бодлейской библіотекѣ, въ Оксфордѣ. Его гравировали нѣсколько разъ; онъ же вошелъ и въ изданіе Кинсборъ. Самый блестящій по колориту, вѣроятно, борджіевскій, въ Римѣ, самый же любопытный, однако, дрезденскій сборникъ, который возбудилъ меньше вниманія, чѣмъ онъ заслуживаетъ. Хотя его причисляютъ къ мехиканскимъ рукописямъ вообще, по, по выполненію іероглифическихъ рисунковъ, онъ имѣетъ съ ними мало сходства. Фигуры и предметы изображены на картинахъ несравненно лучше, знаки на нихъ не такіе, какъ на мехиканскихъ рукописяхъ, по-видимому, чисто-произвольные и принадлежатъ, по всей вѣроятности, къ словоподражательной системѣ. Правильность ихъ равняется египетской и цѣлое доказываетъ степень просвѣщенія гораздо выше той, до которой дошли Ацтеки. Вообще, этотъ сборникъ даетъ обильную пищу умозаключеніямъ любознательныхъ изъискателей.
   Нѣкоторыя изъ этихъ картинъ имѣютъ приложенныя къ нимъ поясненія, добытыя отъ туземцевъ послѣ завоеванія. Но у большей части нѣтъ этого, и ихъ невозможно истолковать. Еслибъ Мехиканцы болѣе придерживались словоподражательному способу, то еще можно бы было доискаться ключа, такъ точно, какъ у египетскихъ іероглифовъ, на которые навела одна краткая надпись; но знаки Ацтековъ изображаютъ индивидуумы или роды существъ и предметовъ, а потому каждый долженъ разбираться отдѣльно: трудъ безнадежный, въ которомъ нельзя ожидать большаго облегченія отъ немногихъ дошедшихъ до насъ неясныхъ и безсвязныхъ толкованій. Въ мехиканскомъ университетѣ былъ въ концѣ прошлаго столѣтія одинъ профессоръ, который посвятилъ себя изученію національнаго картино-писанія; по какъ онъ дѣлалъ это собственно съ юридическою цѣлью, то и свѣдѣнія его ограничивались, по всей вѣроятности, умѣньемъ разбирать купчіе акты. Меньше чѣмъ черезъ столѣтіе послѣ завоеванія Мехики, знаніе іероглифовъ утратилось до такой степени, что одинъ трудолюбивый тсцкукскій писатель горько жаловался, не находя во всей странъ болѣе двухъ человѣкъ, и то весьма-преклонныхъ лѣтъ, которые кое-какъ могли понимать ихъ.
   По всему этому, едва-ли когда-нибудь дойдутъ снова до умѣнья читать ацтекскіе іероглифы. Обстоятельство это достойно сожалѣнія не потому, чтобъ въ лѣтописяхъ полуобразованнаго народа нашлись новыя истины или открытія, которыми могло бы воспользоваться человѣчество, -- нѣтъ, но въ нихъ заключались многія любопытныя свѣдѣнія о первоначальной исторіи Ацтековъ и о болѣе просвѣщенномъ народѣ, занимавшемъ страну до ихъ пришествія. Это было бы тѣмъ вѣроятнѣе, еслибъ сохранились какіе-нибудь письменные памятники Тольтековъ. Если вѣрить преданію, важная коллекція ихъ существовала въ Мехикѣ въ эпоху завоеванія: очень-вѣроятно, что и они пылали на благочестивомъ кострѣ архіепископа Зумарраги. Не напрягая слишкомъ воображенія, можно предполагать, что подобные документы откроютъ мало-по-малу послѣдовательныя звѣнья въ великой цѣпи переселенія первобытныхъ племенъ, и, проведя насъ назадъ къ мѣстопребыванію ихъ въ старомъ свѣтѣ, рѣшатъ, наконецъ, таинственную загадку, сбивающую всѣхъ изъискателей касательно населенія и образованности Америки.
   Кромѣ іероглифическихъ картъ, легенды старины сохранялись въ пѣсняхъ и гимнахъ, которымъ тщательно обучали воспитывавшихся въ публичныхъ школахъ. Эти поэтическія произведенія были разнаго рода: тутъ входили сказочныя преданія героическихъ вѣковъ, воинственные подвиги настоящей эпохи, и, наконецъ, болѣе нѣжныя пѣсни о любви и наслажденіяхъ. Многія изъ нихъ были сочинены людьми учеными или знатными вельможами; общее мнѣніе увѣряло, что въ нихъ можно было находить лучшія свѣдѣнія о прошлыхъ событіяхъ. Мехиканскій языкъ былъ богатъ и выразителенъ, хотя и уступалъ тецкукскому, самому мягкому и обработанному изъ всѣхъ нарѣчій Анагуака. Ни одно изъ ихъ сочиненій не дожило до нашихъ временъ, по мы можемъ составить себѣ нѣкоторое понятіе о поэзіи Ацтековъ по одамъ, дошедшимъ къ намъ изъ царственнаго дома Тецкуко. Отецъ Саагунъ (Sahagun) перевелъ многія изъ болѣе обработанныхъ прозаическихъ произведеній, молитвы и всенародныя рѣчи, которыя даютъ выгодное понятіе о краснорѣчіи Ацтековъ и показываютъ внимательность ихъ къ риторическимъ эффектамъ. Говорятъ также, будто, у нихъ были театральныя представленія, въ родѣ пантомимныхъ, въ которыхъ актёры закрывали лица масками и являлись въ видѣ птицъ или звѣрей: подражаніе, котораго идею могли имъ дать іероглифы. Во всемъ этомъ мы видимъ проблески литературнаго направленія. Но въ математикѣ Ацтеки ушли гораздо-дальше.
   Они изобрѣли себѣ довольно простую систему означенія чиселъ. Первыя двадцать выражались соотвѣтствующимъ количествомъ точекъ. Изъ нихъ пять первыхъ чиселъ имѣли каждое свое особеішое названіе, потомъ, до десяти, цифры составлялись изъ совокупленій пятой съ остальными четырьмя: пять и одна для шести, пять и двѣ для семи и т. д. Десять и пятнадцать имѣли также по особенному названію, которое присоединялось къ предъидущимъ четыремъ, для обозначенія дальнѣйшихъ чиселъ. Эти четыре цифры были коренными въ ихъ ариѳметической изустной номенклатурѣ, въ томъ же родѣ, какъ у Римлянъ въ письменной. Двадцать выражалось особеннымъ іероглифомъ -- флагомъ. Большія числа считались двудесятіями, а въ письмѣ числомъ флаговъ. Квадратъ двадцати, четыреста, изображался перомъ; а кубъ двадцати, или восемь тысячь, обозначался кошелькомъ или мѣшкомъ. Вотъ, въ чемъ состоялъ весь ариѳметическій механизмъ Мехиканцевъ; разныя сочетанія частей его давали имъ всѣ числа. Для скорости они означали дробныя части большихъ чиселъ начертаніемъ такой же части предметовъ: на-примѣръ, половина или три четверти пера или кошелька, означали пропорціональную этому часть соотвѣтственныхъ чиселъ, и т. д. Намъ можетъ такой способъ казаться неловкимъ при удобствѣ употребляемыхъ нами арабскихъ или индійскихъ цифръ; онъ, однако, немногимъ затруднительнѣе системы великихъ математиковъ древности, незнакомыхъ съ блестящимъ изобрѣтеніемъ, давшимъ совершенно новый видъ математической паукъ -- опредѣленіемъ величины посредствомъ относительной разстановки знаковъ.
   Въ измѣреніи времени, Ацтеки приноравливали свой гражданскій годъ къ солнечному. Они раздѣляли его на восьмнадцать мѣсяцевъ, имѣвшихъ каждый по двадцати дней. Мѣсяцы и дни означались особыми іероглифами, при чемъ названія мѣсяцевъ часто согласовались съ соотвѣтствующими подраздѣленіями временъ года, какъ во Франціи, во времена революціи. Пять добавочныхъ дней, какъ въ Египтѣ, дополняли число трехсотъ-шестидесяти-пяти. Дни эти не принадлежали ни къ какому мѣсяцу и считались особенно неблагополучными. Мѣсяцъ дѣлился на четыре пятидневныя недѣли, конецъ каждой былъ рыночнымъ днемъ. Устройство это, отличное отъ принятаго народами стараго материка, въ Европѣ и въ Азіи, имѣло то удобство, что давало каждому мѣсяцу по ровному числу дней, и что въ составъ годовъ и мѣсяцевъ входили неразлроблсініыя всдѣли.
   Такъ-какъ солнечный годъ шестью часами больше трехсотъ-пятидесяти пяти дней, то оставался излишекъ, который они зачитали но истеченіи нѣкотораго времени, какъ всѣ народы, составлявшіе свои календари. Они вставляли его не въ каждый четвертый годъ, какъ Европейцы, а по истеченіи длиннѣйшаго промежутка времени, какъ нѣкоторые азіатскіе народы. Они ждали прошествія пятидесяти-двухъ лѣтъ и тогда вставляли тринадцать дней, или, по-видимому, двѣнадцать съ половиною, такъ-какъ счисленіе ихъ отставало отъ солнечныхъ годовъ на это именно число. Еслибъ они вставляли тринадцать, то прибавили бы лишка, потому-что ежегодный избытокъ сверхъ трехсотъ-шсстидесяти-пяти дней только около одиннадцати съ половиною минуть меньше шести часовъ. По такъ-какъ календарь ихъ во время завоеванія оказался соотвѣтствующимъ европейскому (включая его гре горіанское исправленіе), то должно думать, что они брали двѣнадцать съ половиною дополнительныхъ дней и это привело ихъ къ настоящей длинѣ тропическаго года, какъ онъ опредѣленъ точнѣйшими наблюденіями. Дѣйствительно, вставленіе двадцати-пяти дней въ каждые сто-четыре года, показываетъ вѣрнѣйшее приноровленіе гражданскаго года къ солнечному, какого не представляетъ ни одинъ европейскій календарь, потому-что у нихъ должно было пройдти больше пяти столѣтій прежде, чѣмъ утратятся однѣ сутки. Такова удивительная точность, обнаруженная Ацтеками, или, можетъ-быть, предшественниками ихъ, Тольтеками, въ этихъ грудныхъ вычисленіяхъ, которыя долгое время сбивали съ толка образованнѣйшія націи христіанства!
   Хронологическая система мехиканцевъ, которою они опредѣляли эпоху каждаго особеннаго событія, была также весьма-замѣчательна. Эра ихъ соответствуетъ 1091 году христіанскаго лѣтосчисленія. То былъ періодъ преобразованія ихъ календаря, вскорѣ послѣ переселенія ихъ изъ Ацтлана. Они совокупляли годы, какъ уже было сказано, въ циклы или промежутки по пятидесяти-два года каждый: эти промежутки они называли "снопами" или "вязанками", и изображали ихъ множествомъ связанныхъ веревкою тростинокъ. Число такихъ іероглифическихъ знаковъ, нарисованное на ихъ картинахъ, означаетъ число пятидесяти-двухъ лѣтій. Для означенія каждаго года отдѣльно, они раздѣляли "снопъ" на четверо, на четыре тринадцатилѣтія или индикта. Потомъ они употребляли два періодическихъ столбца знаковъ, изъ которыхъ одинъ состоялъ изъ точекъ нумераціи до тринадцати, а другой изъ четырехъ іероглифовъ годовъ {Іероглифры эти были: кроликъ, тростника, кремень и домъ.}. Послѣдніе ставились и повторялись въ правильной послѣдовательности противъ численныхъ точекъ, до тринадцати, въ соотвѣтствующемъ столбцѣ. Та же система продолжалась черезъ всѣ четыре индикта, которые, какъ нетрудно замѣтить, начинались всегда годовымъ іероглифомъ, различнымъ отъ предшествующаго. Такимъ-образомъ, каждый изъ іероглифовъ приходился послѣдовательно противъ каждой изъ тринадцати цифръ, во никогда не сходился два раза съ тою же самою цифрою; ибо четыре и тринадцать, множители пятидесятидвухъ, числа годовъ "снопа" -- должны дать столько же сочетаній, сколько составитъ ихъ произведеніе. Посредствомъ этого способа, каждый годъ имѣлъ свой особенный символъ, по которому его сейчасъ можно было распознать. Символъ этотъ, предшествуемый настоящимъ числомъ "сноповъ", означавшихъ пятидесяти-двухлѣтія, показывалъ съ точностью время, протекшее отъ національной эры 1091. Замысловатое приспособленіе періодическихъ столбцовъ, вмѣсто громадной системы іероглифическаго обозначенія, не принадлежитъ исключительно Ацтекамъ: его можно найдти у нѣкоторыхъ народовъ въ основныхъ началахъ, но существенно различнымъ въ устройствѣ.
   Описанный нами солнечный календарь могъ удовлетворять всѣмъ потребностямъ народа; по жрецы сочли за нужное составить для себя особенный, который они назвали луннымъ счисленіемъ, хотя онъ вовсе не былъ приноровленъ къ обращеніямъ луны. Онъ также состоялъ изъ двухъ періодическихъ столбцовъ: въ одномъ было тринадцать нумерныхъ знаковъ, а въ другомъ двадцать іероглифовъ дней. По какъ произведеніе этихъ двухъ множителей давало только 260 и могла выйдти сбивчивость отъ повторенія тѣхъ же знаковъ для остальныхъ 105 дней года, то они придумали третій столбецъ, состоявшій изъ девяти добавочныхъ іероглифовъ 5 эти знаки, перемѣняясь поочередно съ двумя прочими столбцами, сдѣлали невозможнымъ сочетаніе тѣхъ же трехъ знаковъ два раза въ-теченіе года: оно могло случиться не ранѣе, какъ черезъ 2340 дней, ибо 20 Х 13 Х 9 = 2340. Число тринадцать было у Ацтековъ мистическое и употреблялось часто въ ихъ таблицахъ. Неизвѣстно, почему жрецы избрали для своего отдѣльнаго счисленія число девять.
   Календарь этотъ возбудилъ священное негодованіе въ первыхъ испанскихъ миссіонерахъ, и отецъ Саагунъ громко осуждаетъ его, какъ "нечестивый, ибо онъ не основанъ ни на разсудкѣ, ни на вліяніи планетъ, ни на истинномъ теченіи года, а просто есть дѣло колдовства и плодъ богопротивнаго договора съ дьяволомъ!" Легко усомниться, чье суевѣріе было сильнѣе, тѣхъ ли, которые изобрѣли этотъ способъ времясчисленія, или тѣхъ, которые его такъ осуждали. Во всякомъ случаѣ, мы можемъ найдти въ человѣческомъ сердцѣ достаточное объясненіе его начала, не прибѣгая къ сверхъестественному: тутъ дѣйствовало властолюбіе, которое всегда внушало духовенству разныхъ вѣръ идею облекаться въ таинственность, имѣя ключъ къ ней въ своихъ рукахъ.
   Посредствомъ этого календаря, ацтекскіе жрецы вели свои сказанія, устанавливали празднества и времена жертвоприношеній, и дѣлали всѣ свои астрологическія выкладки. Ложная паука, астрологія, естественна состоянію общества, только отчасти просвѣщенному, гдѣ умъ, не имѣя терпѣнія доходить до истины труженическими изъисканіями, пускается съ разу въ области умозрѣніи, въ опрометчивой надеждѣ поднять разомъ непроницаемое покрывало таинствъ природы. Истинная наука различаетъ предѣлъ непереходимый и несовершенно-ясный, который разграничиваетъ области разума и умозрѣній; по такое знаніе приходитъ поздно. Сколько протекло столѣтій, въ которыя могучіе умы, направленные настоящимъ образомъ, открыли бы давно многіе великіе законы природы, еслибъ усилія ихъ не тратились въ блестящихъ, но безплодныхъ мечтаніяхъ алхиміи и астрологіи!
   Астрологія должна завлекать младенчествующіе умы еще больше, чѣмъ алхимія. Не будучи въ состояніи постигнуть изумительнаго факта, что каждая изъ миріздъ малѣйшихъ искръ небосклона служитъ средоточіемъ особой системы, столь же великолѣпной, какъ солнечная, она старается придумать, для чего бы эти свѣтила были созданы, и весьма-естественно, основываясь на томъ, что все во вселенной сотворено для человѣка, воображаетъ и ихъ теченіе нераздѣльно связаннымъ съ его судьбою. Когда взоръ простодушнаго сына природы слѣдитъ въ долгія ночи за величественнымъ ходомъ небесныхъ тѣлъ; когда видитъ, какъ они поднимаются надъ горизонтомъ одно за однимъ, какъ положенія ихъ перемѣняются въ разныя времена года, онъ весьма-естественно начинаетъ связывать ихъ съ этими временами года, какъ съ періодами, на которые они производятъ таинственное вліяніе.1 Также точно является у него идея сочетать явленія небесныя съ какими-нибудь особенными событіями, и стараться прочесть въ ихъ опасныхъ знаменіяхъ судьбу новорожденнаго младенца. Вотъ начало астрологіи, которая ложнымъ свѣтомъ долго ослѣпляла и вводила въ заблужденіе человѣчество, пока ея не замѣнили высшія истины, до которыхъ дошли въ недавнія времена.
   Астрологическіе выводы Ацтековъ основывались не столько на вліяніяхъ планетъ, сколько на произвольныхъ знакахъ, принятыхъ ими для означенія мѣсяцевъ и дней. Характеръ первоначальнаго знака въ каждомъ тринадцатидневномъ періодѣ луннаго цикла жрецовъ, давалъ имъ ключъ ко всему гороскопу; къ этому присоединялись знаки послѣдующихъ дней, а также знаки часовъ. Наука гадателя состояла въ соображеніи всѣхъ этихъ разногласныхъ элементовъ. Нигдѣ, даже не исключая древняго Египта, не прибѣгали къ этимъ бреднямъ съ такою слѣпою вѣрой, какъ въ Мехикѣ. При рожденіи младенца, немедленно приглашали астролога; время рожденія замѣчалось съ величайшею точностію, и все семейство оставалось въ трепетномъ ожиданіи, пока вѣстникъ грядущяго развертывалъ передъ нимъ таинственные завѣты судьбы. Такимъ-образомъ, Мехиканецъ признавалъ надъ собою вліяніе жреца съ самаго появленія своего на поприщѣ житейскомъ.
   Больше этого мы немного знаемъ объ астрономическихъ познаніяхъ Ацтековъ. Ясно, что они знали причину затмѣній, ибо на ихъ картахъ можно видѣть луну, изображенную на солнцѣ. Неизвѣстно, была ли у нихъ своя система созвѣздій, хотя они и признавали нѣкоторыя наиболѣе отличительныя группы, какъ, на-пр., Плеіады, по которымъ устанавливали свои празднества. До насъ не дошло свѣдѣній, употребляли ли они какіе-нибудь астрономическіе инструменты, кромѣ солнечныхъ часовъ. Огромный кругообразный камень, покрытый изваяніями и откопанный въ 1790 году на главной площади города Мехико, доставилъ одному прозорливому ученому средства опредѣлить нѣкоторые любопытные факты касательно мехиканской астрономіи. Этотъ колоссальный обломокъ, на которомъ высѣченъ календарь Ацтековъ, доказываетъ, что они имѣли способы опредѣлить съ точностью часы дня, періоды равноденствій и солнцестояній, и прохожденія солнца черезъ зенитъ своей столицы.
   Нельзя смотрѣть безъ удивленія на астрономическія познанія Мехиканцевъ, такъ несоразмѣрно превышавшія свѣдѣнія ихъ по другимъ частямъ паукъ. Знакомство съ нѣкоторыми изъ очевиднѣйшихъ началъ астрономіи доступно самымъ грубымъ народамъ, ибо нужно только немного вниманія, чтобъ дойдти до сочетанія правильныхъ измѣненій временъ года съ ежедневнымъ мѣстомъ при его восходѣ и закатѣ. Они могутъ слѣдить за ходомъ великаго свѣтила, замѣчая, какія звѣзды засіяютъ прежде прочихъ вечеромъ, или какія угаснутъ при его утреннихъ лучахъ. Они могутъ измѣрять обращенія луны по ея фазисамъ и составить себѣ даже приблизительное понятіе о числѣ такихъ обращеній въ солнечномъ годѣ. По умѣть назначать съ точностію праздники свои по движеніямъ небесныхъ тѣлъ, измѣрить истинную продолжительность тропическаго года съ точностію, неизвѣстною древнимъ философомъ, -- это можетъ быть достигнуто только посредствомъ длиннаго ряда вѣрныхъ и терпѣливыхъ наблюденій, и обнаруживаетъ значительную степень образованности. Но откуда могли суровые обитатели этихъ гористыхъ странъ пріобрѣсти такую ученость? Не отъ варварскихъ же ордъ, скитавшихся въ большихъ скверныхъ широтахъ американскаго материка и не отъ болѣе утонченныхъ племенъ Южной-Америки, съ которыми Ацтеки не имѣли, по-видимому, сношеній. Если мы, какъ величайшій астрономъ нашего времени, Лапласъ, станемъ доискиваться рѣшенія этого затруднительнаго вопроса между просвѣщенными племенами Азіи, то все останемся въ недоумѣніи: мы найдемъ, среди нѣкотораго сходства въ общихъ очеркахъ столько различія въ частностяхъ, что невольно рѣшимся думать вмѣстѣ со многими о самородствѣ просвѣщенія у Ацтековъ.
   Заключу описаніе мехиканской учености разсказомъ объ одномъ замѣчательномъ празднествѣ, которое Мехиканцы торжествовали по истеченіи каждаго пятидесяти-двухлѣтія. Мы видѣли въ предъидущей главѣ, какое мнѣніе они имѣли о разрушеніи міра въ четыре послѣдовательныя эпохи. Они съ увѣренностью ожидали, что свѣтопреставленіе, слѣдующее за прошедшимъ, послѣ котораго земля уже обновилась, непремѣнно случится въ концѣ этого цикла и тогда солнце исчезнетъ съ небесъ, человѣческій родъ съ земли, и всеобщій мракъ воцарится во всей нашей планетѣ. Періодъ этотъ кончался въ исходѣ декабря, когда подходило угрюмое время зимняго солнцестоянія и уменьшеніе дневнаго свѣта, какъ-будто подтверждало пророчество жрецовъ; суевѣрные страхи жителей возрастали болѣе и болѣе; наконецъ, когда наступали пять зловещихъ дней, заключавшихъ годъ, они предавались безутѣшному отчаянію. Домашніе божки разбивались въ куски, священные оти гасли въ храмахъ; мебели и вся домашняя утварь ломались; одежды рвали въ лоскутки и все повергалось въ величайшій безпорядокъ, въ ожиданіи злобныхъ духовъ, которые должны спуститься и опустошать землю.
   Вечеромъ послѣдняго дня, процессія жрецовъ, облекшись въ наряды и украшенія божествъ, трогалась изъ столицы къ высокой горѣ, отстоявшей оттуда лиги на двѣ. Они влекли съ собою благородную жертву, цвѣтъ невольниковъ, и прибора, для зажженія нового огня, успѣхъ котораго долженъ былъ возвѣстить благополучное наступленіе слѣдующаго пятидесяти-двух-лѣтія. Поднявшись на вершину горы, процессія выжидала тамъ полуночнаго часа; когда созвѣздіе Плеіадъ приближалось къ зениту, зажигался новый огонь треніемъ двухъ палочекъ, изъ которыхъ одна опиралась на вскрытую грудь жертвы. Огонь тотчасъ же сообщался костру, на который бросали окровавленный трупъ умерщвленнаго плѣнника. Лишь-только пламя начинало подниматься къ небесамъ, вся безчисленная толпа, покрывавшая окрестные холмы, террассы храмовъ и крыши домовъ, испускала единодушный радостный крикъ, со взорами, боязливо-устремленными на гору жертвоприношенія. Гонцы, зажегши факелы у пылающаго костра, быстро разносили священный огонь по всѣмъ концамъ государства; одушевляющая всѣхъ стихія загоралась на жертвенникахъ и очагахъ на многія лиги въ окружности задолго прежде, чѣмъ восходъ солнца успѣвалъ увѣрить Ацтековъ, что законы природы не будутъ измѣняться собственно для нихъ.
   Слѣдующіе тринадцать дней посвящались веселью. Домы приводились въ порядокъ и выбѣливались. Разбитая посуда замѣнялась новою. Народъ, разрядившись какъ-можно-веселѣе, украшался цвѣточными вѣнками и гирляндами, и тѣснился въ радостныхъ процессіяхъ, направляясь въ храмы боговъ съ благодарственными приношеніями. Тогда учреждались игры и пляски, олицетворявшія возрожденіе свѣта: -- то былъ карнавалъ Ацтековъ, или, скорѣе, національный юбилей, въ родѣ великаго вѣковаго празднества Римлянъ или древнихъ Этрусковъ -- юбилей, которому немногіе успѣли быть свидѣтелями и при повтореніи котораго немногимъ суждено присутствовать вновь.
   

V.
Землед
ѣліе Ацтековъ.-- Мехиканскія искусства.-- Купцы.-- Домашніе обычаи.

   Едва ли возможно, чтобъ народъ, подвинувшійся такъ далеко, какъ Ацтеки, въ математическихъ наукахъ, не сдѣлалъ значительныхъ успѣховъ въ механическихъ искусствахъ, которыя такъ тѣсно связаны съ математикою. Умственные успѣхи какого бы ни было рода неразлучны съ извѣстною утонченностью, которая требуетъ занятій полезными и изящными искусствами. Дикарь, блуждая въ своихъ лѣсахъ безъ крова и одежды, знаетъ однѣ только животныя потребности; удовлетворивъ имъ, онъ считаетъ, что единственная цѣль существованія достигнута. Но человѣкъ общественный подверженъ многоразличнымъ желаніямъ и разнороднымъ искусственнымъ нуждамъ, смотря по своему относительному положенію: это заставляетъ его изъискивать средства удовлетворить имъ и возбуждаетъ его изобрѣтательность.
   Въ-отношеніи къ механическимъ искусствамъ, всѣ народы весьма-значительно разнятся между собою; но различіе это еще замѣтнѣе, если смотрѣть на сметливость и способность каждаго къ изобрѣтательности, которая направляетъ это искусство. Нѣкоторые народы способны, по-видимому, къ одной только переимчивости; или, если у нихъ и есть изобрѣтательность, то въ такой низкой степени, что она проявляется всегда въ повтореніи одной и той же идеи, безъ тѣни разнообразія или усовершенствованія, такъ точно, какъ птицы, которыя строятъ свои гнѣзда отъ начала міра всегда одинаково. Таковы, на-примѣръ, Китайцы: у нихъ, вѣроятно, были съ незапамятныхъ временъ зародыши изобрѣтеній, изъ которыхъ они извлекли для себя мало практической пользы, но которыя, подъ могучимъ вліяніемъ европейскаго генія, достигли, наконецъ, степени совершенства, произведшаго важную перемѣну въ составѣ ихъ общественнаго быта.
   Далеко отъ-того, чтобъ оглядываться назадъ или рабски придерживаться старины, европейскій умъ, напротивъ, отличается постояннымъ стремленіемъ впередъ. Прошлыя открытія дѣлаются основаніемъ новыхъ и онъ все идетъ далѣе, отъ истины къ истинѣ, связывая и, се послѣдовательностью звѣньевъ въ одну общую цѣпь знанія, которой какъ-будто суждено объять всю вселенную. Свѣтъ науки проливается на ремесла и искусства. Новые способы открываются безпрестанно для сообщенія людей и мыслей; матеріальное существованіе облегчается; всякаго рода удобства жизни размножаются съ непостижимою быстротою и дѣлаются доступными даже бѣднѣйшимъ членамъ этого народнаго семейства. Обезпеченная въ матеріальномъ отношеніи, мысль обращается къ болѣе возвышеннымъ сферамъ; приложенія механическихъ искусствъ приспособляются къ удовлетворенію требованіи изящнаго вкуса и высшихъ нравственныхъ цѣлой.
   Тотъ же просвѣщенный умъ, приложенный къ земледѣлію, возводитъ его до степени науки. Разложивъ составъ растительной земли, человѣкъ познаетъ воспріимчивость почвы, которую обработываетъ; по-мѣрѣ-того, какъ владычество его расширяется надъ стихіями природы, онъ пріобрѣтаетъ силу извлекать изъ нихъ самыя разнообразныя и благодѣтельныя произведенія. Мы можемъ съ удовольствіемъ указать на землю нашихъ отцовъ {Авторъ этой книги Сѣверо-Американецъ.}, гдѣ всѣ эти изъисканія производились въ самыхъ широкихъ размѣрахъ и провели къ самымъ изумительнымъ результатамъ. Вообще, предпріимчивый духъ англо-саксонскаго племени обоихъ полушарій содѣйствовалъ сильнѣе всего великимъ успѣхамъ человѣчества, приложеніемъ науки къ полезнымъ искусствамъ.
   Земледѣліе, ограниченное, разумѣется, весьма-тѣсными предѣлами, существовало у самыхъ дикихъ обитателей Сѣверной-Америки. Въ прогалинахъ, попадавшихся въ ихъ скитальчествѣ по лѣсамъ; на каждой полосѣ промежутка или на зеленыхъ скатахъ прибережьевъ рѣкъ, они сѣяли бобы и маисъ. Все это было до крайности грубой не могло охранить непредусмотрительныхъ дикарей отъ частыхъ бѣдствій голода; но одно уже то, что они взрывали землю, было особенностью, отличавшею ихъ отъ прочихъ племенъ звѣролововъ и возвысившею ихъ до нѣкоторой степени надъ ними.
   Земледѣліе въ Мехикѣ было въ такомъ же цвѣтущемъ состояніи, какъ прочія искусства и ремесла общественной жизни. Въ немногихъ странахъ пользовалось оно большимъ противъ здѣшняго уваженіемъ; оно связывалось тѣсно съ гражданскими и религіозными узаконеніями народа. У Ацтековъ были особыя божества земледѣлія; названія мѣсяцовъ и религіозныхъ праздниковъ также относились къ нему болѣе или менѣе. Государственныя подати, какъ мы уже видѣли, выплачивались часто земледѣльческими продуктами. Всѣ, исключая воиновь и военныхъ вельможъ, даже жители городовъ, обработывали землю. Главную работу дѣлали мужчины; женщины разсыпали сѣмя, шелушили зерно и вообще принимали участіе только въ легчайшихъ полевыхъ трудахъ. Въ этомъ отношеніи, Ацтеки представляли благородную противоположность съ лру. гими племенами сѣверо американскаго материка, у которыхъ самыя тяжкія работы были удѣломъ женщинъ. Вообще, Ацтеки обращались съ женщинами такъ же кротко и нѣжно, какъ теперь въ большей части Европы.
   Они пользовались благоразумно своею почвой. Если она нѣсколько истощалась, ей давали время отдохнуть, оставляя въ пару. Крайняя сухость почвы увлаживалась каналами, которыми ее орошали; съ тою же цѣлью законы опредѣляли строгое наказаніе за истребленіе лѣсовъ, которыми вся страна, какъ мы уже говорили, была изобильно покрыта до завоеванія. Наконецъ, у нихъ было заведены обширныя житницы, по совершенству своему возбуждавшія удивленіе Испанцевъ. Въ такой предусмотрительности мы видимъ заботливость человѣка образованнаго.
   Въ числѣ главныхъ продуктовъ были бананы, по легкости произращенія и роскошнымъ результатамъ такъ вредные привычкѣ къ систематическимъ и упорнымъ земледѣльческимъ трудамъ. Другое растеніе было какао, котораго плодъ даетъ шоколадъ -- отъ мехиканскаго слова шоколатль -- теперь столь обыкновенный во всей Европѣ.. Ваниль, росшая только на небольшомъ участкѣ у морскаго берега, употреблялась у нихъ, какъ и у насъ, для улучшенія вкуса и запаха пищи и питья. Важнѣйшимъ произведеніемъ Мехики, какъ и всего американскаго материка, былъ маисъ, росшій изобильно въ долинахъ и на крутыхъ скатахъ Кордильеровъ до высокаго уровня плоской возвышенности. Въ умѣньи стряпать его и въ многоразличныхъ употребленіяхъ изъ него, Ацтеки не уступали любой домовитой хозяйкѣ Покой-Англіи. Исполинскіе въ тропическихъ странахъ стебли маиса даютъ сахаристое вещество несравненно изобильнѣе, чѣмъ въ 6олѣе удаленныхъ къ сѣверу странахъ: изъ него Ацтеки дѣлали сахаръ, немного уступавшій достоинствомъ выдѣлываемому изъ сахарнаго тростника, который развели въ Мехикѣ послѣ завоеванія. Но чудомъ природы въ Мехикѣ былъ тамошній алой или магуэй, отъ котораго густые грозды цвѣтовъ, возвышавшіеся надъ темными и широкими листьями, виднѣлись на большихъ пространствахъ плоской возвышенности. Изъ толченыхъ листьевъ его, какъ мы уже упоминали, выходило тѣсто, изъ котораго дѣлалась бумага; подверженный броженію сокъ превращался въ горячительный напитокъ пульке, весьма любимый и нынѣшними Мехиканцами; листья ался доставляли непроницаемыя непогодамъ крыши для самыхъ смиренныхъ жилищъ; изъ волоконъ дѣлались ткани и сучились крѣпкія веревки; изъ колючихъ оконечностей листьевъ дѣлались иглы и булавки; наконецъ, самый корень, сваренный должнымъ образомъ, превращался въ питательную пищу. Однимъ словомъ, магуэй или agave americana доставляла Ацтекамъ пищу, питье, одежду и писчую бумагу! Можно сказать съ увѣренностью, что природа не проявляла еще ни въ чемъ такого соединенія элементовъ для удобства человѣка.
   Неумѣстно здѣсь исчислять всѣ разнообразныя растенія -- многія съ цѣлебными свойствами которыя ввезены въ Европу изъ Мехики. Еще менѣе кстати былъ бы на этихъ страницахъ каталогъ цвѣтовъ ея, яркихъ и блестящихъ, изъ которыхъ множество считается лучшими украшеніями вашихъ оранжерей и теплицъ. Противоположные климаты, заключающіеся въ тѣсныхъ предѣлахъ Покой-Испаніи, даютъ ей богатѣйшую и разнообразнѣйшую флору. Всѣ эти произведенія растительнаго царства были систематически классифированы Ацтеками, понимавшими ихъ отличительныя качества, и собираемы въ разсадники, которые были пространнѣе всѣхъ, существовавшихъ въ то время въ старомъ свѣтѣ. Очень-вѣроятно, что они дали первую идею заведеннымъ въ Европѣ вскорѣ послѣ завоеванія Мехики садамъ растеній.
   Мехиканцы знали минеральныя сокровища своего отечества такъ же хорошо, какъ и растительныя. Серебро, свинецъ и олово они добывали изъ рудниковъ Таско; мѣдь изъ горъ Закотоллана. Они брали металлы не только съ поверхности земли, но также изъ жилъ, проникавшихъ плотныя массы скалъ, въ которыхъ они пробивали пространныя галереи. Извѣстно, что слѣды ихъ работъ были лучшими указателями для испанскихъ рудокоповъ. Золото, находимое на поверхности, или добытое изъ руслъ рѣкъ, они переливали въ слитки; также сохраняли его въ видѣ порошка, которымъ южныя области уплачивали часть вносимой правительству дани. Употребленіе желѣза, проникавшаго всю почву, было имъ неизвѣстно; но взирая на свое изобиліе, оно требовало такого многосложнаго приготовительнаго процесса, что было у всѣхъ народовъ послѣднимъ металломъ, обращеннымъ человѣкомъ въ свою пользу.
   Ацтеки нашли средство замѣнить желѣзо композиціею изъ олова и мѣди; сдѣланными изъ этой бронзы инструментами, они могли рѣзать не только другіе металлы, но, съ помощью кремнистой пыли, раздѣляли даже самыя твердыя вещества, какъ, на-прим., базальтъ, порфиръ, аметисты и изумруды. Послѣдніе, которые находятъ здѣсь весьма крупными кусками, они обдѣлывали въ разныя затѣйливыя и фантастическія формы. Они отливали также золотые и серебряные сосуды, и обдѣлывали ихъ послѣ весьма-искусно своими металлическими рѣзцами. Нѣкоторыя изъ ихъ серебряныхъ ваза, были такъ велики, что человѣкъ не могъ обхватить ихъ обѣими руками. Ацтеки дѣлали чрезвычайно вѣрно фигуры разныхъ животныхъ, и что еще удивительнѣе, умѣли такъ перемѣшивать металлы, что, на-примѣръ, перья птицы или чешуя рыбы выходили поперемѣнно то золотыя, то серебряныя. Испанскіе золотыхъ-дѣлъ-мастера признавали сами превосходство надъ собою Ацтековъ въ этихъ замысловатыхъ работахъ.
   Ацтеки употребляли еще инструменты изъ ицтли, или обсидіана, темнаго и прозрачнаго минерала, чрезвычайно-твердаго, находимаго въ изобиліи въ ихъ горахъ. Они обработывали его въ ножи, бритвы и зазубренные мечи, которые точились весьма-остро., но скоро тупились. Ими они обработывали и украшали рѣзьбою камни и алебастры, употреблявшіеся на постройку публичныхъ зданій, дворцовъ и богатыхъ частныхъ жилищъ. Я буду говорить въ-послѣдствіи подробнѣе объ этихъ скульптурныхъ работахъ; теперь скажу только, что входы и углы зданіи украшались множествомъ изображеніи фантастическихъ идоловъ и очень-часто фигурами разныхъ звѣрей. Послѣднія были сдѣланы весьма-искусно; а первыя, по словами Торкемады, "были гнусными подобіями ихъ душъ, ибо люди эти выучились Дѣлать человѣческій образъ по прежде, какъ сдѣлавшись христіанами". Сказанія древняго лѣтописца справедливы, что бы мы ни думали объ основной ихъ идеѣ. Безобразные призраки религіи Ацтековъ руководили, безъ-сомнѣнія, ихъ художниковъ, когда они старались изобразить человѣка въ мнимой красотѣ своихъ идоловъ. Когда мрачное суевѣріе Ацтековъ замѣнилось христіанствомъ, вкусъ ихъ очистился и получилъ истинно-художественное направленіе.
   Барельефныя украшенія у Ацтековъ употреблялись безпрестанно. Говорятъ, будто бы фундаментъ соборной церкви на plaza mayor или главной площади города Мехико состоитъ весь изъ покрытыхъ барельефами камней. Мѣсто это можно, дѣйствительно, считать форумомъ Ацтековъ -- пространнымъ хранилищемъ, гдѣ скрыты сокровища ихъ древняго ваянія. Памятники подобнаго рода разсыпаны по всей столицѣ: едва-ли можно тамъ вырыть новый колодезь или выложить фундаментъ, не откопавъ какіе-нибудь распадающіеся остатки-искусства варваровъ. Но на это обращаютъ тамъ мало вниманія; если они не разбиваются въ куски сразу, то употребляются въ дѣло на постройку выводимой стѣны или новаго зданія. Два знаменитыхъ барельефа, временъ послѣдняго Монтезумы и его отца, изсѣченные въ массивной скаль, въ прелестныхъ рощахъ Чапольтепека, были въ прошломъ столѣтіи уничтожены но повелѣнію правительства! Памятники варваровъ щадятся народами образованными такъ же мало, какъ памятники народовъ образованныхъ варварами.
   Замѣчательнѣйшее изъ найденныхъ доселѣ изваяній -- календарный камень, о которомъ мы упоминали въ предъидущей главѣ. Это глыба темнаго порфира, которая по разсчету должна была вѣсить первоначально около пятидесяти тоннъ {Около 3000 пудовъ.}. Ее перевезли изъ горъ, находящихся за озеромъ Чалько, черезъ большое разстояніе, по гористой странѣ, пересѣкаемой множествомъ рѣкъ, ручьевъ и каналовъ. Во время переправы черезъ мостъ въ столицу, балки его не выдержали и огромная масса рухнула въ воду, откуда со извлекли съ величайшимъ трудомъ. Одна уже дальняя доставка такого куска порфира, при всѣхъ препятствіяхъ и безъ рабочаго скота, котораго не было у Ацтековъ, доказываетъ сметливость въ механикѣ и обнаруживаетъ познанія, поуступавшія свѣдѣніямъ ихъ въ астрономіи, потребнымъ для начертанія фигуръ и надписей на этомъ самомъ камнѣ.
   Древніе Мехиканцы употребляли для домашняго обихода глиняную посуду, которой многочисленные образцы сохранились до нашего времени. Они дѣлали также кубки и чаши изъ лакированнаго или раскрашеннаго дерева; чаши эти были непроницаемы для сырости и ярко разрисованы. Краски составляли изъ растительныхъ и минеральныхъ веществъ. Въ числѣ ихъ былъ великолѣпный малиновый цвѣтъ, добываемый изъ кошенили, новѣйшій соперникъ древнему пурпуру Тира. Кошениль привезли въ Европу изъ Мехики, гдѣ это интересное маленькое насѣкомое воспитывали съ большою заботливостью на плантаціяхъ кактуса, которыя въ-послѣдствіи были заброшены. Такимъ образомъ, Ацтеки могли окрашивать свои ткани въ самые яркіе цвѣта, ткани эти были изъ хлопчатой бумаги, разведенной въ большомъ изобиліи въ теплыхъ краяхъ страны, и дѣлались всѣхъ степеней тонкости. Они обладали также искусствомъ примѣшивать въ бумажныя ткани тонкую шерсть кроликовъ и другихъ звѣрковъ, такъ-что изъ этого выходилъ родъ сукна, чрезвычайно мягкаго, теплаго, красиваго и совершенно оригинальнаго: оно украшалось часто богато-вышитыми изображеніями птицъ, цвѣтовъ, или разными фантастическими узорами.
   Но больше всего отличались Мехиканцы своими любимыми издѣліями изъ перьевъ. Имъ они умѣли придавать весь эффектъ превосходнѣйшей мозаики. Роскошныя перья тропическихъ птицъ, въ особенности изъ породы попугаевъ, давали имъ самые разнообразные цвѣта; нѣжный пухъ крошечныхъ колибри, носившихся роями по медоноснымъ цвѣтамъ Мехико, доставлялъ имъ воздушные золотистые отливы, придававшіе необыкновенную красоту произведеніямъ этого рода. Перья, наклеенныя на тонкія бумажныя матеріи, украшали одежды богатыхъ, драпировки ихъ покоевъ и покровы въ храмахъ. Ни одно изъ американскихъ издѣлій не возбуждало въ Европѣ такого удивленія, какъ многочисленные образцы этихъ работъ, высылавшіеся туда завоевателями. Нельзя не жалѣть, что такое прелестное искусство совершенно упало.
   Въ Мехикѣ не было лавокъ, но мануфактурныя и земледѣльческія произведенія привозились для продажи на большіе рынки главныхъ городовъ государства. Каждый пятый день бывали тамъ ярмарки, куда стекалось изъ всѣхъ окрестностей множество народа для покупки и продажи. Для каждаго рода товаровъ отводились отдѣльныя мѣста. Торговля шла честно, спокойно, въ порядкѣ, подъ надзоромъ особенныхъ чиновниковъ, нарочно для этого назначенныхъ; отчасти она была мѣновая, отчасти производилась на монету, которой цѣнность была установлена правительствомъ. Деньгами были прозрачные стволы перьевъ, наполненныхъ въ извѣстную мѣру золотымъ порошкомъ, кусочки олова, вырѣзанные въ видѣ Т, и мѣшки какао, съ опредѣленнымъ числомъ зеренъ. "Блаженныя деньги!" восклицаетъ Петръ Мартиръ; "обладатель ихъ не можетъ сдѣлаться скрягою, ибо ихъ нельзя ни долго копить, ни зарывать въ землю."
   Въ Мехикѣ не было такого замѣчательнаго различія кастъ или сословій, какое существовало въ древнемъ Египтѣ и существуетъ еще теперь у многихъ азіатскихъ народовъ. Впрочемъ, чаще всего сынъ наслѣдовалъ званію и промыслу отца. Разнородныя ремесла раздѣлялись наподобіе цеховъ и изъ нихъ каждому отводили въ городахъ особые кварталы; цехи избирали себѣ главъ, имѣли свои покровительствующія божества, свои праздники, и тому подобное. Торговля и ремесла пользовались у Ацтековъ величайшимъ уваженіемъ.
   "Сынъ мой", говорилъ одинъ престарѣлый вельможа своему наслѣднику: "учись или земледѣлію или выдѣлкѣ перьевъ, или какому побудь другому честному промыслу. Такъ дѣлали твои предки. Иначе, какъ бы они могли запастись имуществомъ для себя и своихъ семействъ? Никто еще не слыхивалъ, чтобъ одна знатность рода могла прокормить человѣка". Мудрыя правила, которыя должны были казаться нѣсколько странными испанскому hidalyo!
   Но особенно почетнымъ было купеческое званіе. Оно составляло таку іо важную и оригинальную черту въ общественномъ хозяйствѣ Ацтековъ, что заслуживало бы со стороны историковъ больше вниманія, чѣмъ они удостоили его. Ацтекскій купецъ былъ нѣчто въ родѣ странствующаго торговца, путешествовавшаго съ своими товарами до отдаленнѣйшихъ предѣловъ Анагуака и, за границы его. Онъ возилъ съ собою роскошныя ткани, украшенія изъ драгоцѣнныхъ металловъ и камней, невольниковъ и другіе дорогіе товары. Невольниковъ покупали недалеко отъ столицы, на большомъ рынкѣ въ Ацкапотцалько, гдѣ были учреждены регулярныя ярмарки для продажи этихъ несчастныхъ. Владѣльцы приводили ихъ туда, одѣтыхъ какъ-можно-наряднѣе и выученныхъ нѣтъ, плясать и выказывать весь запасъ своихъ личныхъ способностей и знаній, чтобъ казаться приманчивѣе въ глазахъ покупщиковъ. Торгъ невольниками считался у Ацтековъ почетнымъ промысломъ.
   Съ этимъ богатымъ запасомъ купецъ посѣщалъ разныя страны, имѣя всегда цѣнные подарки отъ своего государя къ-чужеземнымъ правителямъ, и обыкновенно получая подарки отъ пикъ, вмѣстѣ съ дозволеніемъ торговать. Если ему въ этомъ отказывали, или еслибъ ему вздумали оказать несправедливость или притѣсненіе, онъ всегда былъ въ готовности къ отпору. Купецъ совершалъ свои странствія съ многочисленными сотоварищами и сильною дружиной спутниковъ нисшаго разряда, которые переносили его товары. Обыкновенный грузъ каждаго изъ нихъ былъ отъ пятидесяти до шестидесяти фунтовъ. Весь караванъ трогался въ путь хорошо вооружившись и былъ такъ приготовленъ къ внезапнымъ непріязненнымъ дѣйствіямъ, что въ случаѣ нужды могъ успѣшно обороняться до прибытія подкрѣпленія изъ дома. Однажды, отрядъ такихъ воинственныхъ торговцевъ выдержалъ четырехмѣсячвую осаду въ городѣ Айотлэнѣ и наконецъ отбилъ непріятеля. Правительство мехиканское, впрочемъ, всегда охотно воевало подъ этимъ предлогомъ, находя его весьма благопріятнымъ для распространенія своего могущества. Купцамъ дозволялось также собирать войска паевой счетъ, и тогда начальство надъ ними поручалось имъ-самимъ. Государи имѣли обыкновеніе употреблять купцовъ въ родѣ политическихъ агентовъ, для собиранія свѣдѣній о состояніи посѣщаемыхъ ими странъ, и о расположеніи къ нимъ ихъ жителей.
   Такимъ-образомъ, кругъ дѣйствія мехиканскихъ купцовъ распространялся далеко за предѣлы смиренной торговли и они стояли на высокой степени въ общемъ уваженіи. Имъ дозволялось имѣть свои отличительные гербовые знаки и девизы. Многіе изъ нихъ составляли то, что испанскіе писатели называли совѣтомъ финансовъ, какъ было по-крайней-мѣрѣ въ Тецкуко. Государи всегда съ ними совѣтовались и постоянно держали нѣкоторыхъ при своей особѣ, называя ихъ въ разговорѣ дядями, что нѣсколько напоминаетъ титулъ primo или кузена, которымъ испанскіе короли привѣтствуютъ своихъ грандовъ. Купцамъ дозволялось имѣть свои гражданскіе и уголовные суды, съ правомъ произносить и приводить въ исполненіе даже смертные приговоры. Словомъ, они составляли въ государствъ отдѣльную общину; а такъ-какъ торговля доставляла имъ большія богатства, то они пользовались многими изъ самыхъ существенныхъ выгодъ наслѣдственной аристократіи.
   Этотъ фактъ, что торговля вела къ высокой политической значительности у полуобразованнаго народа, гдѣ обыкновенно званія воина и жреца были единственно почетными, составляетъ оригинальную черту исторіи Мехиканцевъ. Оно замѣтно противоположно общепринятымъ идеямъ большинства образованныхъ государствъ стараго свѣта, гдѣ думаютъ, что знатность рода унижается мспѣе праздною жизнью и суетными удовольствіями, чѣмъ дѣятельными занятіями, ведущими равно къ благоденствію государства и частныхъ людей. Если просвѣщеніе искореняетъ много предразсудковъ, то нельзя не допустить, что оно и порождаетъ ихъ много.
   Чтобъ составить себѣ лучшее понятіе о настоящей образованности Мехиканцевъ, постараемся проникнуть въ ихъ частную жизнь и посмотримъ на взаимныя отношенія обоихъ половъ. Къ-счастію, мы имѣемъ къ этому возможность. Тутъ мы увидимъ, что тотъ же кровожадный Ацтекъ часто обнаруживаетъ всю чувствительность, къ какой только способенъ человѣкъ образованный: онъ утѣшаетъ друзей своихъ въ горести; поздравляетъ ихъ съ житейскими радостями, какъ, на-примѣръ, по случаю свадьбы, рожденія или крестинъ ребенка, и тогда посѣщенія его всегда сопровождаются подарками дорогихъ нарядовъ или украшеніи, или за-просто приношеніями цвѣтовъ, выражающихъ точно также его участіе и сочувствіе. Визиты того времени, хотя и были опредѣлены со всею церемонною подробностью восточной вѣжливости, однакожь всегда имѣли характеръ радушія и сердечнаго уваженія.
   Воспитаніе дѣтей, особенно въ публичныхъ школахъ, было чрезмѣрно строго, какъ мы уже упоминали. Но, прійдя въ возрастъ, ацтекская дѣвушка находила у своихъ родителей самое нѣжное обращеніе, въ которомъ, по-видимому, не было и тѣни недовѣрчивости или суровости. Дочь, готовившуюся вступить въ свѣтъ, родители убѣждали сохранять простоту въ пріемахъ и разговорахъ, опрятность въ нарядѣ. Ей внушали скромность, какъ первое украшеніе женщины, и увѣщевали быть покорною и преданною своему будущему мужу. Наставленія эти дѣлались всегда съ кротостью и съ самыми нѣжными эпитетами, показывавшими всю полноту родительской любви.
   Многоженство было у Мехиканцевъ допущено, но оно, вѣроятно, существовало только у богатыхъ. Обязательства супружескаго обѣта, который произносился всегда при торжественномъ религіозномъ обрядѣ, были вполнѣ признаваемы обѣими сторонами. Испанцы описывали Мехиканокъ "хорошенькими", чего нельзя сказать о нынѣшнихъ соотечественницахъ ихъ, хотя у нихъ то же серьёзное и даже грустное выраженіе, которое было и прежде. длинные черные волосы, сверхъ которыхъ онѣ набрасывали покрывала изъ тонкихъ волоконъ питы, переплетались обыкновенно цвѣтами, а у богатыхъ нитками, унизанными дорогими каменьями или жемчугомъ изъ Калифорнскаго-Залива. Мужья обходились, по-видимому, весьма-деликатно съ своими женами; онѣ проводили время или въ безпечномъ спокойствіи или занимаясь женскими рукодѣльями, а дѣвушки въ праздное время твердили старинныя преданія и баллады.,
   Женщины принимали одинаковое участіе съ мужчинами въ общественныхъ праздникахъ и увеселеніяхъ, которые часто бывали очень-пышны, какъ по числу гостей, такъ и по цѣнности самаго угощенія. Въ такихъ случаяхъ, многочисленная прислуга обоего пола старалась предупреждать желанія гостей; залы были наполнены благоуханіемъ куреній, а дворы и входы усыпаны лучшими цвѣтами, которые раздавались также въ изобиліи гостямъ, когда они входили. Бумажныя салфетки и чаши съ водою предлагались каждому изъ гостей, когда они садились за столъ, ибо церемонія омовенія передъ обѣдомъ и послѣ обѣда свято соблюдалась у Ацтековъ. Послѣ угощенія подавали, обществу табакъ съ примѣсью разныхъ ароматовъ въ трубкахъ, или въ видѣ сигаръ, въ черепаховыхъ или серебряныхъ трубочкахъ. Ацтеки, вдыхая въ себя табачный дымъ, зажимали ноздри пальцами и часто глотали его. До насъ не дошло, курили ли тогда женщины, садившіяся за столомъ всегда отдѣльно отъ мужчинъ, такъ, какъ онѣ курятъ въ самыхъ лучшихъ кругахъ мехиканскаго общества въ наше время. Любопытно также, что Ацтеки нюхали сушеный табачный листъ, мелко нетолченый.
   Угощеніе состояло изъ множества питательныхъ кушаньевъ, въ особенности изъ дичи; въ числѣ ихъ, самую замѣчательную роль играла индѣйка, которой происхожденіе ошибочно предполагаютъ на Востокѣ. За существенными блюдами подавались овощи и плоды всѣхъ очаровательныхъ родовъ, какіе только есть на сѣверо американскомъ материкѣ. Мясныя кушанья Приправлялись обыкновенно самыми изъисканными соусами, до которыхъ Мехиканцы были большіе охотники; кромѣ того, они услаждали свой вкусъ конфектами и пирожными изъ маисовой муки и сахара, добываемаго изъ стеблей того же растенія. Иногда прибавлялось къ угощенію еще одно блюдо, омерзительное, въ особенности, когда пиршество имѣло религіозный характеръ: приносили въ жертву невольника, и мясо его, приправленное съ величайшею изъисканностію, составляло первое украшеніе пира. Людоѣдство, облеченное эпикурейскою наукой, дѣлается еще отвратительнѣе.
   Теплота кушаньевъ поддерживалась нагрѣвальными блюдами. Столы убирались серебряными, а иногда и золотыми вазами самой тонкой работы. Кубки и ложки были изъ тѣхъ же дорогихъ матеріаловъ, а также и черепаховые. Любимымъ напиткомъ былъ шоколатль, приправленный ванилью и разными пряностями. Ацтеки умьли приготовлять пѣну его особеннымъ образомъ, такъ-что она твердѣла и ее можно было ѣсть холодную. Перебродившій сокъ магуэля, съ разными сладкими и кислыми примѣсями, доставлялъ множество родовъ пріятныхъ напитковъ разной степени крѣпости. Ими подчивали обыкновенно пожилыхъ гостей.
   По окончаніи обѣда, молодые люди вставали изъ-за стола и кончали празднество пѣніемъ и плясками. Они плясали граціозно, подъ звуки разныхъ инструментовъ, аккомпанируя себѣ пѣснями пріятнаго, хотя нѣсколько грустнаго характера. Пожилые гости продолжали, между-тѣмъ, сидѣть за столомъ, потягивая пульке и бесѣдуя о старинѣ, пока развеселяющія свойства любимаго напитка не примиряли ихъ съ настоящимъ временемъ. Эта часть общества нерѣдко подгуливала весьма-изрядно, и что странно, имъ это извинялось, тогда-какъ молодыхъ людей наказывали за пьянство чрезвычайно-строго. Угощеніе заключалось щедрою раздачей присутствующимъ богатыхъ нарядовъ и украшеніи; гости расходились за полночь, при чемъ "нѣкоторые хвалили пиръ, а другіе осуждали дурной вкусъ или мотовство хозяина", говоритъ одинъ старинный испанскій писатель: точь-въ-точь какъ и у насъ". Люди вездѣ и всегда люди, по всему земному шару.
   Въ этой замѣчательной картинѣ нравовъ, которую я выписалъ съ подробностью изъ ближайшихъ къ завоеванію хроникъ, мы не находимъ ни малѣйшаго сходства между Мехиканцами и другими индійскими племенами сѣверо-американскаго материка. Тутъ есть еще нѣсколько похожаго на азіатскую роскошь и чувственность; но въ Азіи женщины, не допускаемыя въ свободныя общественныя сношенія съ мунь чинами, почти вездѣ ревниво спрятаны въ стѣнахъ гаремовъ. Европейская образованность, назначившая прекрасному полу настоящее мѣсто его въ обществѣ, удалена еще болѣе отъ многихъ звѣрскихъ обычаевъ Ацтековъ, которыхъ существованіе почти непостижимо при несомнѣнной степени умственныхъ успѣховъ Мехиканцевъ во многихъ отношеніяхъ. Обычаи эти можно объяснить только какъ результата" религіознаго ослѣпленія, которое затмѣваетъ разумъ и развращаетъ чувства до того, что человѣкъ пріучается смотрѣть спокойно на вещи, наиболѣе противныя человѣческой природѣ. Обычаи и мнѣнія, основанные на религіи, не должно брать какъ окончательныя доказательства образованности народа.
   Характеръ Ацтековъ былъ совершенно-оригиналенъ и единственъ въ своемъ родѣ. Онъ состоялъ изъ несообразностей, по-видимому, неудобо-соединяемыхъ, и совокуплялъ въ себѣ рѣзкія особенности разныхъ народовъ, находящихся не только не на одной степени просвѣщенія, по, напротивъ того, отдаленныхъ одинъ отъ другаго какъ крайности варварства и утонченности нравовъ. Подобіемъ ему можетъ быть только удивительный климатъ Мехики, способный производить на пространствѣ нѣсколькихъ квадратныхъ лигъ все безконечное разнообразіе растительности, принадлежащей мерзлымъ странамъ сѣвера, умѣренному поясу Европы и знойнымъ небесамъ Аравіи и Индостана!
   

VI.
Тицкуки.-- Ихъ золотой в
ѣкъ. Мудрыя государи.-- Упадокъ ихъ монархіи.

   Читатель пріобрѣтетъ весьма-неполное понятіе о просвѣщеніи Анагуака, если не будетъ имѣть свѣдѣній объ Акольгуанахъ или Тецкукахъ, какъ ихъ вообще называютъ -- народѣ, принадлежащемъ къ одному великому семейству съ Ацтеками, съ которыми они соперничали въ могуществѣ и которыхъ превзошли въ умственномъ образованіи и общественной утонченности.
   Къ-счастію, мы имѣемъ для этого богатые матеріалы въ сказаніяхъ Фернандо де-Альва Ихтлихочитля, потомка по прямой линіи царственнаго дома Тецкуко, жившаго въ вѣкъ завоеванія. При возможности имѣть лучшія свѣдѣнія, онъ былъ исполненъ дарованій и трудолюбія; хотя въ разсказѣ его и промелькиваетъ желаніе воскресить увядшую славу древняго низверженнаго дома, однакожь, всѣ отдаютъ полную справедливость его добросовѣстности и правдивости. На него полагаются съ увѣренностью и испанскіе писатели, которымъ были доступны его рукописи. Я ограничусь главными чертами двухъ царствованій, обнимающихъ золотой вѣкъ Тецкуко, не покушаясь взвѣшивать вѣроятность подробностей, которыя предоставляю на судъ читателя.
   Акольгуапы, какъ мы уже видѣли, пришли въ долину около исхода двѣнадцатаго столѣтія, и выстроили свою столицу Тецкуко на восточныхъ берегахъ озера, насупротивъ Мехики. Отъ этого пункта они распространялись постепенно по всей сѣверной части Анагуака, пока путь ихъ не былъ остановленъ вторженіемъ одноплеменнаго народа, Тепанековъ, которые взяли ихъ столицу послѣ отчаянной борьбы, убили ихъ государя и покорили окончательно все государство. Это было въ 1418 году. Молодой принцъ Незагуальконотль, наслѣдникъ короны, которому было тогда пятнадцать лѣтъ, видѣлъ своими глазами, какъ непріятели умертвили его отца, потому-что самъ онъ скрывался въ вѣтвяхъ дерева, отѣнявшаго сцену убійства. Исторія его исполнена самыхъ необычайныхъ и романическихъ приключеній, подвиговъ рыцарской отваги и чудныхъ избавленій отъ неизбѣжныхъ опасностей.
   Немного спустя послѣ бѣгства съ поля, обагреннаго кровью его отца, молодой тецкукскій принцъ попался въ руки непріятелей, внесенъ ими съ торжествомъ въ свою столицу и брошенъ въ подземелье. Ему удалось, однако, убѣжать при содѣйствіи губернатора крѣпости, стариннаго слуги его семейства, который занялъ мѣсто царственнаго бѣглеца и заплатилъ за то жизнью. Наконецъ, принцу позволили, по ходатайству царствовавшей въ Мехикѣ фамиліи, съ которою онъ былъ въ родствѣ, удалиться сначала въ эту столицу, а потомъ въ свою собственную, гдѣ онъ нашелъ убѣжище во дворцѣ своихъ предковъ. Тамъ прожилъ онъ спокойно восемь лѣтъ, занимаясь науками подъ руководствомъ стараго учителя, которому было ввѣрено его дѣтство и который преподавалъ ему разные предметы, касающіеся государственнаго управленія.
   Въ концѣ этого періода, умеръ тепанекскій похититель престола, оставя послѣ себя сына, Махтлу, человѣка кровожаднаго и подозрительнаго. Незагуалькойотль поспѣшилъ явиться къ нему съ изъявленіемъ покорности, но тиранъ не принялъ приношенія цвѣтовъ, которые онъ положилъ къ его ногамъ и обернулся къ нему спиною въ присутствія всѣхъ вельможъ и военачальниковъ. Одинъ изъ нихъ, расположенный къ юному принцу, посовѣтовалъ ему позаботиться о своей безопасности и бѣжать изъ дворца, гдѣ его непремѣнно лишатъ жизни. Въ-слѣдствіе этого предостереженія, онъ оставилъ, не теряя времени, негостепріимный дворъ, и возвратился въ Тецкуко. Махтла, однако, рѣшился избавиться отъ него во что бы ни стало. Онъ смотрѣлъ завистливыми глазами на развивающіеся таланты своего соперника и на привязанность къ нему прежнихъ подданныхъ, которую пріобрѣтали ему привлекательныя качества и достоинства. Махтла задумалъ умертвить тецкукскаго принца при одномъ вечернемъ угощеніи: по планъ его разстроился бдительностью наставника Незагуалькойотля, который съумѣлъ обмануть убійцъ и замѣнить своего ученика другою жертвой. Тогда озлобленный тиранъ сбросилъ съ себя личину и послалъ въ Тецкуко сильный отрядъ воиновъ съ повелѣніемъ ворваться во дворецъ, схватить Незагуалькойотля и умертвить его на мѣстѣ. Принцъ, узнавшій объ этомъ умыслѣ чрезъ своего недремлющаго наставника, вмѣсто того, чтобъ бѣжать, какъ ему совѣтовали, рѣшился дождаться убійцъ. Они нашли его играющимъ въ мячь на дворцовомъ дворѣ; онъ принялъ ихъ съ большою любезностью и пригласилъ войдти во дворецъ и освѣжиться послѣ путешествія. Пока они были заняты такимъ образомъ, онъ перешелъ въ сосѣдній покой, не возбудивъ ничьего подозрѣнія, такъ-какъ убійцы могли его видѣть въ отворенныя двери. Въ проходѣ стояла горящая курильница и слуги принца подбросили на нее столько благоуханій, что густой дыни, скрылъ его движенія отъ тепанекскихъ воиновъ и далъ ему возможность уйдти потаеннымъ ходомъ, имѣвшимъ сообщеніе съ просторною глиняною трубою, служившею прежде для проведенія воды во внутрь дворца. Въ этой трубѣ онъ оставался до ночи и тогда, воспользовавшись темнотою, выбрался за городъ и нашелъ убѣжище въ хижинѣ одного изъ васалловъ своего отца.
   Тепанекскій монархъ, взбѣшенный постоянными неудачами, снарядилъ немедленную погоню и назначилъ цѣпу за голову царственнаго бѣглеца: кто бы его ни захватилъ, живаго или мертваго, получалъ въ награду руку знатной дѣвицы и обширное помѣстье, все равно, какого бы званія ни былъ поимщикъ. Отряды вооруженныхъ людей были разосланы по всѣмъ направленіямъ; однажды, во время поисковъ, толпа воиновъ вошла въ хижину, гдѣ принцъ укрывался. Ему удалось, однако, спрятаться подъ грудою волоконъ магуэя, приготовленнаго для выдѣлки холста. Такъ-какъ въ этомъ мѣстѣ нельзя было оставаться долго въ безопасности, мезагуалькойотль убѣжалъ въ гористый и покрытый лѣсами участокъ, находившійся между границами его собственныхъ владѣній и Тласкалой.
   Тамъ онъ велъ тяжкую, скитальческую жизнь, подверженный лишеніямъ, непогодамъ, скрываясь въ густой чащѣ и въ пещерахъ, и выходя украдкою только но ночамъ для утоленія голода и жажды; во все это время онъ былъ въ безпрестанной тревогѣ, потому-что преслѣдователи рыскали вокругъ него безъ отдыха. Разъ онъ нашелъ убѣжище среди небольшаго отряда воиновъ, оказавшихся дружественными и спрятавшихъ его въ большой барабанъ, вокругъ котораго они принялись плясать. Въ другомъ случаѣ, онъ только-что успѣлъ перейдти черезъ хребетъ одного холма, какъ, враги его начали подниматься съ противоположной стороны; тутъ онъ встрѣтилъ дѣвушку, собиравшую чіанъ -- мехиканское растеніе, сѣмя котораго употреблялось въ составѣ разныхъ туземныхъ напитковъ. Принцъ убѣдилъ ее, чтобъ она его спрятала подъ нарѣзанными стеблями чіана. Когда подошли съищики и спросили дѣвушку, не видала ли она бѣглеца, та хладнокровію отвѣчала, что видѣла и указала имъ на тропинку, по которой онъ будто бы пошелъ. Не взирая на обѣщанныя богатыя награды, Незагуальконотль, по-видимому, былъ безопасенъ отъ измѣны -- такъ велика была общая преданность къ нему самому и его дому. "Согласишься ли ты выдать принца, еслибъ онъ тебѣ попался?" спросилъ онъ однажды у молодаго поселянина, который не зналъ его въ лицо.-- Нѣтъ.-- "Какъ, ни за руку благородной красавицы съ богатымъ приданымъ?" Поселянинъ только засмѣялся и покачалъ головою отрицательно. Много разъ случалось его вѣрнымъ приверженцамъ терпѣть пытки и даже лишаться жизни, но ни одинъ не соглашался на предательство.
   Какъ ни радовали его сердце такія доказательства преданности, однакожь, положеніе молодаго принца въ этихъ горныхъ пустыняхъ дѣлалось съ каждымъ днемъ бѣдственнѣе. Собственныя страданія его были мучительнѣе при видѣ страданій вѣрнымъ приверженцевъ, рѣшившихся сопутствовать ему въ скитальчествѣ. "Оставьте меня моей судьбѣ!" говорилъ онъ имъ: "зачѣмъ вы себя губите для человѣка, котораго несчастіе рѣшилось преслѣдовать?" Большая часть тецкукскихъ вельможъ, думая о своихъ выгодахъ, присоединились на время къ тепанекскому похитителю; но нѣкоторые остались вѣрны своему принцу, предпочитая измѣнѣ изгнаніе и самую смерть.
   Между-тѣмъ, друзья Незагуальконотля дѣятельно трудились для него вдали отъ мѣстъ, гдѣ онъ скитался. Угнетенія Махтлы и расширеніе его власти произвели общую тревогу въ окрестныхъ государствахъ, помнившихъ кроткое правленіе тецкукскихъ государей. Составился тайный союзъ, начертавшій планъ дѣйствіи, и въ день, назначенный для всеобщаго возстанія, Незагуальконотль увидѣлъ себя предводителемъ войска, равносильнаго тепанекской арміи. Противники сошлись на полѣ сраженія и Тепанеки были разбиты на голову; побѣдоносный принцъ, принимая вездѣ радостныя изъявленія преданности своихъ подданныхъ, вошелъ въ столицу не какъ блуждающій изгнанникъ, по какъ законный преемникъ престола своихъ предковъ.
   Вскорѣ послѣ этого, онъ соединился съ Мехиканцами, давно уже недовольными самовластіемъ Махтлы. Войска союзниковъ, послѣ цѣлаго ряда кровавыхъ битвъ съ тепанекскимъ похитителемъ, разбили его напослѣдокъ окончательно подъ самыми стѣнами его столицы. Махтла бѣжалъ въ купальни, но былъ оттуда вытащенъ и принесенъ въ жертву богамъ, со всѣми звѣрскими церемоніями Ацтековъ; столица его Ацкапотцалько была срыта до земли, и опустошенное мѣсто ея превратилось въ главный невольничій рынокъ народовъ Анагуака.
   За этими событіями послѣдовалъ между тремя державами: Тецкукой, Мехикой и Тлакопаномъ, замѣчательный союзъ, о кокоромъ мы уже упомянули въ одной изъ предъидущихъ главъ. Историки разногласятъ между собою касательно точныхъ условій этого союза, потому-что писатели двухъ первыхъ государствъ присвоиваютъ своимъ соотечественникамъ первенство голоса въ общихъ совѣщаніяхъ. Всѣ, однако, соглашаются, что Тлакопанъ,-- государство расположенное на берегахъ озера, какъ и остальныя оба -- играло второстепенную роль. Извѣстно съ достовѣрностью, что во всѣхъ военныхъ или мирныхъ дѣйствіяхъ, каждая изъ трехъ Союзницъ участвовала въ совѣтахъ остальныхъ, по предпринимала отдѣльно ничего, и дѣйствовала съ ненарушимымъ единодушіемъ до самаго вторженія Испанцевъ.
   Первою мѣрой Незагуалькойотля было объявленіе всепрощенія. Правило его было: "Государь можетъ наказывать, по мщеніе недостойно его". Въ настоящемъ случаѣ, онъ не хотѣлъ даже наказывать и не только простилъ возстававшихъ противъ него вельможъ, но даже далъ нѣкоторымъ изъ наиболѣе виновныхъ почетныя и довѣренныя мѣста. Такое поведеніе было, конечно, основано на умной политикѣ, тѣмъ болѣе, что эти вельможи пристали къ похитителю скорѣе изъ страха, чѣмъ изъ нелюбви къ нему самому; но все-таки есть поступки, основанные на политикѣ, къ которымъ способны только характеры великодушные.
   Возстановленный монархъ озаботился послѣ этого о благоустройствѣ всего, что пострадало отъ безпорядочнаго тиранства Тепанековъ, и оживилъ, или, скорѣе, вновь образовалъ разныя отрасли государственнаго управленія. Онъ составилъ краткій, по понятный сводъ законовъ, который показался до того удовлетворительнымъ, судя по требованіямъ того времени, что его немедленно ввели у себя обѣ союзницы, Мехико и Тлакопанъ. Законы эти были, можно сказать, написаны кровью, и, конечно, должны были доставить своему творцу скорѣе прозваніе Дракона, чѣмъ "Солона Анагуака", какъ его величаютъ нѣкоторые писатели. Человѣколюбіе, безъ-сомнѣнія, есть одинъ изъ лучшихъ плодовъ образованности. Одно только распространяющееся просвѣщеніе можетъ научить законодателя сбереженію человѣческихъ страданій, даже въ-отношеніи къ преступникамъ, и заставить опредѣлить мѣру наказаній не столько съ цѣлью наказать за свершенныя вины, сколько для предупрежденія будущихъ проступковъ.
   Незагуальконотль раздѣлилъ бремя правленія на нѣсколько отраслей: военный совѣтъ, финансовый совѣтъ, совѣтъ правосудія, и нѣсколько другихъ второстепенныхъ. Совѣтѣ правосудія былъ важнѣйшимъ мѣстомъ; ему предоставлялась верховная власть рѣшать всѣ гражданскія и уголовныя дѣла, и принимать апелляціи на нисшія областныя судилища, которыя обязывались доносить ему подробно обо всѣхъ своихъ дѣйствіяхъ. Во всѣхъ этихъ присутствіяхъ допускалось извѣстному числу гражданъ засѣдать вмѣстѣ съ вельможами и спеціальными сановниками. Кромѣ этого, было еще собраніе, въ родѣ государственнаго совѣта, который содѣйствовалъ монарху въ отправленіи дѣлъ и давалъ ему совѣты въ важныхъ случаяхъ: это собраніе состояло изъ первыхъ вельможъ. Четырнадцати членамъ его назначались постоянныя мѣста за царскомъ столомъ.
   Наконецъ, былъ еще особенный трибуналъ, называвшійся "Совѣтомъ Музыки", котораго цѣлью было поощреніе наукъ и искусствъ. Всѣ сочиненія по части астрономіи, исторіи, хронологіи или какой бы то ни было науки, представлялись на его судъ и публиковались не иначе, какъ съ его одобренія. Эта ценсорская власть была не бездѣлицей, по-крайней-мѣрѣ, относительно отдѣла исторіи, въ которой умышленное искаженіе истины считалось уголовнымъ преступленіемъ по кровавому уставу Незагуальконотля. Впрочемъ, тецкукскіе писатели были, вѣроятно, достаточно сметливы, чтобъ не подпасть подъ такое опасное обвиненіе, и, конечно, умѣли выпутываться изъ бѣды, прикрываясь туманнымъ и загадочнымъ перетолкованіемъ іероглифовъ. Собраніе это, составленное изъ ученѣйшихъ людей въ цѣломъ государствѣ, не разбирая ихъ званія или сословія, имѣло главный надзоръ за всѣми произведеніями искусствъ или утонченныхъ ремеслъ. Оно опредѣляло достоинство профессоровъ по разнымъ отраслямъ знанія, судило о томъ, какъ они преподавали науки своимъ ученикамъ -- за дурное обученіе которыхъ преподаватели наказывались весьма-строго,-- и учреждало экзамены воспитанникамъ разныхъ училищъ. Короче, "Совѣтъ Музыки" былъ главнымъ блюстителемъ воспитанія во всемъ государствѣ. Въ опредѣленные дни, авторы читали передъ его собраніемъ свои историческія сочиненія или поэмы, касавшіяся предметовъ нравственныхъ или народныхъ преданій. Для трехъ вѣнчанныхъ главъ союзныхъ государствъ были тамъ приготовлены особыя мѣста и они засѣдали вмѣстѣ съ учеными, разсуждали объ относительныхъ достоинствахъ умственныхъ произведеній и присуживали награды достойнѣйшимъ изъ совмѣстниковъ.
   Таковы чудныя сказанія, дошедшія до насъ объ этомъ учрежденіи, существованіе котораго, конечно, было бы трудно подозрѣвать у коренныхъ обитателей Америки. Оно даетъ еще болѣе высокое понятіе объ образованности народа, чѣмъ величественные архитектурные остатки, покрывающіе и теперь многія части материка. Архитектура, до нѣкоторой степени, принадлежитъ къ числу удовлетвореній чувственнымъ потребностямъ человѣка: она больше дѣйствуетъ на зрѣніе и доставляетъ лучшій способъ блеснуть варварскимъ великолѣпіемъ, на которое тратится большая часть доходовъ полу-просвѣщенныхъ народовъ. Самые пышные и огромные образцы архитектуры были воздвигнуты этими средствами и ее можно считать одною изъ первыхъ ступеней великой лѣстницы образованности. По учрежденіе, о которомъ мы сейчасъ говорили, доказываетъ гораздо-высшіе умственные успѣхи: это литературная роскошь, обнаруживающая существованіе изящнаго вкуса, который полагался необходимымъ для удовлетворенія потребности въ умственныхъ наслажденіяхъ.
   Вліяніе этой академіи было очевидно на состояніе столицы, которая сдѣлалась главнымъ разсадникомъ не только учености, доступной тогдашней степени просвѣщенія, но и разныхъ полезныхъ и изящныхъ искусствъ. Историки, ораторы и поэты ея славились во всей странѣ; архивы, помѣщенные во дворцѣ тецкукскихъ государей, были наполнены сказаніями о временахъ давно-протекшихъ; языкъ, болѣе обработанный, чѣмъ мехиканскій, былъ чистѣйшимъ изъ всѣхъ парѣчіи Нагуатлака и на немъ писались, долгое время послѣ завоеванія, лучшія произведенія туземцевъ. Тецкуко -- это Аѳины западнаго міра.
   Между знаменитѣйшими бардами былъ самъ императоръ, которому тецкукскіе писатели даютъ этотъ титулъ, какъ главѣ тройственнаго союза государствъ Анагуака. Извѣстно, что онъ являлся въ качествѣ писателя перед ъ тою самою академіей, въ которой такъ часто засѣдалъ какъ судья и критикъ. Многія изъ его одъ дошли до позднихъ поколѣній и, можетъ-быть, уцѣлѣли еще и теперь въ какомъ-нибудь пыльномъ архивѣ мехиканскихъ документовъ въ Испаніи. Историкъ Ихтлихочитль оставилъ намъ испанскій переводъ одной изъ поэмъ своего царственнаго предка. Произведенія эти напоминаютъ роскошные плоды испанско-арабской поэзіи, въ которой пламенное воображеніе умѣряется кроткою и морализирующею меланхоліей. Хотя изложеніе ихъ достаточно цвѣтисто, однакожъ они не наполнены иперболическими и сладострастными прикрасами, которыми вообще испещрена поэзія Востока. Въ нихъ главная мысль вращается около непрочности и суетности человѣческаго счастія: мысль весьма-естественная монарху, испытавшему самыя странныя превратности судьбы. Въ сѣтованіяхъ тецкукскаго барда видна, однако, примѣсь эпикурейской философіи, которая ищетъ отрады отъ опасеній будущаго въ наслажденіяхъ настоящимъ. "Гони отъ себя печали и заботы", говоритъ онъ: "если удовольствіе имѣетъ свои предѣлы, то и самая горестная жизнь имѣетъ впереди конецъ. Сплетай вѣнки цвѣточные и пой пѣсни во славу всемогущаго Бога, потому-что слава этого міра увядаетъ скоро. Радуйся зеленой свѣжести твоей весны: настанетъ день, когда ты тщетно будешь вздыхать о радостяхъ невозвратныхъ; когда скипетръ выпадетъ изъ твоихъ рукъ, -- слуги будутъ скитаться въ горести по дворамъ твоего дворца, сыновья твои и сыновья твоихъ вельможъ будутъ пить изъ чаши печали, и все величіе твоихъ торжествъ и побѣдъ будетъ существовать только въ одномъ воспоминаніи. По память твоего правосудія не исчезнетъ у народовъ и сдѣланное тобою добро останется навсегда въ почтеніи. Блага этой жизни, слава и богатства ея, даются намъ только на срокъ; сущность ихъ только обманчивая тѣнь, и все, что есть сегодня, можетъ измѣниться завтра. Такъ лучше собирай прелестнѣйшіе цвѣты, какіе только растутъ въ твоихъ садахъ; обвивай ими свою голову и хватай на лету радости настоящаго, прежде, чѣмъ онѣ исчезнутъ навсегда".
   Часы тецкукскаго монарха не проходили, однако, въ одной только праздной бесѣдѣ съ музами, или въ болѣе серьёзныхъ философическихъ созерцаніяхъ, какъ въ послѣдніе годы его жизни. Въ свѣжей юности и ранней возмужалости своей, онъ ежегодно предводительствовалъ союзными войсками въ экспедиціяхъ, которыхъ слѣдствіемъ было расширеніе предѣловъ и могущества имперіи; въ мирное время, онъ заботился о полезныхъ искусствахъ, которыя всегда были вѣрнѣйшими источниками народнаго благосостоянія. Больше всего поощрялъ онъ земледѣліе: едва-ли можно было найдти въ его владѣніяхъ мѣсто достаточно-безплодное, или крутизну достаточно-неприступную, которыя не признали бы надъ собою могущества трудолюбія. Земля была покрыта дѣятельнымъ народонаселеніемъ; города и богатыя селенія красовались на мѣстахъ, въ-послѣдствіи превратившихся въ пустыни, или скудно-оживленныхъ жалкими деревушками.
   Изъ способовъ, усугубленныхъ такимъ образомъ завоеваніемъ и внутреннимъ хозяйствомъ, государь извлекалъ средства на содержаніе многочисленнаго двора и для расходовъ на постройки, служившія для удобства жителей и украшенія столицы. Онъ наполнилъ столицу величественными зданіями для помѣщенія вельможъ, которыми любилъ окружать себя. Онъ воздвигъ великолѣпную громаду строеній, удобныхъ для его собственной резиденціи и для помѣщенія разныхъ государственныхъ присутственныхъ мѣстъ; она простиралась по направленію отъ востока къ западу на 3700 футъ, а отъ сѣвера къ югу на 2780 футъ; ее окружала ограда, сложенная изъ нежженыхъ кирпичей, укрѣпленныхъ цементомъ, вышиною въ шесть футъ для одной половины круга, и въ пятнадцать для другой. Внутри этой ограды заключались два двора; внѣшній служилъ главною рыночною площадью столицы, чѣмъ былъ долгое время и послѣ завоеванія, и чѣмъ продолжаетъ быть, можетъ-статься, и теперь. Внутренній дворъ окружался залами совѣта и судебными палатами. Тамъ же находились помѣщенія для иностранныхъ посланниковъ и обширный залъ, съ выходившими въ него покоями, для ученыхъ и поэтовъ, предававшихся въ этомъ убѣжищѣ своимъ занятіямъ и сходившихся для бесѣды между собою подъ его мраморными портиками. Въ этомъ же отдѣлѣ хранились государственные архивы, которымъ было несравненно лучше подъ владычествомъ первобытной династіи, чѣмъ въ-послѣдствіи, при ихъ европейскихъ преемникахъ.
   Смежно съ этимъ дворамъ были расположены покои государя, включая и гаремъ его, снабженный красавицами не хуже чѣмъ у любаго султана на Востокѣ. Стѣны его жилища были покрыты алебастровою накипью и роскошно раскрашенною штукатуркой, или обвѣшены блестящими драпировками изъ перяныхъ матерій. Длинные ряды арокъ и запутанные лабиринты кустарниковъ вели въ сады, гдѣ купальни и искрящіеся фонтаны отѣнялись высокими клумбами кедровъ и кипарисовъ. Пруды были снабжены рыбою, а въ птичникахъ красовались всевозможныя тропическія птицы, блестѣвшія перьями самыхъ яркихъ цвѣтовъ. Многіе звѣри и птицы, которыхъ нельзя было достать живьемъ, имѣли свои подобія изъ золота или серебра, сдѣланныя такъ искусно, что знаменитый натуралистъ Филиппа II, Герпандецъ, бралъ ихъ за образцы для своего сочиненія о природѣ Новой-Испаніи.
   Для государей Мехико и Тлаконана были приготовлены истинно-царскія помѣщенія, на случай пріѣзда ихъ въ Тецкуко. Вся масса этихъ зданій заключала въ себѣ до трехъ-сотъ покоевъ, изъ которыхъ многіе имѣли футъ по полутораста въ квадратѣ. О высотѣ ихъ историкъ не упоминаетъ. Вѣроятно, что она была не велика, хотя обширность занимаемаго ими пространства заставляетъ предполагать достаточный просторъ. Внутреннее расположеніе было, безъ-сомнѣнія, сооружено изъ легкихъ матеріаловъ, въ особенности изъ разнороднаго драгоцѣннаго дерева, которымъ страна эта изобилуетъ въ невѣроятной степени, и которое, когда бываетъ отполировано, замѣчательно по удивительному разнообразію и красотѣ своихъ цвѣтовъ. Остатки камня и штукатурки доказываютъ, что ихъ не жалѣли для этихъ построекъ: остатки эти такъ массивны, что служили неистощимыми каменоломнями для церквей и строеній всякаго рода, воздвигнутыхъ Испанцами на мѣстѣ древней столицы Тецкуко.
   До насъ не дошло, сколько времени было употреблено на сооруженіе этого дворца; преданіе гласитъ, однако, будто бы надъ нимъ трудилось двѣсти тысячь работниковъ! Какъ бы то ни было, достовѣрно, что тецкукскіе монархи, подобно государямъ Востока или древняго Египта, могли распоряжаться несчетными массами людей и обращали иногда цѣлое народонаселеніе завоеваннаго города, неисключая и женщинъ, на публичныя работы. Исполинскіе памятники архитектуры, которымъ удивляется свѣтъ, никакъ не могли быть воздвигнуты руками людей свободныхъ.
   Въ смежности съ дворомъ были строенія для дѣтей государя, которыхъ, при многочисленности его женъ, набиралось не менѣе шестидесяти сыновей и пятидесяти дочерей. Здѣсь ихъ учили всему, что требовалось для высокаго званія ихъ, и, между прочимъ, предметамъ, которые едва ли входятъ въ составъ воспитанія царственнаго юношества но другую сторону Атлантики, какъ, на-примѣръ, искусству обрабатывать металлы и драгоцѣнные камни, и перяной мозаикѣ. Разъ въ каждые четыре мѣсяца, все семейство государя, не выключая самыхъ молодыхъ его членовъ, весь придворный штатъ и вся прислуга, собирались въ большомъ залѣ дворца слушать поученія оратора, вѣроятно, всегда изъ сословія жрецовъ. Государи и дѣти ихъ одѣвались при такихъ случаяхъ въ одежду изъ некена, самой грубой ткани, какая только была извѣстна въ странѣ. Проповѣдникъ распространялся о нравственныхъ обязанностяхъ человѣка и о почтеніи къ богамъ, особенно важномъ въ людяхъ высокаго сапа, которыхъ примѣръ долженъ дѣйствовать больше всего на массу народа. Иногда онъ приправлялъ свою рѣчь рѣзкимъ увѣщаніемъ слушателямъ, если кто изъ нихъ былъ виновенъ въ какомъ-нибудь особенномъ проступкѣ. Самъ государь не избавлялся отъ такихъ душеспасительныхъ совѣтовъ и ораторъ напоминалъ ему смѣло о священной обязанности оказывать на дѣлѣ почтеніе къ своимъ собственнымъ законамъ. Государь не только не гнѣвался на подобную вольность, но принималъ уроки такого рода съ покорностью, и все собраніе, какъ насъ увѣряютъ хроники, не разъ проливало слезы умиленія и раскаянія. Эти любопытные обычаи напоминаютъ нѣчто подобное въ азіатскомъ и египетскомъ деспотизмѣ, гдѣ монархъ сбрасывалъ съ себя по временамъ свое величіе и позволялъ напоминать себѣ, что и онъ не болѣе, какъ смертный. Подданныхъ утѣшала въ такихъ случаяхъ мысль, что ихъ ставятъ, хотя только на мгновеніе, на одинъ уровень съ ихъ государями; для послѣднихъ, отдѣленныхъ на слишкомъ-неизмѣримое разстояніе отъ народа, ничего не значило, что власть ихъ могла сколько-нибудь пострадать отъ подобной фамильярности. Должно полагать, что государи менѣе самовластные врядъ ли бы подчинились такимъ подвигамъ всенароднаго смиренія.
   Любовь Незагуальконотля къ великолѣпію обнаруживалась въ его многочисленныхъ загородныхъ дворцахъ, украшенныхъ всѣмъ, что только можетъ сдѣлать восхитительнымъ сельское жилище. Любимая резиденція его была въ Тецкотцинко, на коническомъ холмѣ, лигахъ въ двухъ отъ столицы. Холмъ этотъ былъ выложенъ террассами или висячими садами входъ на верхъ состоялъ изъ пятисотъ двадцати ступеней, изъ которыхъ многія были изсѣчены въ самой массѣ порфира. Въ саду, на самой вершинѣ, былъ резервуаръ съ водою, проведенною туда изъ-за нѣсколькихъ миль посредствомъ водопровода, сооруженнаго на громадныхъ каменныхъ подпорахъ и тянувшагося черезъ холмы, долины и овраги. Посреди этого бассейна была скала, съ высѣченными на ней іероглифами, изображавшими число лѣтъ царствованія Незагуалькойотля и описывавшими важнѣйшія его дѣянія. На уровнѣ пониже этого были три другіе резервуара, въ которыхъ стояло по мраморной женской фигурѣ, олицетворявшей одно изъ государствъ тройственнаго союза. Былъ еще бассейнъ, въ центрѣ котораго красовался высѣченный изъ самой скалы крылатый левъ, держащій въ зубахъ портретъ государя. Изображенія его дѣлали изъ золота, дерева, перяной мозаики и камня; послѣднее единственно ему нравилось.
   Изъ этихъ вмѣстительныхъ бассейновъ вода расходилась многочисленными каналами по садамъ, или ниспадала черезъ скалы каскадами, разливая освѣжительную росу на посаженные внизу цвѣты и ароматическія растенія. Въ чащѣ этихъ благоуханій были мраморные павильйоны и портики, а въ основной массѣ порфира были изсѣчены купальни, которыя и теперь показываются подъ названіемъ "Купаленъ Монтезумы", какъ ихъ окрестили невѣжественные мѣстные жители. Въ нихъ посѣтитель спускается по ступенямъ, вырубленнымъ въ скалѣ и отполированнымъ какъ зеркала. Около подошвы холма, среди клумбъ кедровъ, которыхъ исполинскія вѣтви освѣжали зелень прохладною тѣнью въ самую жаркую пору года, красовалась царственная вилла, съ легкими арками и воздушными залами, наполненными благовоннымъ дыханіемъ садовъ. Сюда часто удалялся Незагуалькойотль, сбросивъ съ себя бремя государственныхъ заботъ; здѣсь освѣжалъ онъ утомленный духъ обществомъ любимыхъ женъ, съ которыми отдыхалъ въ полуденный зной подъ живительною тѣнью этого рая; здѣсь, по вечерамъ, наслаждаясь пріятною прохладой, онъ присоединялся къ ихъ веселому кругу и пляскамъ. Здѣсь онъ угощалъ своихъ царственныхъ собратовъ Мехики и Тлакопана, или охотился въ лѣсахъ, раскидывавшихся на нѣсколько миль вокругъ виллы и красовавшихся во всемъ своемъ первобытномъ величіи. Сюда же удалялся онъ въ послѣдніе годы своей жизни, когда лѣта умѣрили честолюбіе и охладили жаръ крови, и предавался въ уединеніи философіи и размышленію.
   Удивительныя преданія о чудесахъ тецкукской архитектуры подтверждаются больше всего развалинами, покрывающими и теперь холмъ Тецкотципко, или до половины погребенными въ землѣ подъ его поверхностью. Онѣ возбуждаютъ теперь мало любопытства въ странѣ, гдѣ истинная исторія ихъ давно уже забыта; одни только путешественники, влекомые туда любознательностью, размышляютъ о ихъ вѣроятномъ происхожденіи, и, натыкаясь на огромные обломки тесанаго и покрытаго изваяніями порфира или гранита, относятъ ихъ къ первобытнымъ племенамъ, раскинувшимъ по странѣ колоссальныя постройки задолго до прихода Акольгуаповъ и Ацтековъ.
   Тецкукскіе государи обыкновенно содержали несметное множество наложницъ, но имѣли одну только законную жену, дѣти которой наслѣдовали престолъ. Незагуальконотль оставался холостымъ до поздняго періода своей жизни. Въ молодости онъ испыталъ несчастіе въ любви: принцесса, втайнѣ воспитанная для того, чтобъ раздѣлить съ нимъ тропъ, отдала руку свою другому. Оскорбленный монархъ обратился съ жалобою къ трибуналу, котораго суду подлежали дѣла этого рода. Обвиненная чета доказала невѣдѣніе свое о предназначеніи принцессы и судъ оправдалъ ее; такая самостоятельность суда дѣлаетъ равную честь судьямъ, осмѣлившимся произнести приговоръ, и Государю, который ему подчинился. Но этой исторіи горестно противоположна слѣдующая:
   Незагуалькойотль скрывалъ свою печаль въ уединеніи прекрасной виллы Тецкотципко, или старался разсѣяться путешествіемъ. Въ одинъ изъ своихъ переѣздовъ, онъ былъ угощенъ съ самымъ радушнымъ гостепріимствомъ могущественнымъ васалломъ, старымъ владѣльцемъ Тепечпана, который изъ усердія велѣлъ своей невѣстѣ, дѣвицѣ знатнаго происхожденія, прислуживать государю за столомъ. Она была изъ царской крови Мехики и въ близкомъ родствѣ съ тецкукскимъ монархомъ. Послѣдній, надѣленный отъ природы влюбчивымъ темпераментомъ знойнаго климата, былъ восхищенъ красотою и невинными прелестями юной Гебы, и страстно влюбился въ нее. Въ то время, онъ не сказалъ объ этомъ никому, но, возвратясь домой, рѣшился пріобрѣсти себѣ красавицу во что бы ни стало, жертвуя даже собственною честью и обрекши на гибель единственное препятствіе къ своему блаженству.
   Въ-слѣдствіе этого, онъ послалъ владѣльцу Тепечпана повелѣніе принять начальство надъ экспедиціею, готовившеюся напасть на республику Тласкала. Въ то же время онъ поручилъ двумъ тецкукскимъ военачальникамъ стараться держаться ближе къ старому вождю и увлечь его въ самый пылъ сѣчи, гдѣ бы его легко могли убить. Онъ увѣрилъ ихъ, что дѣлаетъ это для наказанія старика заодно важное преступленіе, по желаетъ доставить ему благородную смерть изъ уваженія къ его прежнимъ заслугамъ.
   Ветеранъ, жившій долгое время спокойно въ своихъ помѣстьяхъ, увидѣлъ себя съ изумленіемъ внезапно призваннымъ на войну, тогда-какъ для этого нашлось бы много людей гораздо-моложе и способнѣе его. Подозрѣвая причину, онъ предсказалъ свою горестную участь друзьямъ на прощальномъ пиршествѣ. Предчувствіе старика оправдалось слишкомъ-скоро: черезъ нѣсколько недѣль, невѣста его была свободна.
   Незагуалькойотль считалъ неблагоразумнымъ открыть принцессѣ любовь свою публично тотчасъ же послѣ смерти своей жертвы. Онъ вступилъ съ нею въ сношенія черезъ одну родственницу и выразилъ глубочайше участіе въ ея горестной утратѣ; вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ предложилъ ей лучшее утѣшеніе, какое только было въ его власти, то-есть, свою руку и сердце. Прежній обожатель юной красавицы былъ слишкомъ-старъ, чтобъ она могла долго оставаться безутѣшною; она не знала ничего о гнусномъ замыслѣ на его жизнь, и черезъ нѣкоторое время была готова сдѣлаться супругою своего государя.
   Незагуалькойотль, желая дать этому болѣе натуральный видъ и отвратить всякое подозрѣніе, устроилъ такимъ образомъ, чтобы принцесса пріѣхала въ Тецкотципко какъ-будто для присутствія при какой-нибудь публичной церемоніи. Самъ онъ стоялъ на балконѣ и когда она показалась, спросилъ, притворись пораженнымъ въ первый разъ ея красотою: "Кто это прелестное молодое созданіе?" На отвѣтъ придворныхъ, сказавшихъ ему имя и званіе красавицы, онъ велѣлъ пригласить ее во дворецъ, чтобъ воздать должныя почести ея сану. За свиданіемъ этимъ послѣдовало вскорѣ всенародное объявленіе о желаніи его вступить въ бракъ и потомъ, послѣ краткаго промежутка времени, отпраздновалась свадьба съ величайшею пышностью въ присутствіи всего двора и государей Мехнки и Тлакопапа.
   Исторія эта передана весьма-подробно сыномъ и внукомъ Незагуалькойотля, у которыхъ заимствовалъ ее Ихтлихочитль. Оба они осуждаютъ этотъ поступокъ, какъ самый постыдный въ жизни ихъ великаго предка. Дѣйствительно, онъ такъ безчестенъ, что можетъ оставить несмываемое пятно на самомъ высокомъ характерѣ.
   Незагуалькойотль строго исполнялъ свои жестокіе законы, хотя по природѣ былъ склоненъ умѣрять правосудіе милосердіемъ. Разсказываютъ много анекдотовъ о заботливости его на-счетъ благосостоянія своихъ подданныхъ, и о стараніяхъ отъискивать и награждать людей достойныхъ, какого бы смиреннаго званія они ни были. Онъ имѣлъ обыкновеніе, подобно знаменитому халифу Арунъ-аль-Рашиду, прогуливаться переодѣтымъ среди народа, вмѣшиваться въ разговоры своихъ подданныхъ и убѣждаться собственными глазами въ ихъ положеніи.
   Въ одну изъ такихъ прогулокъ, имѣя при себѣ одного только приближеннаго, онъ встрѣтился съ мальчикомъ, собиравшимъ въ полѣ прутья и палки для топлива, и спросилъ его: "почему онъ не Идетъ въ сосѣдній лѣсъ, гдѣ найдетъ этого добра въ волю". Мальчикъ отвѣчалъ, что это лѣсъ государя, который велитъ казнить его смертью, если узнаетъ о такомъ похищеніи {Королевскіе лѣса въ Тецкуко были очень обширны и охранялись законами столько же строгими, какъ въ Англіи, во времена владычества норманскихъ тирановъ.}. "А что за человѣкъ твой государь?" спросилъ монархъ, желая узнать, какъ подобныя запрещенія принимаются народомъ.-- Очень-жестокій, отвѣчалъ мальчикъ: -- онъ отказываемъ людямъ въ томъ, что имъ даетъ Богъ.-- Незагуалькойотль посовѣтовалъ ему не смотрѣть на такіе самовластные законы и идти за валежникомъ въ лѣсъ, увѣряя, что никто не узнаетъ объ этомъ; но мальчикъ упорно отказывался, называя переодѣтаго государя измѣнникомъ, который хочетъ втянуть его въ бѣду.
   Возвратясь во дворецъ, Незагуалькойотль велѣлъ привести къ себѣ мальчика и его родителей. Они приняли эту вѣсть съ изумленіемъ. Мальчикъ, войдя въ царскій покой, узналъ сразу человѣка, съ которымъ говорилъ такъ безцеремонно, и совершенно растерялся отъ страха. Добродушный монархъ успокоилъ его, поблагодарилъ за урокъ, похвалилъ за уваженіе къ законамъ и изъявилъ свое благоволеніе родителямъ за хорошее воспитаніе ихъ сына. Потомъ онъ отпустилъ всѣхъ ихъ съ щедрыми подарками и въ-послѣдствіи уменьшилъ значительно строгость лѣсныхъ законовъ, дозволивъ народу собирать валежникъ, лишь бы только оставались неприкосновенными деревья, на корнѣ стоящія.
   Разсказываютъ о немъ другое приключеніе съ однимъ бѣднымъ дровосѣкомъ и его женою, которые принесли на рынокъ для продажи свои жалкія вязанки дровъ. Мужъ горько жаловался на судьбу и на трудность пріобрѣтать себѣ дневное пропитаніе; онъ говорилъ, между-прочимъ, что хозяинъ дворца, передъ которымъ они стояли, ведетъ праздную жизнь и наслаждается всевозможною роскошью, употребляя для своихъ удовольствій несчетныя сокровища, которыя достаются ему безъ малѣйшей работы.
   Онъ продолжалъ тужить, пока его не остановила жена, напомнивъ, что его могутъ подслушать. Дѣйствительно, рѣчи его услышалъ самъ Незагуалькойотль, который стоялъ у завѣшеннаго окна, выходившаго на рынокъ, и смотрѣлъ, по своему обыкновенію, на хлопотливыя толпы народа. Онъ немедленно велѣлъ представить къ себѣ недовольную чету, которая явилась съ трепетомъ, чувствуя свою вину. Государь спросилъ ихъ строгимъ тономъ, что они говорили. Они сказали всю правду и онъ посовѣтовалъ имъ не забывать, что если онъ распоряжается несчетными сокровищами, то имѣетъ нужду въ еще большихъ; что, далеко отъ наслажденій праздною жизнью, онъ удрученъ всѣмъ бременемъ государственнаго управленія; наконецъ, онъ заключилъ увѣщаніемъ, чтобъ они на будущее время были осторожнѣе, такъ-какъ "есть уши и у стѣнъ". Потомъ онъ велѣлъ принести разныхъ матерій и множество какао (ходячей монеты государства) и отпустилъ ихъ. "Ступайте", сказалъ онъ: "съ бездѣлицей, которую вы теперь получили, вы будете богаты; тогда-какъ я, при всѣхъ моихъ сокровищахъ, все остаюсь бѣднымъ".
   Незагуалькойотль не имѣлъ страсти копить сокровища. Онъ издерживалъ свои доходы потому-что былъ щедръ и не жалѣлъ награждать ими бѣдныхъ, по достойныхъ подданныхъ. Въ особенности заботился онъ объ изувѣченныхъ воинахъ и вообще о тѣхъ, кто пострадалъ или потерпѣлъ убытокъ на службѣ государству; въ случаѣ ихъ смерти, онъ назначалъ хорошія пенсіи ихъ семействамъ. Открытаго нищенства онъ никогда не позволялъ и наказывалъ за него съ примѣрною строгостью.
   Трудно повѣрить, чтобъ человѣкъ съ такимъ яснымъ умомъ и такими дарованіями предавался вздорнымъ суевѣріямъ своимъ соотечественниковъ и былъ убѣжденъ въ святости кровавыхъ религіозныхъ обрядовъ, заимствованныхъ ими у Ацтековъ. Въ сущности, по своему человѣколюбивому праву онъ имѣлъ отвращеніе отъ этихъ омерзительныхъ церемоній и старался всѣми усиліями обратить народъ свой въ болѣе-кроткой и чистой вѣрѣ древнихъ Тольтековъ. Одно обстоятельство произвело временную перемѣну въ его поведеніи.
   Онъ былъ уже нѣсколько лѣтъ женатъ на принцессѣ, которой руку пріобрѣлъ такимъ незаконнымъ путемъ, но не имѣлъ дѣтей. Жрецы представляли ему, что это происходитъ отъ непочтенія его къ богамъ, которыхъ гнѣвъ должно умилостивить человѣческими жертвами. Незагуалькойотль неохотно согласился на требованія жрецовъ и алтари снова обагрились кровью умерщвленныхъ плѣнниковъ. Но все было тщетно и онъ воскликнулъ съ негодованіемъ: "эти каменные и деревянные истуканы не могутъ ни слышать, ни чувствовать, слѣдовательно, тѣмъ болѣе они не могли создать небо, землю и человѣка, властителя ея: все это должно быть сотворено Богомъ невидимымъ, всесильнымъ, Творцомъ вселенной! Отъ него одного долженъ я ждать отрады и утѣшенія".
   Тогда онъ удалился въ свой сельскій дворецъ Тецкотципко, гдѣ прожилъ сорокъ дней, постясь и молясь въ опредѣленные часы, и не принося другихъ жертвъ, кромѣ цвѣтовъ и куреній отъ благовонныхъ смолъ и травъ. По истеченіи этого времени, говоритъ преданіе, онъ былъ утѣшенъ видѣніемъ, что мольбы его услышаны. Какъ бы то ни было, желаніе его исполнилось и въ добавокъ онъ получилъ радостную вѣсть о побѣдѣ, одержанной его войсками тамъ, гдѣ они передъ тѣмъ испытали постыдный уронъ.
   Подкрѣпленный въ своихъ прежнихъ религіозныхъ убѣжденіяхъ, онъ сталъ объявлять свою вѣру открыто и приложилъ еще больше старанія къ отвращенію народа отъ его унизительнаго изувѣрства и къ направленію понятій своихъ подданныхъ къ болѣе-возвышенному и болѣе духовному постиженію божества. Онъ соорудилъ храмъ обычной пирамидальной формы, съ башнею на верху въ девять ярусовъ, представлявшихъ девять небесъ; надъ десятымъ ярусомъ возвышалась черная крыша съ позолоченными звѣздами снаружи, внутри выложенная драгоцѣнными металлами и камнями. Храмъ этотъ былъ посвященъ "Непостижимому Богу, причинѣ причинъ". Судя по эмблемамъ на башнѣ и по характеру его стиховъ, какъ мы увидимъ, должно заключить, что къ благоговѣнію его передъ Верховнымъ Владыкою примѣшивалось также поклоненіе небеснымъ свѣтиламъ, существовавшее у Тольтековъ. Разные музыкальные инструменты были помѣщены наверху башни и звукъ ихъ, съ аккомпаньеманомъ ударовъ въ звонкій металлъ, призывалъ народъ къ молитвѣ въ положенное время. Въ зданіе это не допускалось никакихъ истукановъ, такъ-какъ оно было посвящено "Богу незримому", и народу было особенно запрещено осквернять алтари его человѣческой кровью или какими бы ни было жертвами, кромѣ благоуханія цвѣтовъ и ароматическихъ растеній.
   Послѣдніе годы жизни своей, Незагуалькойотль проводилъ больше всего въ прелестномъ уединеніи Тецкотципко, гдѣ предавался астрономическимъ и вѣроятно также астрологическимъ занятіямъ, и размышленіямъ о своемъ безсмертномъ назначеніи;-- чувства эти выражались пѣснями, или скорѣе гимнами, исполненными высокихъ поэтическихъ идей. Извлеченіе изъ одного гимна дастъ лучшее понятіе объ этихъ религіозныхъ умозрѣніяхъ. Кроткая задумчивость стиховъ его, которые мы приводили прежде, переходитъ здѣсь въ грустную и даже мрачную меланхолію; огорченный духъ пѣвца-монарха не ищетъ ужё отрады въ проблескахъ молодаго и жаждущаго наслажденій темперамента, по переносится въ міръ замогильный.
   "Все существующее на землѣ имѣетъ свой конецъ, и среди радостнаго пути суетности и блеска сила земнаго ослабѣваетъ и оно погружается въ прахъ. Весь круглый свѣтъ не что иное, какъ кладбище; нѣтъ ничего, живущаго на его поверхности, что бы не скрылось и не погреблось со временемъ подъ нею. Ручьи, рѣки и потоки движутся впередъ къ своему назначенію. ни одинъ не возвращается назадъ къ своему прелестному источнику. Они струятся впередъ, спѣша скрыться въ глубокомъ лонѣ океана. То, что было вчера, уже не существуетъ сегодня; того, что есть сегодня, можетъ-статься, не будетъ уже завтра. Кладбище наполнено отвратительнымъ прахомъ тѣлъ, оживленныхъ нѣкогда душами живыми, которыя возсѣдали на тропахъ, предсѣдательствовали въ совѣтахъ, водили войска, покоряли области, требовали себѣ поклоненія, были надменны въ тщеславномъ величіи, пышности, власти.
   "По суеты эти прошли, подобно страшному дыму, выходящему изъ жерла Попокатепетля, оставя по себѣ память только на страницѣ лѣтописца.
   "Великіе, мудрецы, доблестные, красавицы -- увы! гдѣ вы всѣ теперь? Всѣ смѣшались съ землею; то, что сталось съ ними, будетъ и съ нами, и съ тѣми, которые прійдутъ послѣ насъ. Но ободримся, знаменитые вельможи и военачальники, истинные друзья и вѣрные подданные -- станемъ помышлять о томъ небѣ, гдѣ все вѣчно, куда порокъ не можетъ достигнуть. Ужасы могилы только колыбель солнца, а мрачныя тѣни смерти -- блестящіе огни звѣздъ." Мистическое направленіе послѣдней фразы напоминаетъ, по-видимому, вѣрованіе въ солнечные чертоги, такъ ярко противоположное мрачнымъ чертамъ ацтекской миѳологіи.
   Наконецъ, около 1470 года, Незагуалькойотль, покрытый славою, но уже преклонныхъ лѣтъ, почувствовалъ приближеніе своей кончины; почти полвѣка протекло со времени восшествія его на тсцкукскій престолъ. Онъ принялъ государство, разстроенное раздорами, и народъ, униженный подъ игомъ чужеземнаго тирана. Онъ сбросилъ это иго, одушевилъ народъ новою жизнью, возстановилъ древніе законы и расширилъ далеко предѣлы могущества Тецкуко; видѣлъ, какъ государство процвѣло торговлею и земледѣліемъ, усилилось при мудромъ его управленіи и съ каждымъ днемъ подвигалось далѣе и далѣе на пути порядка и образованности. Долгая и достославная жизнь его начала угасать, и онъ ожидалъ смерти такъ же бодро и спокойно, какъ переносилъ бѣдствія юности и труды и блескъ зрѣлаго возраста.
   Незадолго до кончины, онъ собралъ вокругъ себя тѣхъ изъ своихъ дѣтей, на которыхъ возлагалъ больше надежды, довѣренныхъ совѣтниковъ, пословъ Мехики и Тлакопана, и маленькаго сына, наслѣдника короны, единственное дитя, родившееся отъ его супруги. Ребенку было тогда восемь лѣтъ, но все обнаруживало въ немъ надежду на самыя блестящія способности.
   Нѣжно обнявъ сына, умирающій монархъ накинулъ на него царскую одежду. Потомъ онъ далъ аудіенцію посламъ и, когда они удалились, велѣлъ мальчику пересказать предметъ разговора съ ними, и далъ ему наставленія, сообразныя съ юными понятіями ребенка; въ-послѣдствіи, наставленія эти, напечатлѣнныя въ его памяти, должны были въ теченіе долгаго времени руководитъ его на поприщѣ государственнаго управленія. Незагуалькойотль убѣждалъ сына не пренебрегать поклоненіемъ "непостижимому Богу", изъявляя сожалѣніе, что самъ онъ не удостоился постигнуть Его, и надѣялся, что со временемъ всѣ народы будутъ Его знать и въ Него вѣровать.
   Потомъ онъ обратился къ одному изъ своихъ сыновей, на котораго возлагалъ больше всего надежды, и назначилъ его опекуномъ сына и регентомъ государства. "Съ этого часа", сказалъ онъ ему: "ты займешь мое мѣсто и будешь отцомъ этому ребенку: научай его жить какъ должно и пусть онъ твоими совѣтами управляетъ государствомъ. Будь его путеводителемъ, пока онъ не достигнетъ возраста, когда будетъ въ Состояніи дѣйствовать самъ собою". Тогда, обратясь къ своимъ остальнымъ дѣтямъ, онъ увѣщевалъ ихъ жить въ дружбѣ и согласіи между собою, и быть покорными своему государю, который хотя и ребенокъ, по обнаруживаетъ разумъ не по лѣтамъ. "Будьте, вѣрны ему и онъ поддержитъ ваши права и достоинства."
   Чувствуя, что смерть уже близка, Незагуалькойотль воскликнулъ: "Не оплакивайте меня праздными сѣтованіями, по пойте пѣснь радости и покажите духъ бодрый. Пусть покоренные мною народы не думаютъ, что вы упали духомъ, но пусть знаютъ, что каждый изъ васъ достаточно могучъ для удержанія ихъ въ повиновеніи!" Велика душа тецкукскаго монарха не измѣнила себѣ даже въ предсмертныхъ мученіяхъ, хотя сердце его и растрогалось при послѣднемъ прощаніи съ дѣтьми и друзьями, надъ которыми онъ нѣжно плакалъ. Когда всѣ вышли, онъ приказалъ дворцовымъ чиновникамъ не впускать къ себѣ никого больше и вскорѣ испустилъ духъ на семьдесятъ второмъ году отъ рода, и сорокъ третьемъ году своего царствованія.
   Такъ умеръ величайшій, и, еслибъ можно было смыть съ его жизни одно позорное пятно, добродѣтельнѣйшій изъ государей, когда-либо возсѣдавшихъ на индійскомъ тропѣ. Характеръ Незагуалькойотля начертанъ довольно безпристрастно его родственникомъ, тецкукскимъ лѣтописцемъ Ихтлихочитлемъ: "Онъ былъ мудръ, доблестенъ, щедръ; разсматривая величіе его души, глубокомысленную политику, великость предпріятій, выполненныхъ успѣшно, и отважный духъ, нельзя но признать, что онъ далеко превзошелъ всѣхъ другихъ государей и полководцевъ новаго свѣта. Онъ имѣлъ мало личныхъ слабостей и строго наказывалъ ихъ въ другихъ, предпочиталъ общее благо своимъ собственнымъ удовольствіемъ, былъ отъ природы милосердъ и часто покупалъ разныя вещи за двойную цѣну у людей бѣдныхъ и честныхъ, затѣмъ, чтобъ дарить ихъ въ-послѣдствіи больнымъ и немощенымъ. Въ неурожайныя времена онъ былъ особенно заботливъ О своихъ подданныхъ, облегчалъ налоги, прощалъ недоимки и снабжалъ нуждающихся изъ царскихъ житницъ. Онъ не имѣлъ вѣры въ идолопоклонство своего государства, понималъ какъ-нельзя-лучше нравственныя обязательства человѣка я стремился больше всего просвѣтить свой разумъ постиженіемъ истиннаго Бога. Онъ вѣрилъ только въ Бога единаго, Творца неба и земли, которымъ мы живемъ и который никогда не открывался намъ въ образѣ человѣка или какомъ бы ни было другомъ видѣ, Съ которымъ души добродѣтельныхъ будутъ жить послѣ смерти, тогда-какъ злые будутъ страдать мученіями невыразимыми. Онъ обращался къ Всевышнему, говоря: "тотъ, черезъ "кого мы живемъ, кто заключаетъ въ себѣ все!" Онъ признавалъ солнце своимъ отцомъ, а землю матерью; училъ дѣтей своихъ не полагаться на идоловъ, а только показывать къ нимъ наружное почтеніе, изъ уваженія къ общественнымъ понятіямъ. Если ему не удалось совершенно уничтожить человѣческія жертвоприношенія -- обычая, взятаго у Ацтековъ -- то онъ, по-крайней-мѣрѣ, ограничилъ его тѣмъ, что въ жертву приносили однихъ рабовъ и плѣнниковъ".
   Я занялъ столько мѣста, описывая этого великаго государя, что о сынѣ его и наслѣдникѣ, Незагуальпилли, долженъ сказать немного. Принимая въ разсчетъ тѣсные предѣлы этого сочиненія, я счелъ за лучшее представить полный видъ только одной эпохи, самой занимательной въ лѣтописяхъ Тецкуко, чѣмъ распространять свои изъисканія по болѣе обширному, по за то и болѣе безплодному полю. Незагуальпилли, однако, былъ человѣкъ замѣчательный, и царствованіе его заключаетъ въ себѣ много событій, о которыхъ, къ-сожалѣнію, я нахожусь вынужденнымъ умолчать.
   Во многихъ отношеніяхъ, вкусъ его походилъ на отцовскій и, подобно родителю, онъ любилъ роскошь въ образѣ жизни и великолѣпіе въ постройкахъ. Нравственность его была, однако, строже, чѣмъ у отца; а въ исполненіи правосудія онъ былъ неумолимъ до жестокости. Объ этомъ дошло до насъ нѣсколько замѣчательныхъ анекдотовъ, изъ которыхъ мы приведемъ одинъ, касающійся его старшаго сына, наслѣдника престола и принца, подававшаго самыя блестящія надежды. Молодой человѣкъ завелъ поэтическую корреспонденцію съ одною изъ наложницъ своего отца, госпожею Тулы, какъ ее называли, женщиной незнатнаго происхожденія, по съ необычайными дарованіями. Она легко писала стихи и могла разсуждать о гораздо-болѣе важныхъ дѣлахъ съ государемъ и министрами. Она жила отдѣльно, окруженная роскошью и великолѣпіемъ, и пріобрѣла красотою и умомъ большое вліяніе на своего царственнаго любовника. Съ этою-то любовницей молодой принцъ велъ переписку въ стихахъ -- неизвѣстно, любовнаго содержанія или нѣтъ. Какъ бы, то ни было, преступленіе было найдено уголовнымъ и его передали на судъ законному трибуналу, который приговорилъ несчастнаго юношу къ смерти. Государь, закаливъ сердце противъ родительскихъ чувствъ и не внимая ни чьимъ мольбамъ, дозволилъ исполнить приговоръ. Въ этомъ случаѣ, можно еще подозрѣвать вліяніе на его умъ другихъ болѣе низкихъ страстей; но это былъ не единственный случай, въ которомъ Незагуальпилли обнаружилъ неумолимое правосудіе къ самымъ близкимъ людямъ. Онъ имѣлъ суровую добродѣтель древняго Римлянина, но безъ тѣхъ кроткихъ качествъ, которыя дѣлаютъ добродѣтель привлекательною. Когда смертный приговоръ исполнился надъ его сыномъ, онъ заперся на нѣсколько недѣль во дворцѣ и велѣлъ завалить всѣ двери и окна покоевъ, которые занималъ сынъ, чтобъ впредь никто въ нихъ не жилъ.
   Незагуальпилли походилъ на отца по своей страсти къ астрономическимъ занятіямъ. Говорятъ, будто-бы въ одномъ изъ его дворцовъ была даже устроена обсерваторія. Въ молодости своей, онъ имѣлъ сильную наклонность къ войнѣ, но, съ лѣтами, предался болѣе спокойному образу жп^ни и главными наслажденіями его были занятія любимою наукой или сладостныя удовольствія уединенныхъ садовъ Тёцкотципко. Такой родъ жизни быль вовсе не по тогдашнимъ бурнымъ временамъ и неугомонному характеру его мехиканскаго соперника. Монтезумы. Отдаленныя отъ столицы области сбросили съ себя подданство; въ войскѣ дисциплина упала и неудовольствіе появилось въ рядахъ; хитрый Монтезума, отчасти силою, отчасти коварствомъ недостойнымъ государя, успѣлъ лишить своего союзника нѣкоторыхъ изъ его драгоцѣннѣйшихъ владѣній. Тогда-то онъ взялъ на себя роль главы союза и облекся титуломъ императора, бывшимъ доселѣ принадлежностью тецкукскихъ государей. Таково преданіе, сохранившееся въ лѣтописяхъ историковъ этого народа; этимъ они объясняютъ первенство ацтекскаго монарха, по могуществу и пространству владѣній, во время прибытія въ Мехику испанскихъ завоевателей.
   Неудачи эти лежали тяжкимъ бременемъ на душѣ Незагуальпилли, увеличившемся отъ мрачныхъ признаковъ близкаго бѣдствія, угрожавшаго всей странѣ. Онъ удалился въ свое уединеніе и предавался втайнѣ горестнымъ мыслямъ. Здоровье его быстро разстраивалось, и въ 1515 году, пятидесяти-двухъ лѣтъ отъ роду, онъ умеръ: къ-счастію, своевременная смерть избавила его отъ горести видѣть, какъ сбывались его собственныя предчувствія, какъ погибло его государство и какъ угасли навсегда индійскія династіи.
   Изъ этого краткаго очерка тецкукской монархіи очевидно преимущество ея, въ-отношеніи къ образованію, надъ всѣмъ остальнымъ Анагуакомъ. Мехиканцы обнаружили, конечно, не меньшіе успѣхи въ механическихъ искусствахъ и даже въ математическихъ наукахъ, но за то въ законодательствѣ, въ наукѣ государственнаго. управленія, въ религіозныхъ умозрѣніяхъ, въ поэзіи, краснорѣчіи, и вообще во всемъ, гдѣ требовался изящный вкусъ, утонченность идей и отработанность языка, они признавали себя ниже Тецкуковъ, заимствовали отъ нихъ все это и приводили ихъ литературныя произведенія, какъ образцы изящнаго на своемъ языкѣ. Лучшія исторіи, лучшія поэмы, лучшіе законы, чистѣйшій языкъ -- принадлежали Тецкукамъ. Ацтеки соперничали съ ними въ наружномъ блескѣ, роскошномъ образѣ жизни и даже великолѣпіи своихъ зданіи; они выказывали пышность и тщеславную роскошь истинно-азіатскія:-- по все это было только развитіемъ матеріальнаго, а не умственнаго начала. Они не имѣли утонченности нравовъ -- существенной принадлежности успѣховъ просвѣщенія, которому непреодолимой преградою была кровавая миѳологія, набрасывавшая свое губительное вліяніе на самый воздухъ, которымъ они дышали.
   Превосходство Тецкуковъ основывалось, безъ-сомнѣнія, на благодѣтельномъ вліяніи правленія двухъ государей, которыхъ царствованіе мы пытались очертить. Ничто не способствуетъ столько усовершенствованію состоянія человѣка, какъ самодержавная власть государя надъ недостаточно-образованнымъ народомъ. Имѣя въ рукахъ всѣ современные способы улучшенія, онъ легко можетъ распространять ихъ по всему своему народу съ высоты, на которой находится самъ. Онъ можетъ быть обильнымъ водохранилищемъ на вершинѣ горы, куда собирается небесная роса, и разливать добро оплодотворяющими ручьями по нисшимъ скатамъ, но долинамъ, и облекать въ красоту самыя безнадежно-дикія мѣста. Таковы были Незагуалькойотль и его знаменитый преемникъ, которыхъ просвѣщенное управленіе, занявшее почти цѣлое столѣтіе, произвело самыя благодѣтельныя перемѣны въ состояніи ихъ государства. Достойно вниманія, что мы, обитатели того же материка {Авторъ этой исторіи Сѣверо-Американецъ.}, знаемъ лучше исторію какого-нибудь варвара-короля стараго или новаго свѣтѣ, чѣмъ исторію этихъ истинно-великихъ людей, которыхъ имена принадлежатъ къ самому славному періоду общественной жизни индійскихъ племенъ Америки.
   Трудно опредѣлить настоящую степень просвѣщенія Тецкуковъ при недостаточности источниковъ: конечно, ее нельзя измѣрять по европейскимъ понятіямъ объ этомъ предметѣ. Въ нѣкоторыхъ искусствахъ и паукахъ, они были только при самомъ началѣ поприща; но они начали какъ должно и уже обнаружили усовершенствованіе въ чувствахъ и нравахъ, и способность къ принятію истиннаго образованія, которое повело бы ихъ далеко. Къ-несчастію, они стали быстро подпадать подъ иго воинственныхъ Ацтековъ, которые отблагодарили своихъ болѣе-образованныхъ сосѣдей тѣмъ, что передали имъ свое кровожадное суевѣріе, которое не преминуло бы погубить зачатки, подававшіе самыя лучшія надежды, и превратить въ прахъ и пепелъ самые плоды.
   

КНИГА II.

ОТКРЫТІЕ МЕХИКИ.

I.
Испанія въ царствованіе Карла V.-- Усп
ѣхи открытій.-- Колоніальная политика.-- Завоеваніе Кубы.-- Экспедиціи въ Юкатанъ.
1516 -- 1518.

   Въ началъ шестнадцатаго вѣка, Испанія занимала, можетъ-быть, самое замѣтное мѣсто между европейскими государствами. Многочисленныя королевства, на которыя она такъ долго была раздѣлена, слились и укрѣпились въ одну прочную монархію. Мусульманская луна, царствовавшая въ ней почти восемь столѣтіи, уже не показывалась въ ея предѣлахъ. Народъ пользовался преимуществомъ представительной политической системы; нація могла похвалиться конституціонною свободой въ такой же степени, какъ и въ любой христіанской странъ того времени. Подъ вліяніемъ мудрыхъ законовъ и благоразумной администраціи, домашнее спокойствіе было упрочено, общественный кредитъ установленъ, торговля, мануфактурная промышленость и даже изящныя искусства начали процвѣтать, тогда-какъ умственное образованіе вызвало первые зачатки литературы, которой суждено было созрѣть въ такихъ богатыхъ плодахъ къ концу столѣтія. Сила оружія завѣряла Испаніи безопасность отъ внѣшнихъ враговъ. Владычество ея распространилось внезапно важными пріобрѣтеніями въ Европѣ и Африкѣ, тогда-какъ открывшійся за океаномъ новый свѣтъ вливалъ въ ея сокровищницы нeсметныя богатства и открылъ неограниченное поле благородной предпріимчивости.
   Таково было состояніе королевства въ концѣ долгаго и славнаго царствованія Фердинанда и Изабеллы, когда, 20 япваря 151G года, скипетръ перешелъ въ руки дочери ихъ, Іоанны, или скорѣе внука, Карла V, который одинъ управлялъ государствомъ въ-продолженіе долгой и полоумной жизни своей несчастной матери. Въ-течсніе двухъ лѣтъ послѣ смерти Фердинанда, регентомъ королевства, за отсутствіемъ Карла V", былъ кардиналъ Хименесъ, человѣкъ безстрашный, съ необыкновенными дарованіями и способный на великія предпріятія, но надменный и равнодушный къ средствамъ исполненія своихъ, плановъ. Вотъ почему администрація Хименеса, не взирая на правоту его намѣреній, была неблагопріятна конституціонному правленію, по совершенному пренебреженію внѣшнихъ формъ. Не смотря на то, при всѣхъ своихъ недостаткахъ, Хименесъ былъ Испанецъ, и главною цѣлью всѣхъ его помышленій было благо отечества.
   Не то настало съ пріѣздомъ Карла, который, послѣ долгаго отсутствія, возвратился чужеземцемъ въ страну своихъ отцовъ, въ ноябрѣ 1517 года. Его привычки, наклонности, даже языкъ, были чужеземныя, потому-что онъ съ трудомъ выражался по-испански. Онъ мало зналъ свое отечество, характеръ своего народа и его внутреннихъ постановленій и обычаевъ. По-видимому, онъ заботился обо всемъ этомъ еще меньше, а природная скрытность не допускала свободныхъ разговоровъ, которые могли бы до нѣкоторой степени противодѣйствовать недостаткамъ и заблужденіямъ воспитанія. Короче сказать, онъ былъ чужеземецъ во всемъ и отдался вполнѣ на волю своихъ фламандскихъ совѣтниковъ, съ покорностью, которая никакъ по предвѣщала его будущаго величія.
   Молодой монархъ прибылъ въ Кастилію окруженный цѣлымъ роемъ придворныхъ трутней, которые расположились какъ саранча на самыхъ выгодныхъ и почетныхъ мѣстахъ королевства. Одинъ фламандецъ былъ сдѣланъ великимъ канцлеромъ Кастиліи; другой занялъ мѣсто толедскаго архіепископа. Они пытались даже втереться въ кругъ кортесовъ, посредствомъ вмѣшательства въ ихъ совѣщанія; но тѣ не покорились такимъ вторженіямъ и выражали свое негодованіе, какъ представители испанскаго народа.
   Поведеніе Карла, до такой степени различное отъ того, къ какому Испанцы привыкли подъ благодѣтельнымъ управленіемъ Фердинанда и Изабеллы, отвратили отъ него всѣ сердца; когда поняли его характеръ, то, вмѣсто единодушныхъ изъявленій преданности, которыми обыкновенно привѣтствуютъ восшествіе на престолъ новаго и юнаго государя, его вездѣ встрѣчали негодованіемъ и сопротивленіемъ. Въ Кастиліи, а потомъ въ Арагоніи, Каталоніи и Валенсіи, кортесы медлили поднести ему титулъ "короля" при жизни матери; когда она наконецъ согласилась на это и присоединила имя его къ своему имени въ государственныхъ актахъ, то кортесы весьма-неохотно дали требуемыя имъ суммы, за употребленіемъ которыхъ слѣдили съ бдительностью, оставлявшею мало надежды алчности Фламандцевъ. Въ такихъ случаяхъ, языкъ законодательнаго собранія, хотя почтительный и умѣренный, дышалъ независимою рѣшимостью, которой, вѣроятно, нѣтъ. примѣра въ парламентскихъ преданіяхъ какого-либо другаго народа того времени. Немудрено, что Карлъ получилъ съ самаго начала отвращеніе къ этимъ народнымъ собраніямъ: неудовольствіе, скоплявшееся постепенно втайнѣ, вырвалось наконецъ наружу и разразилось несчастною войною de lascomunidades, которая потрясла государство до самаго основанія и заключилась уничтоженіемъ общинныхъ правъ.
   То же заразительное чужеземное вліяніе, хотя и не столько чувствительное, было испытано въ колоніальномъ управленіи. Въ предъидущемъ царствованіи, оно было непосредственно поручено двумъ великимъ трибуналамъ: совѣту Индій и Casa de Contratacion, или индійской директоріи, въ Севилли. Они были обязаны содѣйствовать успѣхамъ открытій, наблюдать за младенчествующими колоніями и обсуживать споры, которые тамъ зараждались. Но разрѣшенія, дарованныя частнымъ искателямъ приключеній, сдѣлали для открытій больше, чѣмъ покровительство короны и ея сановниковъ. Долговременный миръ, которымъ Испанія наслаждалась съ рѣдкими промежутками войнъ въ самомъ началѣ шестнадцатаго столѣтія, благопріятствовалъ этому какъ-нельзя-болѣе: безпокойный caballero, не находившій пищи своей предпріимчивости на поляхъ Европы или Африки, обращался съ жадностью на блестящее поприще, открытое ему за морями.
   Трудно нашимъ современникамъ, съ самаго дѣтства уже знакомымъ съ отдаленнѣйшими частями земнаго шара, вообразить себѣ чувства людей, жившихъ въ шестнадцатомъ столѣтіи. Страшная таинственность, такъ долго облекавшая своимъ покровомъ неизмѣримыя пустыни океана, была разсѣяна. Онъ уже не былъ обставленъ неопредѣленными призраками ужаса, какъ въ то время, когда Коломбъ смѣло пускался по его мрачнымъ и невѣдомымъ водамъ. Новый и великолѣпный міръ былъ открытъ; но точное мѣсто его, протяженіе, исторія, былъ ли онъ островомъ или материкомъ,-- обо всемъ этомъ имѣли тогда самыя смутныя понятія. Многіе по невѣдѣнію слѣдовали слѣпо заблужденію, въ которое великій адмиралъ былъ вовлеченъ своими учеными разсчетами, -- что новооткрытыя страны составляли часть Азіи; мореходецъ, направляя свою каравеллу среди Багамскихъ-Острововъ или черезъ Караибское-Море, воображалъ, что вдыхаетъ въ себя роскошные ароматы Острововъ-Пряныхъ-Кореньевъ Индійскаго-Океана. Такимъ-образомъ, всякое новое открытіе, истолкованное этимъ укоренившимся предубѣжденіемъ, только подтверждало ошибочныя понятія, или, по-крайней-мѣрь, наполняло умъ новыми недоразумѣніями.
   Новое поприще предпріимчивости, открытое такимъ образомъ безпокойнымъ характерамъ, имѣло все обаяніе отчаянной игры, въ которой искатель приключеній ставилъ на карту всѣ свои надежды на счастіе, славу, и даже самую жизнь. Не часто случалось выигрывать богатый призъ, къ которому стремилась алчность; но за то удѣломъ его была слава, едва-ли менѣе драгоцѣнная рыцарскому духу: если ему удавалось дожить до возвращенія на родину, у него были чудные разсказы объ опасностяхъ, встрѣчавшихся на каждомъ шагу среди дикихъ народовъ, о знойномъ климатъ и великолѣпной природѣ, которой дивное плодородіе производитъ растительность, такъ далеко превосходящую все, чѣмъ можетъ похвалиться его собственная благословенная родина. Подобные разсказы разжигали сильнѣе воображеніе, настроенное любовью къ чудесному отъ чтенія рыцарскихъ романовъ, любимаго занятія Испанцевъ того времени. Такъ дѣйствовали заодно поэтическій вымыселъ и еще болѣе поэтическая существенность, и душа Испанца была воспламенена до степени восторженности, которая дѣлала его способнымъ переносить страшныя испытанія, встрѣчающіяся на пути открывателя. Дѣйствительно, жизнь caballero тѣхъ дней была романсомъ въ дѣйствіи. Повѣсть приключеній въ новомъ свѣтѣ составляетъ одну изъ замѣчательнѣйшихъ страницъ исторіи человѣка.
   Подъ вліяніемъ этого рыцарскаго духа предпріимчивости, открытія распространились въ началъ царствованія Карла V отъ Гондурасскаго-Залива, вдоль изгибистыхъ береговъ Даріэна и материка Южной-Америки, до Ріо-де-ла-Платы. Громадная преграда Панамскаго-Перешейка была пройдена и Тихій-Океанъ открытъ Васко Нуньесомъ де-Бальбоа, знаменитѣйшимъ послѣ Коломна изъ доблестныхъ "рыцарей океана". Багамскіе и Караибскіе-Острова были извѣданы, такъ же какъ полуостровъ Флорида на сѣверномъ материкѣ. Къ этому послѣднему пункту прибылъ Себастіанъ Каботъ, спускаясь вдоль берега изъ Лабрадора въ 1497 году. Такимъ-образомъ, передъ 1518 годомъ, періодомъ, съ котораго начинается наша исторія, восточные берега обоихъ великихъ материковъ были уже извѣстны почти по всему своему протяженію. Прибрежья обширнаго Мехиканскаго-Залива, вдающіяся далеко во внутрь, были, однако, еще скрыты отъ взоровъ мореплавателей, вмѣстѣ съ богатыми царствами, которыя находились за ними. Теперь настало время и для этого открытія.
   Дѣло колонизаціи не отставало отъ открытій. На многихъ изъ острововъ, въ разныхъ частяхъ твердой земли и въ Даріэнь, были уже устроены поселенія, управлявшіяся губернаторами, облеченными величіемъ и властію вице-королей. Земли тамъ были розданы колонистамъ, которые разводили на нихъ естественныя произведенія почвы, хотя и обращали больше вниманія на сахарный тростникъ, пересаженный туда съ Канарскихъ-Острововъ. Сахаръ, прекрасныя красильныя растенія тѣхъ странъ и драгоцѣнные металлы составляли почти исключительныя статьи вывоза въ эпоху младенчества колоній, когда еще не знали теперешнихъ главныхъ предметовъ вест-индской торговли, которые составляютъ ея первое богатство. Даже драгоцѣнные металлы, собираемые съ трудомъ изъ немногихъ скудныхъ источниковъ, давали бы въ то время незначительные барыши, еслибъ они не разработывались безмезднымъ трудомъ туземцевъ.
   Безчеловѣчная система repartimientos, или раздачи завоевателямъ туземцевъ какъ невольниковъ, была запрещена Изабеллою. Хотя въ-послѣдствіи правительство и разрѣшило эту систему снова, однако съ большими ограниченіями. Но нельзя допустить зло въ-половину -- дозволить несправедливость и вообразить себѣ возможность опредѣлить ей мѣру. Краснорѣчивыя представленія доминиканцевъ -- посвятившихъ себя благому дѣлу обращенія въ христіанство жителей новаго свѣта съ такою же ревностію, какую обнаруживали въ преслѣдованіи европейскихъ еретиковъ, но больше всего, представленія Лас-Казаса побудили регента королевства, кардинала Хименеса, послать уполномоченную коммиссію для изслѣдованія и уничтоженія злоупотребленій, о которыхъ ему доносили со всѣхъ сторонъ. Коммиссія эта имѣла также власть разбирать поведеніе гражданскихъ чиновниковъ и преобразовать внутреннюю администрацію колоній: она состояла изъ трехъ монаховъ ордена св. Іеронима и знаменитаго законовѣдца, все людей ученыхъ и неоспоримо благочестивыхъ.
   Они вели свои изслѣдованія съ совершеннымъ безстрастіемъ; по послѣ долгихъ совѣщаній пришли къ заключенію, наиболѣе неблагопріятному требованіямъ Лас-Казаса, настаивавшаго на предоставленіе туземцамъ полной свободы. Они основывали заключеніе свое на томъ, что туземцы не захотятъ работать добровольно, а безъ этой принудительной работы они никогда не прійдутъ въ соприкосновеніе съ бѣлыми, и, слѣдственно, никогда не будутъ обращены въ христіанство. Что бы мы ни думали объ этомъ аргументѣ, онъ былъ, конечно, основанъ на искреннемъ убѣжденіи всѣхъ членовъ коммиссіи, которыхъ поведеніе во все время слѣдствія не подавало ни малѣйшаго повода къ сомнѣнію въ ихъ безкорыстіи. Они сопровождали свое рѣшеніе многими благонамѣренными оговорками въ пользу туземцевъ, но все было напрасно: несчастные дикари, привыкшіе къ жизни спокойной и праздной, поникали подъ гнетомъ своихъ побѣдителей и вымирали съ большею быстротою, чѣмъ коренные жители Сѣверной-Америки, на которыхъ дѣйствовали другія губительныя причины. Нѣтъ нужды распространяться подробнѣе объ этомъ предметѣ, которымъ я занялся для того только, чтобъ дать читателю идею объ общей политикѣ и положеніи дѣлъ новаго свѣта въ періодъ, когда начинается это повѣствованіе.
   Вторымъ изъ открытыхъ Испанцами острововъ былъ Куба; но на немъ при жизни Коломба не дѣлали попытокъ колонизаціи, самъ онъ, пройдя вдоль всего южнаго берега этого острова, умеръ съ убѣжденіемъ, что островъ составляетъ часть материка. Наконецъ, въ 1511, Діего, сынъ и преемникъ великаго "адмирала" {Коломба называли при его жизни просто el Almirante, адмираломъ.}, имѣвшій резиденцію въ Испаньйолѣ, нашелъ, что золотые рудники этого острова уже истощились, а потому предложилъ правительству занять сосѣдній островъ Кубу или Фернандину, какъ его окрестили въ честь испанскаго монарха. Онъ приготовилъ для завоеванія небольшую военную силу, надъ которой начальство поручилъ дону Діего Веласкесу, человѣку -- по описанію одного современника -- "опытному въ военномъ дѣлѣ, такъ-какъ онъ прослужилъ семнадцать лѣтъ въ европейскихъ войнахъ, честному, знаменитому по рожденію и репутаціи, жадному къ славѣ, а еще больше къ деньгамъ". Портретъ этотъ былъ набросанъ не совершенно безпристрастною рукою.
   Веласкесъ, или, скорѣе, помощникъ его Нарвазсъ, взявшійся пройдти по всему острову, не встрѣтилъ почти никакого сопротивленія со стороны жителей, принадлежавшихъ къ одному семейству съ мирными обитателями Испаньйолы. Завоеваніе Кубы, при милосердомъ посредничествѣ Лас-Казаса, "покровители Индійцевъ", свершилось безъ большаго кровопролитія. Одинъ только туземный вождь, по имени Гатуэй, бѣжавшій изъ Сан-Домпиго, чтобъ избавиться отъ угнетеній Испанцевъ, сдѣлалъ отчаянное сопротивленіе, за что Веласкесъ присудилъ сжечь его живаго. Этотъ самый вождь далъ достопамятный отвѣтъ, который былъ краснорѣчивѣе цѣлыхъ томовъ укоровъ. Когда его, привязаннаго къ костру, убѣждали принять христіанскую вѣру, и тѣмъ открыть душь своей доступъ на небеса, онъ спросилъ, будутъ ли тамъ бѣлые. Получивъ утвердительный отвѣтъ, онъ воскликнулъ: "Такъ я не хочу быть христіаниномъ, чтобъ не попасть туда, гдѣ долженъ встрѣтить такихъ жестокихъ людей!"
   Послѣ завоеванія Кубы, Веласкесъ, назначенный губернаторомъ, принялъ дѣятельныя мѣры для устройства благосостоянія острова. Онъ основалъ нѣсколько колоній, которымъ далъ имена, сохранившіяся у тамошнихъ городовъ и теперь, и сдѣлалъ Сан-Яго, на юговосточной оконечности, резиденціею правительства. Онъ привлекъ туда переселенцевъ щедрою раздачею земель и невольниковъ, поощрялъ ихъ къ обработыванію земли, и обратилъ особенное вниманіе на сахарный тростникъ, который сдѣлался въ-послѣдствіи предметомъ такой выгодной торговли. Больше всего онъ занялся разработкою золотыхъ рудниковъ, которые обѣщали доставить на Кубѣ гораздо прибыльнѣйшіе результаты, чѣмъ на Испаньйолѣ. Дѣла управленія не мѣшали ему, однако, смотрѣть жадными глазами на открытія, шедшія быстрыми шагами на материкѣ, и онъ жаждалъ случая предпринять одну изъ такихъ золотыхъ экспедицій. Случай къ этому вскорѣ представился.
   Герпандесъ де-Кордова, одинъ изъ поселившихся на Кубѣ гидальговъ, отправился съ тремя судами на одинъ изъ сосѣднихъ Багамскихъ Острововъ за индійскими невольниками (8-го февраля 1517). Онъ встрѣтилъ сильныя бури, сбившія его далеко съ настоящаго пути, и черезъ три недѣли увидѣлъ себя у неизвѣстнаго берега. Выйдя на него и спросивъ у жителей имя страны, онъ услышалъ отъ нихъ отвѣтъ: "Тектетанъ", что значитъ: "я тебя не понимаю". Но Испанцы, воображая это слово названіемъ страны, легко передѣлали его въ Юкатанъ. Нѣкоторые писатели выводятъ другую этимологію этого имени; но такія ошибки бывали очень-часто у первыхъ открывателей и повели къ ошибочному наименованію многихъ страпъ американскаго материка, которое осталось за ними и теперь.
   Кордова вышелъ на сѣверо-восточной оконечности полуострова, у мыса Катота. Онъ удивился обширности и прочнымъ матеріаламъ зданій, сооруженныхъ изъ камня и извести, и совершенно непохожихъ на легкія жилища островитянъ, составленныя изъ тростника и прутьевъ. Его поразила также хорошая обработка земли, тонкая ткань одежды туземцевъ и отдѣлка ихъ золотыхъ украшеній. Все здѣсь обнаруживало образованность гораздо выше той, какую случалось видѣть гдѣ-либо въ новомъ свѣтѣ; а воинственный духъ жителей ясно показывалъ, что они принадлежали къ совершенно другому племени. Вѣроятно, что до нихъ дошли уже слухи объ Испанцахъ, ибо они безпрестанно спрашивали: не съ востока ли они пришли; вообще, всюду, гдѣ только Испанцы покушались пристать, ихъ встрѣчали смертельною враждою. Самъ Кордова получилъ ранъ двѣнадцать въ одну изъ стычекъ съ туземцами и одинъ только изъ всѣхъ окружавшихъ его остался совершенно невредимымъ. Наконецъ, пройдя по полуострову вдоль берега до Камнича, онъ возвратился въ Кубу, куда прибылъ послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ отсутствія, претерпѣвъ всѣ бѣдствія, какія только доставались въ удѣлъ этимъ рыцарямъ океана, и какія могъ пережить только самый доблестный духъ. Кжъ бы то ни было, въ экспедиціи этой погибла ровно половина людей, которыхъ при началѣ отправилось сто-десять человѣкъ; самъ храбрый предводитель умеръ вскорѣ послѣ возвращенія на Кубу. Привезенныя имъ извѣстія о новооткрытой странѣ, а что еще больше, затѣйливо отдѣланныя золотыя "вещи, убѣдили Веласкеса въ важности этого открытія, и онъ сталъ готовиться въ новую экспедицію со всевозможною поспѣшностью.
   Веласкесъ снарядилъ для посылки въ новооткрытыя земли небольшую эскадру изъ четырехъ судовъ, и отдалъ ее подъ начальство своего племянника Хуана де-Грихальвы, на честность, благоразуміе и преданность котораго онъ полагался вполнѣ. Экспедиція снялась съ якоря изъ Сан-Яго-де-Кубы 1-го мая 1518 и взяла курсъ, которымъ шелъ Кордова; по ее снесло нѣсколько къ югу и первый усмотрѣнный ею островъ былъ Козумель. Отсюда Грихальва вскорѣ перешелъ къ материку и поплылъ вдоль берега, приставая къ тѣмъ же мѣстамъ, куда заходилъ его предшественникъ. Подобно ему, и онъ былъ пораженъ доказательствами высшей степени просвѣщенія, особенно въ архитектурѣ: это немудрено, таръ-какъ оба они видѣли мѣста, гдѣ находятся тѣ необыкновенныя развалины, которыя недавно еще возбудили столько любопытства и догадокъ. Его удивили также огромные каменные кресты, очевидно предметы поклоненія, которые попадались ему въ разныхъ мѣстахъ. Обстоятельства эти напомнили ему родину и онъ далъ полуострову имя "Новой-Испапіи", которое въ-послѣдствіи было присвоено гораздо обширнѣйшему пространству земли.
   Гдѣ Грихальва ни приставалъ, его встрѣчалъ всюду тотъ же непріязненный пріемъ, какъ и Кордову, хотя онъ страдалъ отъ того меньше, будучи лучше приготовленъ. Въ Ріо де-Табаско, или Ріо-Грихальва, какъ ее назвали въ честь его, онъ имѣлъ дружественное свиданіе съ однимъ вождемъ, который далъ ему множество золотыхъ бляхъ, обдѣланныхъ въ родѣ латъ. Когда онъ шелъ вдоль изгибовъ Мехиканскаго-Залива, одинъ изъ его капитановъ, Педро де-Альварадо, прославившійся въ-послѣдствіи при завоеваніи Мехики, входилъ въ рѣку, которую назвалъ своимъ именемъ. Въ сосѣднемъ потокѣ, названномъ Ріо де-Бандерасъ, "Рѣкою Знаменъ", но множеству видѣнныхъ тамъ Испанцами у жителей знаменъ, Грихальва встрѣтился въ первый разъ съ Мехиканцами.
   Управлявшій этою областью кацикъ получилъ извѣстіе о приближеніи Европейцевъ и о ихъ необыкновенной наружности. Онъ пламенно желалъ собрать какъ-можно-больше свѣдѣній о цѣли такого посѣщенія, чтобъ передать ихъ своему повелителю, ацтекскому монарху. Обѣ стороны сошлись дружелюбно на берегу, куда Грихальва вышелъ со всѣмъ своимъ войскомъ, желая произвести приличное впечатлѣніе на умъ варварскаго вождя. Свиданіе продолжалось нѣсколько часовъ, въ-продолженіе которыхъ они были принуждены объясняться знаками, такъ-какъ не могли понимать языка другъ друга. Испанцы обмѣнялись однако съ туземцами подарками, и съ удовольствіемъ получили за нѣсколько пустыхъ бездѣлушекъ множество драгоцѣнныхъ каменьевъ, золотыхъ украшеній и сосудовъ самой фантастической формы и самой затѣйливой работы.
   Грихальва разсудилъ, что этимъ прибыльнымъ мѣновымъ торгомъ -- успѣшнымъ свыше самыхъ пламенныхъ его надеждъ, -- онъ достигъ главной цѣли экспедиціи, а потому отказалъ на-отрѣзъ тѣмъ изъ своихъ послѣдователей, которые убѣждали его основать тамъ колонію, что дѣйствительно, было бы весьма-трудно въ такой многолюдной и могущественной странъ, какою эта казалась. Онъ и самъ былъ къ тому нѣсколько склоненъ, но считалъ такой шагъ противнымъ даннымъ ему инструкціямъ, по которымъ долженъ былъ ограничиться только торгомъ съ туземцами. Въ-слѣдствіе этого, онъ отправилъ Альварадо на одной изъ каравеллъ въ Кубу, съ сокровищами и извѣстіями о великомъ государствъ внутри земли, а самъ пошелъ далѣе вдоль берега.
   Онъ останавливался у Сан-Хуанъ-де-Улуа и у Острова Жертвоприношеній, названнаго имъ такъ по кровавымъ останкамъ человѣческихъ жертвъ, найденнымъ въ одномъ изъ храмовъ. Потомъ онъ продолжалъ идти до области Нануко, откуда воротился назадъ, найдя труднымъ обогнуть одинъ бурливый мысъ, и наконецъ, послѣ почти шестимѣсячнаго отсутствія, прибылъ благополучно въ Кубу. Грихальвѣ принадлежитъ слава перваго мореплавателя, ступившаго на берегъ Мехики и открывшаго сношенія съ Ацтеками.
   Достигнувъ острова Кубы, онъ узналъ съ удивленіемъ, что другая, гораздо-сильнѣйшая экспедиція готовится въ открытыя имъ страны; вмѣстѣ съ тѣмъ получилъ онъ повелѣніе губернатора, написанное въ довольно-грубыхъ выраженіяхъ, явиться немедленно въ Сан-Яго, гдѣ Веласкесъ принялъ его не только холодно, но даже съ упреками за упущеніе такого удобнаго случая основать колонію въ странѣ, которую онъ посѣтилъ. Веласкесъ принадлежалъ къ числу тѣхъ придирчивыхъ людей, которые всегда готовы, когда только дѣла идутъ не совершенно по ихъ мыслямъ, свалить на другихъ отвѣтственность за неудачу, въ которой виновны сами. Одинъ старинный писатель называетъ его человѣкомъ вздорнымъ, легковѣрнымъ, неблагодарнымъ и подозрительнымъ. Въ настоящемъ случаи, онъ вполнѣ заслужилъ эти эпитеты: Грихальва, отъ природы скромный и незаносчивый, дѣйствовалъ по инструкціямъ своего начальника, даннымъ ему передъ отплытіемъ, вопреки внушеніямъ собственнаго разсудка и убѣдительнымъ просьбамъ подчиненныхъ. Поведеніе его было скорѣе достойно похвалы, нежели нареканія.
   Когда Альварадо возвратился въ Кубу со своимъ золотымъ грузомъ и собранными отъ жителей извѣстіями о богатомъ мехиканскомъ государствѣ, сердце губернатора исполнилось восторгомъ при мысли, что такъ легко могутъ сбыться мечты его о богатствѣ и славѣ. Досадуя на долгое отсутствіе Грихальвы, онъ послалъ за нимъ судно, подъ начальствомъ Олида, кавалера, игравшаго въ-послѣдствіи важную роль во время завоеванія. Наконецъ, онъ рѣшился снарядить другую экспедицію, у которой бы достало силы на покореніе той страны.
   Прежде всего, Веласкесъ испросилъ на это разрѣшеніе коммиссіи св. Іеронима, находившейся въ Сан-Доминго. Потомъ онъ отправилъ своего духовника въ Испанію, съ королевскою долей добытаго въ Мехикѣ золота, и съ подробнымъ отчетомъ обо всемъ видѣнномъ въ тѣхъ краяхъ. Онъ выставлялъ свои многочисленныя заслуги и просилъ у двора полномочія завоевать и колонизировать новооткрытыя земли. Въ ожиданіи отвѣта, онъ занялся нужными приготовленіями, а прежде всего сталь оттискивать человѣка, который могъ бы раздѣлить съ нимъ первоначальныя издержки на снаряженіе экспедиціи и былъ бы способенъ предводительствовать ею. Послѣ значительныхъ затрудненій и отлагательствъ, онъ нашелъ такого сотоварища въ лицѣ Гернанда Кортеса -- человѣка, болѣе чѣмъ кто-нибудь способнаго для исполненія этого великаго предпріятія; но за то человѣка, которому Веласкесъ долженъ былъ меньше всего довѣрять, еслибъ могъ предвидѣть будущія событія.
   

II.
Гернандо Кортесъ.-- Иго молодость.-- Онъ отправляется въ новый св
ѣтъ. -- Жизнь его на Куб 23;.-- Неудовольствія съ Веласкесомъ.-- Экспедиція довѣряется Кортесу.
1518.

   Гернандо Кортесъ родился въ Мсдсллинѣ, городѣ, находящемся на юго-восточномъ углу Эстремадуры, въ 1485 году. Онъ происходилъ отъ старинной и почтенной фамиліи, которую историки, изъ угожденія къ національному тщеславію, возводятъ до ломбардскихъ королей: но словамъ ихъ, потомки этихъ государей перешли черезъ Пиренеи и поселились въ Арагоніи во времена готской монархіи. Эту царственную генеалогію отъискали однако не прежде, какъ когда Кортесь уже пріобрѣлъ себѣ имя, которое могло покрыть блескомъ самое аристократическое происхожденіе. Отецъ его, Мартинъ Кортесъ де-Монрой, былъ капитанъ пѣхоты, человѣкъ Небогатый, по съ незапятнанною честью; онъ и жена его, донья Каталина Пизарро Альтамирано, пользовались, по-видимому, общимъ уваженіемъ за свои превосходныя качества.
   Въ дѣтствѣ, Кортесъ былъ, какъ говорятъ, слабаго сложенія; но по мѣрѣ того, какъ выросталъ, онъ дѣлался крѣпче и крѣпче. Четырнадцати лѣтъ его послали въ Саламанку, потому-что отецъ его, основывавшій большія надежды на быстрыхъ способностяхъ мальчика, предполагалъ воспитать его для законовѣдѣнія и разсчитывалъ, что онъ на этомъ поприщѣ выиграетъ больше, чѣмъ на какомъ-либо другомъ. Сынъ, однако, не оправдывалъ такихъ ожиданій: онъ обнаруживалъ мало пристрастія къ книгамъ и, прогулявъ два года въ училищѣ, возвратился домой къ большому огорченію родителей. Время, впрочемъ, пропало несовершенно попусту: онъ набрался кое-какой латыни, научился хорошо писать прозою, и даже стихами "нѣкотораго достоинства", какъ замѣчаетъ одинъ старинный лѣтописецъ, "принимая въ разсчетъ, что ихъ сочинялъ Кортесъ". Дома онъ жилъ въ бездѣйствіи, какъ малый слишкомъ своевольный, а между-тѣмъ еще не избравшій себѣ цѣли въ жизни. Неугомонный характеръ его обнаруживался въ безпрестанныхъ шалостяхъ и своенравныхъ выходкахъ, вовсе несообразныхъ съ степеннымъ образомъ жизни его родителей. Онъ показывалъ особенную склонность къ военному ремеслу, или скорѣе къ приключеніямъ, которыми въ тѣ времена военная жизнь была преисполнена. Когда ему минуло семнадцать лѣтъ, онъ объявилъ родителямъ, что желаетъ опредѣлиться подъ знамена "великаго полководца", Гонзальва Кордуанскаго, а они, разсчитывая, вѣроятно, что жизнь, исполненная трудовъ и лишеній за границею, будетъ для него полезнѣе праздности дома, изъявили свое согласіе.
   Юный гидальго, однако, все еще колебался, идти ли ему искать счастья подъ начальствомъ этого побѣдоноснаго вождя, или отправиться въ новый свѣтъ, гдѣ предстояла возможность пріобрѣсти столько же золота, сколько славы, и гдѣ самыя опасности имѣли романическую таинственность, невыразимо плѣнительную для молодаго воображенія. Вообще, пылкіе умы того времени, въ особенности въ той части Испаніи, гдѣ жилъ Кортесъ, по сосѣдству Кадикса и Севиллы, центровъ мореходной предпріимчивости, увлекались больше къ невѣдомымъ краямъ за океаномъ. Онъ рѣшился на послѣднее, къ чему вскорѣ представился удобный случай, такъ-какъ снаряжалась блестящая экспедиція подъ начальствомъ дона Николаса де-Овандо, преемника Колумба. Неудача разрушила, однако, замыслы Кортеса.
   Въ одну ночь, когда онъ взбирался на высокую старую стѣну, долженствовавшую привести его въ спальню дамы, съ которою онъ имѣлъ интригу, камни не удержались, обрушились, и онъ упалъ на землю и былъ осыпанъ обломками, нанесшими ему довольно важные ушибы. Обстоятельство это продержало его въ постели значительный промежутокъ времени, въ-теченіе котораго флотъ Ованды ушелъ въ море.
   Фернандо Кортесъ прожилъ дома еще два года, воспользовавшись, повидимому, очень-мало полученнымъ имъ урокомъ. Наконецъ, ему представился случай отправиться на небольшой эскадрѣ, готовившейся идти къ вест-индскимъ островамъ. Ему было девятнадцать лѣтъ, когда онъ простился съ родными берегами въ 1504 году, -- въ томъ самомъ году, когда Испанія лишилась мудрой королевы Изабеллы.
   Судномъ, на которомъ шелъ Кортесъ, командовалъ нѣкто Алонзо Кинтеро. Эскадра зашла, по обыкновенію всѣхъ тогдашнихъ экспедицій, на Канарскіе Острова, и пока другія суда нагружали провизію и запасались всѣмъ нужнымъ, Кинтеро снялся съ рейда ночью, украдкой, желая достигнуть Испаньйолы прежде товарищей и тамъ выгоднѣе продать свои товары. Онъ встрѣтилъ, однако, сильную бурю, которая лишила его мачтъ, причинила большія поврежденія и принудила возвратиться для починки въ портъ. Спутники его согласились подождать недостойнаго товарища, и, черезъ нѣсколько времени, всѣ вмѣстѣ опять вступили подъ паруса. Но неисправимый Кинтеро, когда они были уже по близости желанныхъ острововъ, воспользовался опять темнотою ночи, и отдѣлился отъ эскадры съ тѣмъ же намѣреніемъ, что и прежде. Къ несчастію его, онъ былъ встрѣченъ жестокими бурями и противными вѣтрами, которые сбили его съ пути и онъ совершенно потерялъ свое счисленіе. Много дней сряду его судно бросало какъ щепку, и всѣ бывшіе на немъ ожидали гибели, негодуя на причину ихъ бѣдствія. Наконецъ, въ одно утро, они были обрадованы видомъ бѣлаго голубя, который сѣлъ отдохнуть на вершинѣ мачты. Біографы Кортеса говорятъ объ этомъ какъ о чудѣ; но, къ-счастію, это было не чудо, а весьма-естественное явленіе, доказывавшее неоспоримую близость берега. Когда голубь поднялся снова, Кинтеро направилъ путь въ сторону его полета и вскорѣ достигъ острова Испаньйолы, гдѣ нашелъ товарищей, прибывшихъ прежде его и успѣвшихъ продать свои грузы.
   Выйдя на берегъ, Кортесъ немедленно пошелъ въ домъ губернатора, съ которымъ былъ лично знакомъ въ Испаніи. Овандо не было дома: онъ находился въ экспедиціи во внутрь острова; по молодаго человѣка принялъ очень-ласково секретарь, увѣрявшій, что ему непремѣнно дадутъ выгодный участокъ земли, на которомъ можетъ поселиться и зажить бариномъ. "Но я пришелъ добыть золота", отвѣчалъ Кортесъ: -- "а не рыться въ землѣ, какъ мужикъ!"
   Когда губернаторъ воротился, Кортесъ согласился отказаться отъ своихъ великолѣпныхъ замысловъ, по-крайней-мьрѣ, на время, такъ-какъ Овандо доказалъ ему, что скорѣе можно осуществить свои мечты медленными, но вѣрными выгодами земледѣлія, имѣя даромъ землю и работниковъ, чѣмъ пустившись искать приключеній, которыхъ результаты такъ сомнительны. Въ-слѣдствіе этого, Кортесу была отведена земля съ reparlimiento Индійцевъ, и его назначили нотаріусомъ города или селенія Асуа. Серьёзныя занятія не мѣшали ему, однако, предаваться увлеченіямъ своей влюбчивой натуры -- принадлежности климата его отечества, -- и это было причиною частыхъ дуэлей, изъ которыхъ, не смотря на свое искусство владѣть мечомъ, онъ вынесъ много рубцовъ, оставшихся на его тѣлѣ до могилы. По временамъ, ему удавалось вырываться изъ однообразной колеи своей колонистской жизни и участвовать въ военныхъ экспедиціяхъ, которыя посылались подъ начальствомъ Діэго Веласкеса, помощника Овандо, для усмиренія бунтовавшихъ туземцевъ. Въ этой школѣ молодой авантюристъ получилъ первые уроки дикой тактики индійской войны, свыкся съ трудами и опасностями, а также со сценами жестокаго безчеловѣчія, которыя, увы! слишкомъ-часто пятнали невинною кровью блестящіе гербы кастильскаго рыцарства въ новомъ свѣтѣ. Болѣзнь, случившаяся теперь весьма-кстати, но допустила его отправиться въ злополучную экспедицію Никуэсы, которая оставила послѣ себя преданіе о бѣдствіяхъ, рѣдко встрѣчавшихся даже въ лѣтописяхъ испанскихъ открытій. Провидѣніе хранило Кортеса для другой цѣли.
   Въ 1511 году, когда Веласкесъ предпринялъ завоеваніе Кубы, Кортесъ охотно оставилъ мирную жизнь плантатора для тревогъ и опасностей новаго поприща, и принялъ участіе въ экспедиціи. Во все продолженіе военныхъ дѣйствій, онъ обнаруживалъ храбрость и неутомимую дѣятельность, которыя пріобрѣли ему одобреніе начальника, а веселый правъ, открытое обращеніе и живое остроуміе сдѣлали его любимцемъ солдатъ. "У него не видно было великихъ качествъ, которыя оказались въ-послѣдствіи", говоритъ одинъ современникъ. Очень-вѣроятно, что качества эти не были извѣстны даже ему самому, а для постороннихъ людей его безпечность и шутливыя возраженія должны были казаться несовмѣстными съ чѣмъ-нибудь серьёзнымъ или глубокимъ:-- такъ настоящую глубину моря нельзя узнать, когда солнечные лучи играютъ на его поверхности.
   Послѣ покоренія Кубы, Кортесъ былъ, по-видимому, въ большой милости у Веласкеса, назначеннаго губернаторомъ острова. По словамъ Лас-Казаса, онъ попалъ въ число секретарей своего бывшаго начальника. Прежняя страсть къ волокитству, которому много способствовала пріятная наружность, надѣлала ему въ молодости еще много хлопотъ. Въ числѣ поселившихся на Кубѣ, было одно семейство, Хуареса, изъ Гранады, въ Старой-Испаніи. Оно состояло изъ брата и четырехъ сестеръ, замѣчательныхъ по своей красотѣ. Влюбчивое сердце молодаго воина не устояло противъ прелестей одной изъ нихъ, Каталины. Неизвѣстно, какъ далеко заходила дружба между ними, но, по-видимому, онъ далъ обѣщаніе жениться на своей возлюбленной, -- обѣщаніе, котораго не спѣшилъ исполнить, когда настало къ тому время, можетъ-быть, и потому-что тогда разсудокъ взялъ уже верхъ надъ опрометчивымъ увлеченіемъ сердца. Онъ не сдавался на всѣ убѣжденія семейства красавицы, подкрѣпляемыя губернаторомъ, который, съ своей стороны, особенно интересовался другою изъ сестеръ красавицъ, я, какъ говорятъ, не могъ жаловаться на ея невнимательность.
   Оскорбленіе ли отъ Веласкеса, или какая-нибудь другая причина раздора затлѣлась въ груди Кортеса, только онъ вдругъ охладѣлъ къ своему покровителю и присталъ къ партіи недовольныхъ, достаточно-многочисленной на островѣ. Они имѣли обыкновеніе собираться въ его домѣ и толковать о причинахъ своего неудовольствія, которыя основывались преимущественно на томъ, будто-бы заслуги ихъ вознаграждаются худо несправедливымъ распредѣленіемъ земель и должностей. Можно вообразить, легко ли было правителю этихъ колоній, какъ бы уменъ и разсудителенъ онъ ни былъ, угодить всѣмъ безконечнымъ требованіямъ неугомонныхъ спекуляторовъ и авантюристовъ, которые налетали какъ голодная саранча на новооткрытыя страны!
   Недовольные рѣшились принести свои жалобы выселимъ властямъ Испаньйолы, отъ которыхъ Веласкесъ зависѣлъ. Путешествіе было сопряжено съ опасностью, такъ-какъ приходилось переѣхать на открытой лодкѣ черезъ рукавъ моря, шириною въ восьмнадцать лигъ; выборъ ихъ палъ на Кортеса, котораго безстрашіе было извѣстно всѣмъ, и который казался способнѣйшимъ изъ всѣхъ для такого предпріятія. Заговоръ этотъ сдѣлался, однако, гласнымъ, и губернаторъ узналъ о немъ прежде отплытія посла, котораго немедленно вслѣдъ схватить, заковать въ желѣза и держать въ заточеніи подъ"строгимъ надзоромъ. Говорятъ даже, что онъ хотѣлъ просто повѣсить его, по былъ остановленъ просьбами друзей Кортеса. Фактъ этотъ не подлежитъ большому сомнѣнію, ибо губернаторы отдаленныхъ колоній, имѣя въ своихъ рукахъ все состояніе подчиненныхъ; управляли у себя болѣе деспотически, чѣмъ самые государи въ метрополіи. Они были большею частью изъ знатныхъ фамилій и пользовались личною довѣренностью; разстояніе отъ отечества избавляло ихъ поведеніе отъ пытливаго надзора, и если злоупотребленія и открывались, у нихъ всегда были протекція или способы задарить кого нужно, чтобъ избавить себя отъ наказанія. Испанская колоніяльная исторія первыхъ временъ послѣ открытія новаго свьта, сохранила множество разительныхъ образцовъ необычайнаго злоупотребленія власти со стороны этихъ миніатюрныхъ государей; горестная участь Васкеса Нуньеса де-Бальбоа, знаменитаго открывателя Тихаго-Океана, хотя и замѣтнѣйшій изъ подобныхъ примѣровъ, но никакъ не единственный; онъ доказываетъ, что самыя блестящія заслуги вознаграждались тамъ нерѣдко преслѣдованіями и позорною смертью.
   Губернаторъ Кубы, однако, хотя и былъ человѣкъ своенравный и мнительный, не отличался, повидимому, особенною злопамятностью или жестокостію. Въ теперешнемъ случаѣ, скорѣе можно обвинить неосновательныя притязанія его подчиненныхъ, нежели его собственное поведеніе.
   Кортесъ оставался недолго въ темницъ. Ему удалось отогнуть одинъ болтъ своихъ оковъ и потомъ, высвободивъ члены, открыть кандалами окно на столько, что можно было черезъ него вылѣзть. Тюрьма его была во второмъ этажъ; однако, онъ спустился на мостовую благополучно и незамѣченный никѣмъ направился со всевозможною поспѣшностью въ ближайшую церковь, гдѣ требовалъ привилегіи священнаго убѣжища.
   Веласкесъ, хотя и былъ взбѣшенъ его побѣгомъ, не смѣлъ однако схватить своего плѣнника силою; онъ разставилъ только вокругъ церкви часовыхъ съ повелѣніемъ овладѣть бѣглецомъ, если онъ забудется и выйдетъ изъ предѣловъ святилища. Это случилось дѣйствительно черезъ нѣсколько дней: когда Кортесъ стоялъ безпечно за стѣнами зданія, на него бросился сзади алгвазилъ и скрутилъ ему руки, а подоспѣвшіе на площадь товарищи связали его окончательно. Человѣкъ этотъ, котораго звали Хуаномъ Эскудеро, былъ въ-послѣдствіи повѣшенъ Кортесомъ въ Новой-Испаніи за какое-то преступленіе.
   Несчастнаго плѣнника заковали снова въ желѣза и перевезли на каравеллу, которая должна была отплыть на другой день въ Испаньйолу, гдѣ его предполагалось судить. Но счастіе помогло ему еще разъ: съ большомъ трудомъ и значительною болью успѣлъ онъ вытащить ноги свои изъ колецъ, въ которыя онѣ были заклепаны, вылѣзъ осторожно на палубу и, скрытый темнотою ночи, спустился потихоньку въ привязанную къ судну шлюпку, на которой отвалилъ отъ борта безъ малѣйшаго шума и началъ грести къ берегу. Тутъ его встрѣтило сильное теченіе и опасный бурунъ. Онъ не рѣшился пуститься въ него съ лодкою, но, будучи отличнымъ пловцомъ, смѣло бросился въ воду. Теченіе было сильное, но рука человѣка, боровшагося со смертью, была еще сильнѣе; пробившись съ волнами до изнеможенія, онъ добрался до берега и опять укрылся въ томъ самомъ святилищѣ, которое спасло его въ первый разъ. Легкость, съ которою Кортесъ успѣлъ убѣжать во второй разъ, можетъ заставить усомниться въ вѣрности его стражей: очень-вѣроятно, что они смотрѣли на него какъ на жертву угнетенія и были подъ вліяніемъ тѣхъ обворожительныхъ пріемовъ, которые пріобрѣтали ему друзей во всякомъ обществѣ, куда бы его судьба ни забросила.
   По нѣкоторымъ необъясненнымъ современниками причинамъ, можетъ-быть, изъ политики -- Кортесъ пересталъ теперь отказываться отъ женитьбы на Каталинѣ Хуаресъ, и пріобрѣлъ этимъ себѣ доброе расположеніе ея семейства. Вскорѣ потомъ и губернаторъ смягчился, и согласился примириться со своимъ несчастнымъ врагомъ. Разсказываютъ странныя вещи касательно этого происшествія: говорятъ, будто-бы гордый Кортесъ отказывался принять предложенный Веласкесомъ миръ и что онъ, въ одинъ вечеръ выйдя изъ святилища, предсталъ предъ губернаторомъ внезапно въ походной палаткѣ, когда тотъ былъ въ нѣкоторомъ разстояніи отъ столицы, въ военной экспедиціи. Губернаторъ, испуганный неожиданнымъ ночнымъ появленіемъ своего врага, вооруженнаго съ головы до ногъ, растерялся и спросилъ со страхомъ, что это значитъ. Кортесъ требовалъ полнаго объясненія прежнихъ поступковъ. Послѣ краткаго, но жаркаго спора, свиданіе кончилось дружественно, враги обнялись, и когда явился гонецъ съ извѣстіемъ о побѣгѣ Кортеса, онъ нашелъ уже его въ ставкѣ губернатора, спящимъ на одной кровати съ нимъ 1 Анекдотъ этотъ повторяютъ съ увѣренностію многіе біографы Кортеса. Трудно, однако, повѣрить, чтобъ человѣкъ надменный и раздражительный, каковъ Веласкесъ, списшелъ до необыкновенной короткости съ подчиненнымъ, неизмѣримо нисшимъ его по положенію въ колоніи и, въ добавокъ, еще недавно бывшимъ съ нимъ въ смертельной враждѣ; съ другой стороны, врядъ ли бы и самъ Кортесъ рискнулъ такъ безразсудно и пошелъ въ логовище льва, которому стоило только поднять палецъ, чтобъ отправить его на висѣлицу, не опасаясь для себя никакихъ послѣдствій, все равно, какъ-будто дѣло шло не больше, какъ о казни индійскаго невольника.
   Но какимъ бы путемъ Кортесъ ни дошелъ до примиренія съ губернаторомъ, оно было несомнѣнно. Кортесъ, хотя и не возведенный снова въ званіе секретаря, получилъ щедрое reparlimiento Индійцевъ и обширный участокъ земли по сосѣдству Сан-Яго, въ которомъ вскорѣ былъ сдѣланъ алькальдомъ. Онъ сталъ жить почти исключительно въ своемъ имѣніи, посвятивъ себя земледѣлію съ большимъ усердіемъ, чѣмъ прежде. На плантаціи своей онъ развелъ разные роды скота, изъ которыхъ многіе были введены имъ на Кубу; онъ разработывалъ также доставшіеся на его долю рудники, которые, какъ я уже замѣтилъ выше, были здѣсь прибыльнѣе, чѣмъ на Испаньйолѣ. Словомъ, черезъ нѣсколько лѣтъ трудолюбивой жизни, Кортесъ имѣлъ уже около двухъ или трехъ тысячь castellanos, что тогда было важною суммой для человѣка въ его положеніи.-- "Богъ, который одинъ знаетъ, сколькихъ жизней Индійцевъ стоило это богатство", восклицаетъ Лас-Казасъ: "прійметъ это въ разсчетъ!" Жизнь Кортеса протекала спокойно среди этихъ мирныхъ занятій и въ обществѣ прекрасной жены, которая, не смотря на незначительность своего происхожденія, была, повидимому, пѣжною и вѣрною супругой. Въ то время, онъ часто говаривалъ, какъ замѣчаетъ добрый епископъ Лас-Казасъ, "что живетъ съ нею такъ счастливо, какъ-будто бы она была дочерью герцогини". Судьба доставила ему въ-послѣдствіи возможность возвысить ее и окружить такимъ блескомъ, къ какому она никогда не считала себя предназначенною.
   Таково было положеніе дѣлъ, когда Альварадо возвратился съ извѣстіями объ открытіяхъ Грихальвы и о великолѣпныхъ барышахъ торга съ жителями. Новости эти мгновенно разнеслись по всему острову: всѣ видѣли въ нихъ предвѣстіе гораздо сильнѣйшихъ результатовъ, до которыхъ никогда не доходили въ колоніяхъ. Губернаторъ, какъ уже было упомянуто, рѣшился слѣдовать по стезѣ этихъ открытій съ болѣе значительною силою, и сталъ искать около себя человѣка, съ которымъ бы можно было раздѣлить расходы снаряженія и который бы былъ въ состояніи начальствовать экспедиціею.
   Многіе гидальги предлагали себя губернатору, но онъ, или находя ихъ недостаточно способными, или думая, что они въ состояніи зазнаться передъ нимъ послѣ, отказывалъ имъ одному за другимъ. Въ Сан-Яго было два человѣка, къ которымъ онъ имѣлъ большую довѣренность: Амадоръ де-Ларесъ, cantador, или королевскій казначей, и собственный секретарь губернатора, Андресъ де-Дуэро. Кортесъ былъ въ тѣсной дружбѣ съ ними обоими и воспользовался ею, чтобъ они отрекомендовали губернатору его, какъ самаго лучшаго предводителя экспедиціи. Говорятъ даже, будто-бы онъ подкрѣпилъ свои доводы обѣщаніемъ щедрой доли изъ будущихъ барышей. Какъ бы то ни было, оба они настаивали у губернатора за Кортеса со всѣмъ краснорѣчіемъ, къ какому только были способны: они доказывали, что самъ губернаторъ видѣлъ на дѣлѣ храбрость и способности предлагаемаго ими кандидата; что Кортесъ пріобрѣлъ состояніе, которое дозволитъ ему содѣйствовать существенно при снаряженіи экспедиціи; что общее расположеніе къ нему жителей острова привлечетъ множество охотниковъ подъ его знамена; наконецъ, что всѣ прошедшія неудовольствія давно уже забыты, а довѣренность, которою губернаторъ почтитъ его теперь, упрочитъ Вѣрность и благодарность Кортеса. Веласкесъ послушался доводовъ своихъ совѣтниковъ, послалъ за Кортесомъ и объявилъ ему намѣреніе свое сдѣлать его капитан-генераломъ армады.
   Теперь Кортесъ достигъ цѣли своихъ желаній -- цѣли, къ-которой душа его стремилась съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ ступилъ на землю новаго свѣта. Онъ больше не будетъ осужденъ на жизнь копотливаго труженика, который бьется въ потѣ лица для жалкихъ денегъ; онъ не будетъ запертъ въ тѣсныхъ предѣлахъ ничтожнаго острова: ему предстоитъ новое и широкое поприще независимаго дѣйствія; взорамъ его открывается перспектива безграничная, которая удовлетворитъ не только самымъ алчнымъ порывамъ корысти, по гораздо-болѣе возвышеннымъ и безпокойнымъ влеченіямъ его предпріимчиваго ума и человѣколюбивой души. Онъ вполнѣ постигалъ всю важность новыхъ открытій и видѣлъ въ нихъ несомнѣнный признакъ существованія большаго государства на отдаленномъ западѣ, -- государства, о которомъ отъ времени до времени доходили на островъ смутные и неясные намеки, и о которомъ говорили съ достоверностью всѣ, кому только удавалось достигать материка. То была та самая страна, о которой разсказывали "великому адмиралу", когда онъ былъ въ Гондурасскомъ-Заливѣ въ 1502 г., и до которой онъ бы дошелъ, еслибъ направился къ сѣверу, а не къ югу, для отъисканія воображаемаго пролива. По собственному горькому выраженію Коломба, "онъ только отперъ ворота, чтобъ въ нихъ могли входить другіе". Настало, наконецъ, время войдти въ эти ворота, и молодой искатель приключеній, волшебному копью котораго суждено было разрушить чары, скрывавшія такъ долго эти таинственные края, былъ готовъ на отважное предпріятіе.
   Съ этого часа, все существо Кортеса перемѣнилось. Мысли его, покинувъ пустые проблески веселости, сосредоточились вполнѣ на великомъ предметѣ, которому онъ себя посвятилъ. Упругость духа его обнаруживалась въ поощреніи и ободреніи товарищей въ многотрудныхъ обязанностяхъ, и онъ возвысился до восторженнаго энтузіазма, къ которому никто даже изъ очень-короткихъ знакомыхъ не считалъ его никогда способнымъ. Онъ немедленно употребилъ всѣ свои деньги на снаряженіе экспедиціи; заложилъ все свое имущество, и, кромѣ того, занялъ денегъ у нѣкоторыхъ жившихъ на островѣ богатыхъ купцовъ, которые согласились ссудить его, взявъ обязательство въ уплатѣ долга и надѣясь быть вознагражденными съ избыткомъ успѣхомъ экспедиціи; когда истощился его собственный кредитъ, онъ пустилъ въ дѣло кредитъ своихъ друзей.
   Добытые такимъ образомъ капиталы онъ употребилъ на покупку судовъ, провизіи, военныхъ припасовъ, на снаряженіе сподвижниковъ, которые были не въ состояніи приготовиться къ походу собственными средствами; кромѣ того, онъ привлекалъ подъ свои знамена щедрыми обѣщаніями богатой доли изъ предстоящей добычи.
   Все закипѣло и засуетилось въ маленькомъ городкѣ Сан-Яго. Одни хлопотали около судовъ, исправляли ихъ и готовили къ походу; другіе занимались заготовкою морскихъ припасовъ; третьи превращали въ деньги свои плантаціи -- всякій старался такъ или иначе содѣйствовать успѣху предпріятія. Шесть судовъ, изъ нихъ нѣкоторыя большаго размѣра, были уже добыты; триста охотниковъ записались у Кортеса въ-теченіи нѣсколькихъ дней, горя жаждою попытать счастья подъ знаменами отважнаго и любимаго вождя.
   Не совершенно извѣстно, много ли самъ губернаторъ содѣйствовалъ издержкамъ снаряженія. Если вѣрить друзьямъ Кортеса, почти вся тяжесть ихъ лежала на немъ одномъ, и даже губернаторъ продавалъ ему многіе изъ своихъ собственныхъ припасовъ съ непомѣрными барышами. По видимому, однако, невѣроятно, чтобъ Веласкесъ, имѣя въ распоряженіи столько средствъ, свалилъ всѣ расходы на своего подчиненнаго; съ другой стороны невѣроятно, чтобъ Кортесъ былъ въ состояніи взять на себя всѣ издержки, превышавшія, какъ говорятъ, двадцать тысячь золотыхъ червонцевъ. Нельзя, однако, отвергнуть и того, что человѣкъ честолюбивый, какъ Кортесъ, которому предстояла вся слава предпріятія, не могъ заботиться о деньгахъ столько,сколько его начальникъ, который, оставаясь въ бездѣйствіи дома и не имѣя въ виду лавровъ, долженъ былъ, естественнымъ образомъ, считать единственнымъ своимъ вознагражденіемъ денежныя выгоды. Вопросъ этотъ произвелъ нѣсколько лѣтъ спустя ожесточенный процессъ между обѣими сторонами, но мы не станемъ утомлять имъ читателя.
   Должно отдать справедливость Веласкесу въ томъ, что инструкціи, данныя имъ Кортесу, какъ вести экспедицію, не могутъ быть обвинены въ мелочномъ и корыстолюбивомъ духѣ. Первымъ предметомъ путешествія было отъисканіе Грихальвы; послѣ этого оба начальника должны были продолжать экспедицію вмѣстѣ. Кордова, возвратясь изъ перваго посѣщенія Юкатана, привезъ извѣстіе, что по слухамъ шестеро христіанъ томятся въ плѣну во внутренности страны: ихъ предполагали принадлежавшими къ несчастной экспедиціи Никуэсы и Веласкесъ приказалъ отъискать и освободить ихъ непромыто, если будетъ возможно. Но главнымъ предметомъ экспедиціи была мѣновая торговля съ туземцами, причемъ особенно предписывалось не дѣлать имъ зла, не обижать ихъ, но обращаться съ ними со всевозможною кротостью и человѣколюбіемъ. Кортесъ долженъ былъ помнить прежде всего, что первымъ желаніемъ испанскаго монарха было обращеніе въ христіанство Индійцевъ. Онъ долженъ былъ внушить дикарямъ мысль о величіи и добродѣтеляхъ своего царственнаго повелителя, пригласить ихъ "покориться ему и выразить свое вѣрноподданство приличными приношеніями золота, жемчуга и драгоцѣнныхъ камней, которыя бы доказали ихъ собственное усердіе и доставили имъ милости его величества". Онъ долженъ былъ сдѣлать тщательную опись берега и промѣрять глубину его заливовъ и входовъ, для пользы будущихъ мореплавателей. Ему предписывалось ознакомиться съ естественными произведеніями земли, характеромъ населяющихъ ее различныхъ племенъ, съ ихъ общественными уставами и успѣхами просвѣщенія: подробные отчеты обо всемъ этомъ онъ долженъ былъ прислать домой, вмѣстѣ съ вещами, которыя пріобрѣтетъ торгомъ съ жителями. Наконецъ, онъ долженъ былъ приложить самое тщательное стараніе не упускать ничего, что можетъ клониться въ пользу служенія Богу и королю.
   Таково было общее содержаніе данныхъ Кортесу инструкціи и нельзя не допустить, что въ нихъ видна заботливость не только о торговыхъ выгодахъ, но и о пользѣ наукъ и человѣчества. Страннымъ можетъ показаться, если вспомнимъ неудовольствіе Веласкеса на Грихальву за упущеніе колонизаціи открытыхъ странъ, что здѣсь не было дано на этотъ счетъ никакихъ наставленіи. Но губернаторъ не получилъ еще изъ Испаніи позволенія уполномочивать этимъ правомъ своихъ агентовъ: разрѣшеніе монаховъ св. Іеронима на Испаньйолѣ касалось только права торговать съ туземцами; вмѣстѣ съ тѣмъ, коммиссія признала власть Кортеса какъ капитан-генерала экспедиціи.
   

III.
Подозр
ѣнія Веласкеса.-- Кортесъ вступаетъ подъ паруса.-- Снабженіе флота.-- Самъ онъ и его характеръ.-- Гавана -- мѣсто свиданія.-- Сила экспедиціи.
1519.

   Важность, которую пріобрѣлъ Кортесъ своимъ новымъ положеніемъ, а, можетъ-быть, и нѣсколько болѣе величавые пріемы его, начали тревожить мнительное и склонное къ подозрѣнію воображеніе Веласкеса; онъ сталъ опасаться, что агентъ его, освободившись однажды изъ-подъ надзора, вздумаетъ отбросить всякую зависимость отъ своего прежняго начальника. Пустой случай усилилъ безпокойства губернатора: шутъ его, полу-дуракъ, полу-острякъ, тогдашняя необходимая принадлежность хозяйства всѣхъ важныхъ людей, закричалъ однажды утромъ своему господину, когда тотъ шелъ вмѣстѣ съ Кортесомъ къ гавани: "Берегись, хозяинъ Веласкесъ, не то намъ съ тобою прійдется охотиться за этимъ капитаномъ!" -- Слышите, что говоритъ этотъ плутъ? воскликнулъ губернаторъ своему спутнику. "Не смотрите на него", возразилъ Кортесъ, "онъ дерзкій озорникъ и его стоитъ хорошенько высѣчь". Слова эти засѣли, однако, глубоко въ умѣ Веласкеса, какъ обыкновенно бываетъ съ мѣткими шутками.
   Около его превосходительства были, разумѣется, люди, которые не замедлили раздуть тлѣвшую въ немъ недовѣрчивость въ пожирающее пламя. Эти достойные господа, въ томъ числѣ и нѣкоторые родственники Веласкеса, чувствуя себя униженными внезапнымъ возвышеніемъ Кортеса, напомнили губернатору о недавней ссоръ и о невѣроятности, чтобъ подобнаго рода обиды могли когда-нибудь забыться. Такими внушеніями и ловкимъ перетолковываніемъ поступковъ Кортеса, они разгорячили Веласкеса до того, что онъ рѣшился ввѣрить начальство надъ экспедиціею другому.
   Онъ сообщилъ это намѣреніе вѣрнымъ совѣтникамъ своимъ, Ларесу и Дуэро, а они немедленно пересказали его Кортесу, хотя, говоритъ Лас-Казасъ, "человѣку и въ-половину меньше проницательному, обстоятельство это было бы яснѣе дня по одной только перемѣнѣ обращенія съ нимъ губернатора". Чиновники эти совѣтовали своему союзнику торопиться сколько возможно, если онъ хочетъ удержать начальство въ своихъ рукахъ, и приготовить флотъ со всею поспѣшностью къ выходу въ море. Кортесъ показалъ въ этомъ случаѣ ту же быструю рѣшимость, которая въ послѣдствіи столько разъ выручала его изъ бѣды.
   Ни люди, ни суда его не были еще готовы; запасы были въ весьма-недостаточномъ количествѣ: -- и но смотря на все это, онъ рѣшился сняться съ якоря въ ту же ночь. Онъ обошелъ своихъ сподвижниковъ, сообщилъ имъ свое намѣреніе, вѣроятно, и причину его, и въ полночь, когда весь городъ спалъ крѣпкимъ сномъ, всѣ потихоньку перебрались на суда, маленькая эскадра подняла якорь и спустилась по теченію къ выходу изъ залива. Прежде всего, однако, Кортесъ зашелъ къ купцу, который снабжалъ городъ мясомъ, и забралъ у него весь запасъ, какой только нашелся; купецъ жаловался, что жители должны будутъ завтра голодать, но Кортесъ оставилъ ему въ уплату дорогую массивную золотую цѣпь, которую обыкновенно носилъ на шеѣ, и ушелъ.
   Велико было изумленіе добрыхъ гражданъ Сан-Яго, когда они увидѣли на разсвѣтѣ, что флотъ, такъ дурно приготовленный къ походу, какъ всѣмъ имъ было извѣстно, направляется въ море. Вѣсть эта но замедлила достигнуть до слуха губернатора, который вскочилъ съ постели, одѣлся наскоро, сѣлъ на копя и поскакалъ вдоль набережной со своею свитой. Лишь-только Кортесъ разсмотрѣлъ эту кавалькаду, онъ сѣлъ на вооруженную шлюбку и подъѣхалъ къ берегу на разстояніе звука голоса.-- "Вотъ, какъ вы отъ меня уходите!" закричалъ ему Веласкесъ: "нечего сказать, учтивая манера прощаться!" -- "Извините", отвѣчалъ Кортесъ: "время не терпитъ, и есть вещи, которыя должно дѣлать прежде, чѣмъ о нихъ можно даже подумать. Ваше превосходительство имѣете какія-нибудь приказанія?" Но огорченное превосходительство не имѣло для него никакихъ приказаній; Кортесъ, сдѣлавъ ему вѣжливый прощальный знакъ рукою, возвратился на свое судно, и маленькій флотъ вступилъ подъ паруса, направясь къ порту Маника, находившемуся въ пятнадцати лигахъ оттуда (18-го ноября 1518). Веласкесъ поѣхалъ домой съ полнымъ убѣжденіемъ, ч что сдѣлалъ двѣ непростительныя ошибки: первую, назначивъ Кортеса начальникомъ экспедиціи, и вторую, покусившись лишить его этого начальства. Если правда, что, довѣрившись кому-нибудь въ-половину, не должно надвиться на его дружбу, то еще справедливѣе, что, отнявъ эту полудовѣренность, можно быть вполнѣ убѣжденнымъ въ пріобрѣтеніи себѣ врага.
   Скрытный уходъ Кортеса навлекъ на себя строгія осужденія нѣкоторыхъ писателей, и въ особенности Лае Казаса. Многое, однако, можно сказать въ оправданіе такого поступка: Кортесъ былъ назначенъ начальникомъ экспедиціи по собственному добровольному выбору губернатора и утвержденъ въ этомъ званіи высшими властями Испаньйолы; онъ употребилъ на это предпріятіе все свое имущество и кромѣ того вошелъ въ неоплатные долги: теперь его хотятъ лишить начальствованія, безъ всякаго даже благовиднаго предлога къ этому. Такое событіе было бы для него неминуемою гибелью, не говоря уже о друзьяхъ его, у которыхъ онъ занялъ такъ много денегъ, и сподвижникахъ, положившихъ на это предпріятіе все, что у нихъ было, въ убѣжденіи, что экспедиціею будетъ начальствовать онъ. Немного найдется людей, которые бы въ такихъ обстоятельствахъ смиренно согласились пожертвовать всѣми своими надеждами пустому и самовластному капризу. Больше всего можно было ожидать отъ Кортеса, что онъ сочтетъ себя обязаннымъ позаботиться о выгодахъ своего начальника при исполненіи этого предпріятія: послѣдствія покажутъ, до какой степени Кортесъ чувствовалъ силу такого обязательства.
   Изъ порта Макака, гдѣ Кортесъ забралъ столько запасовъ, сколько могъ найдти на королевскихъ фермахъ, -- что назвалъ "займомъ у короля", -- пошелъ онъ въ Тринидадъ, болѣе значительный городъ на южномъ берегу Кубы. Тутъ онъ вышелъ на берегъ, распустилъ знамя передъ своею главною квартирой и объявилъ прокламацію, которою приглашалъ жителей присоединиться къ экспедиціи, обѣщая имъ въ-послѣдствіи богатыя вознагражденія, Волонтеры являлись къ нему ежедневно, и въ числѣ ихъ больше ста человѣкъ изъ спутниковъ Грихальвы, которые только-что воротились изъ своего путешествія и охотно готовы были продолжать открытія подъ начальствомъ предпріимчиваго вождя. Слава Кортеса привлекла къ нему также многихъ гидальговъ хорошихъ фамилій, пользовавшихся въ колоніяхъ большимъ уваженіемъ; нѣкоторые изъ нихъ были вмѣстѣ съ Грихальвой въ открытыхъ имъ мѣстахъ и принесли съ собою много полезныхъ для настоящей экспедиціи свѣдѣній. Въ числѣ этихъ дворянъ можно упомянуть о Педро де-Альварадо и его братьяхъ, Кристовалѣ де-Олидѣ, Алонзо де-Авила, Хуанѣ Веласкесѣ де-Леонъ, близкомъ родственникѣ губернатора, Алонзо Гернандасѣ де-Пуэрто-Карреро и Гонзало де-Сандовалѣ,-- всѣ они играли весьма-важную роль при завоеваніи. Присутствіе ихъ въ войскѣ Кортеса было особенно важно потому, что придавало предпріятію наружную значительность; по этому, когда они вступили въ качествѣ сподвижниковъ въ маленькій лагерь искателей приключеній, тѣ привѣтствовали ихъ музыкой и радостными залпами артиллеріи.
   Кортесъ, между-тѣмъ, дѣятельно закупалъ военные снаряды и провизію. Узнавъ, что купеческое судно, нагруженное хлѣбомъ и другими припасами для рудниковъ, показалось недалеко отъ берега, онъ послалъ одну изъ каравеллъ захватить его и привести въ портъ. Заплативъ хозяину росписками за грузъ и судно, онъ даже убѣдилъ этого человѣка, котораго имя было Седеньйо, и который былъ богатъ, присоединиться къ экспедиціи. Онъ отправилъ также одного изъ своихъ офицеровъ, Діэго де-Ордаса, искать другаго судна, о которомъ до него дошли слухи, съ приказаніемъ захватить его, какъ и первое, и присоединиться къ флоту у мыса Сан-Антоніо, на западномъ берегу острова. Этомъ онъ достигъ еще и другой цѣли -- избавился отъ Ордаса, который принадлежалъ къ числу домашнихъ губернатора и былъ непріятнымъ шпіономъ дѣйствій экспедиціи.
   Пока Коргёсъ былъ занять такимъ-образомъ, начальникъ Тринидада получилъ отъ Веласкеса письма, которыя приказывали ему схватить и задержать Кортеса, какъ отрѣшеннаго отъ командованія флотомъ, начальство надъ которымъ уже поручено другому. Чиновникъ этотъ сообщилъ свои инструкціи главнымъ лицамъ экспедиціи, которыя посовѣтовали ему удержаться отъ исполненія ихъ, такъ-какъ это поведетъ неминуемо къ возмущенію между солдатами и можетъ кончиться тѣмъ, что они сожгутъ весь городъ до тла. Вердуго счелъ благоразумнымъ послѣдовать этому совѣту.
   Кортесъ, желая усилить свое войско новыми подкрѣпленіями, послалъ Альварадо сухимъ путемъ въ Гавану съ небольшимъ отрядомъ, а самъ пошелъ къ западной оконечности острова съ эскадрою, чтобъ тамъ соединиться съ нимъ. Въ этомъ портѣ онъ снова развернулъ свое знамя и провозгласилъ ту же прокламацію, что и въ Тринидадѣ. Онъ велѣлъ свезти на берегъ всѣ пушки, луки и легкое оружіе, чтобъ осмотрѣть все это и привести въ должный порядокъ. Такъ-какъ по сосѣдству было собрано большое количество хлопчатой бумаги, онъ велѣлъ подстегать ею куртки своихъ солдатъ, чтобъ ихъ не могли пробивать стрѣлы Индійцевъ, отъ которыхъ Испанцы много страдали въ экспедиціяхъ Кордовы и Грихальвы. Кортесъ раздѣлилъ людей своихъ на одиннадцать ротъ, которыя отдалъ подъ начальство опытныхъ воиновъ. Хотя многіе изъ сопутствовавшихъ ему гидальговъ были личными друзьями и даже близкими родственниками Веласкеса, онъ оказывалъ всѣмъ имъ одинакую и самую полную довѣренность.
   Главное знамя его было черное бархатное, расшитое золотомъ, съ краснымъ крестомъ, окруженнымъ бѣлыми и голубыми лучами и съ латинскою надписью внизу: "Друзья, послѣдуемъ за крестомъ -- вѣра въ это знаменіе доставитъ намъ побѣду!" Теперь онъ сталъ допускать больше роскоши въ своей одеждѣ и образѣ жизни, увеличилъ число слугъ и сталъ держать себя съ важностью, приличною человѣку, занимающему высокое мѣсто. Такой парадный родъ жизни онъ поддерживалъ до конца жизни.
   Кортесу было въ то время тридцать три или тридцать четыре года. Ростомъ онъ былъ выше средняго; лицомъ блѣденъ; большіе черные глаза придавали наружности его степенность, которой трудно было ожидать отъ человѣка его веселаго характера. Онъ былъ сухощавъ до поздней поры жизни; но грудь у него была высока, плечи широки, члены мускулисты и стройны. Станъ его представлялъ соединеніе ловкости съ силою, отъ-чего онъ былъ отличнымъ наѣздникомъ, мастерски владѣлъ оружіемъ и отличался во всѣхъ рыцарскихъ гимнастическихъ упражненіяхъ. Въ пищѣ онъ былъ умѣренъ и мало заботился о своемъ столь; пилъ мало, и казался совершенно-равнодушнымъ къ трудамъ и лишеніямъ. Въ одеждѣ онъ не пренебрегалъ впечатлѣніемъ, производимымъ наружностью, и старался выказать свою стройность; костюмъ его не бросался въ глаза, не отличался блескомъ и пестротою, по былъ богатъ. Онъ носилъ мало украшеніи, всегда одни и тѣ же, но всегда драгоцѣнныя. Обращеніе его, открытое и воинственное, скрывало самый холодный и разсчетливый умъ. Къ самому веселому расположенію духа у него примѣшивалось всегда выраженіе непоколебимой рѣшимости, которое заставляло всѣхъ, кто къ нему приближался, чувствовать, что они должны повиноваться, и которое внушало нѣчто въ родъ страха самымъ близкимъ и преданнымъ изъ его сподвижниковъ. Такое совокупленіе качествъ, въ которомъ увлеченіе умѣрялось почтеніемъ передъ нравственною властью, должно было лучше всего дѣйствовать на преданность суровыхъ и неугомонныхъ искателей приключеній, среди которыхъ бросила его судьба.
   Характеръ Кортеса, повидимому, измѣнился съ перемѣною обстоятельствъ, или, лучше сказать, новое положеніе, въ которое онъ былъ поставленъ, вызвало наружу качества, уснувшія въ его груди. Есть твердыя натуры, которыя требуютъ разгара сильной дѣятельности, чтобъ развернуться во всей своей энергіи: есть растенія, которыя достигаютъ полнаго возраста и даютъ плоды только въ пламенной атмосферѣ тропиковъ, оставаясь нечувствительными передъ кроткимъ вліяніемъ умѣреннаго климата.-- Таковъ портретъ, по описанію современниковъ, этого замѣчательнаго человѣка, котораго провидѣніе избрало орудіемъ сѣять грозу и ужасъ между варварскими монархами западнаго міра, и -- низвергнуть царства ихъ во прахъ.
   Прежде, чѣмъ кончились всѣ приготовленія къ экспедиціи въ Гаванѣ, правитель ея, дои-Псдро Барба, получилъ отъ Веласкеса приказаніе схватить Кортеса и задержать его флотъ; другое письмо, изъ того же источника, было вручено самому Кортесу, и убѣждало его отложить дальнѣйшее путешествіе до личнаго свиданія съ губернаторомъ, который очень желаетъ переговорить съ нимъ. "Никогда еще", восклицаетъ Лас-Казасъ: -- "не видалъ я такого жалкаго недоразумѣнія, какъ въ этомъ письмѣ Діего Веласкеса:-- "онъ воображалъ, что человѣкъ, который такъ недавно нанесъ ему самую смертельную обиду, станетъ откладывать уходъ свой по его просьбѣ!" Дѣйствительно, письмо Веласкеса походило на желаніе остановить полетъ стрѣлы, уже пущенной изъ лука.
   Капитанъ-генералъ, въ-продолженіе краткаго пребыванія своего въ Гаванѣ, пріобрѣлъ себѣ вполнѣ доброжелательство Барбы. Если бъ этотъ сановникъ даже чувствовалъ наклонность исполнить волю губернатора, то у него не стало бы на это силы, имѣя противъ себя цѣлое войско рѣшительныхъ авантюристовъ, раздраженныхъ такимъ малодушнымъ преслѣдованіемъ своего начальника. "Всѣ они, офицеры и солдаты," говоритъ правдивый лѣтописецъ, участвовавшій въ экспедиціи: "охотно готовы были положить за него свою жизнь". А потому Барба удовольствовался объясненіемъ Веласкесу невозможности такой попытки, увѣряя, вмѣстѣ съ тѣмъ, что самъ онъ вполнѣ убѣжденъ въ вѣрности Кортеса; а тотъ присовокупилъ, со своей стороны, "въ пріятныхъ выраженіяхъ, которыя зналъ употреблять гдѣ нужно", чтобъ его превосходительство положился на его преданность и былъ увѣренъ, что завтра утромъ, съ помощію Божіею, онъ снимется съ якоря.
   Дѣйствительно, 10 февраля 1519 года, маленькая эскадра вступила подъ паруса и направилась къ мысу Сан-Антоніо, назначенному для свиданія. Когда всѣ собрались, оказалось, что судовъ было одиннадцать: то, на которомъ находился самъ Кортесъ, во сто тоннъ, три другихъ отъ семидесяти до восьмидесяти тоннъ каждое, а остальныя -- каравеллы и безпалубныя бригантины. Главнымъ лоцманомъ былъ назначенъ Антоніо де-Аламиносъ, ветеранъ-морякъ, ходившій лоцманомъ у Колумба въ послѣднемъ его путешествіи, и сопровождавшій Кордову и Грихальву въ экспедиціяхъ на Юкатанъ.
   Приставъ къ мысу и сдѣлавъ смотръ своему войску, Кортесъ увидѣлъ, что оно состоитъ изо ста десяти моряковъ, пятисотъ пятидесяти трехъ солдатъ, включая тридцать два самопальщика и тринадцать пищальниковъ, кромѣ двухсотъ Индійцевъ, съ острова и нѣсколькихъ туземныхъ женщинъ для, черныхъ работъ. У него было десять большихъ пушекъ, четыре легкія орудія, называвшіяся фальконетами, и хорошій запасъ пороха и снарядовъ. Кромѣ-того, Кортесъ имѣлъ шестнадцать лошадей, добытыхъ очень-нелегко: перевозъ ихъ черезъ океанъ на легкихъ судахъ былъ такъ затруднителенъ, что животныя эти стоили на островахъ неимовѣрно-дорого и были тамъ чрезвычайно-рѣдки. Но Кортесъ понималъ всю важность кавалеріи, какъ бы малочисленна она ни была, зналъ пользу ея въ открытомъ полѣ, и страхъ, которымъ она поражаетъ дикарей. Съ такими жалкими средствами предпринялъ онъ завоеваніе, отъ котораго отказалась бы даже его твердая душа, еслибъ онъ могъ предвидѣть хоть половину трудностей, ожидавшихъ его впереди!
   Предъ отправленіемъ въ дальнѣйшій походъ, онъ обратился къ своимъ воинамъ съ краткою, по одушевленною рѣчью. Онъ объявилъ имъ, что они начинаютъ благородное предпріятіе, которое прославитъ имена ихъ въ роды родовъ; что онъ ведетъ ихъ въ страны, гораздо-обширнѣе и богаче всѣхъ, когда-либо посѣщенныхъ Европейцами. "Я готовлю вамъ великолѣпную награду", продолжалъ ораторъ: -- "но ее можно пріобрѣсти только безпрестанными, упорными трудами. Великія дѣйствія совершались только великими усиліями, и слава никогда еще не была удѣломъ лѣнтяевъ. Если я работалъ неутомимо и положилъ на это предпріятіе все, что у меня было, то единственно изъ любви къ славѣ -- благороднѣйшей наградѣ человѣка. Но если кто-нибудь изъ васъ предпочитаетъ славѣ богатства, будьте мнѣ только вѣрны, и я сдѣлаю васъ обладателями сокровищъ, какія и во снѣ не грезились нашимъ соотечественникамъ! Васъ мало числомъ, но вы сильны духомъ; если онъ не поколеблется, будьте увѣрены, что Всевышній, никогда не покидавшій Испанцевъ въ бояхъ съ невѣрными, защититъ васъ, хотя бы васъ окружали тучи враговъ; ваше дѣло -- дѣло правое и вы идете сражаться подъ знаменемъ креста. Идемъ же впередъ съ бодростью и увѣренностью, и мы довершимъ со славою дѣло, начатое при такихъ благопріятныхъ предзнаменованіяхъ!"
   Суровое краснорѣчіе генерала, задѣвшее всѣ чувствительныя струны честолюбія, корысти и фанатизма, произвело неописанный восторгъ въ груди воинственныхъ слушателей. Они привѣтствовали его громкими восклицаніями и горѣли жаждою устремиться впередъ подъ начальствомъ вождя, который долженъ былъ вести ихъ не столько къ битвамъ и опасностямъ, сколько къ торжествамъ.
   Кортесъ съ удовольствіемъ увидѣлъ, что собственный его энтузіазмъ раздѣляется такъ единодушно всѣми сподвижниками. Отслужили торжественный молебенъ, по обычаю всѣхъ испанскихъ мореплавателей, отправлявшихся въ путешествія для открытій. Флотъ поручили непосредственному покровительству св. Петра, избраннаго патрона Кортеса. Онъ снялся съ якоря 18 февраля 1519 года и направилъ путь къ берегу Юкатана.
   

IV.
Переходъ въ Козумель.-- Обращеніе туземцевъ въ христіанство.-- Херонимо де-Агиларъ.-- Прибытіе войска въ Табаско.-- Битва съ туземцами.-- Введеніе христіанства.
1519.

   Суда получили приказаніе держаться другъ къ другу какъ-можно-ближе и слѣдовать движеніямъ la capitana, или адмиральскаго корабля, на кормѣ котораго ночью горѣлъ фонарь. Но погода, сначала благопріятная, перемѣнилась послѣ ихъ отплытія, и вскорѣ заревѣла одна изъ тѣхъ бурь, которыя въ это время года такъ обыкновенны въ Вест-Индіи. Суда раскидало на большое пространство, нѣкоторыя получили большія поврежденія и всѣ снесло гораздо южнѣе предположенной цѣли плаванія.
   Кортесъ, державшійся позади и помогавшій одному, особенно поврежденному судну, достигъ острова Козумёля послѣ всѣхъ. Приставъ къ берегу, онъ узналъ, что одинъ изъ его капитановъ, Педро де-Альварадо, успѣлъ уже въ-продолженіе кратковременнаго пребыванія своего на островѣ забраться въ храмы туземцевъ, обобрать попавшіяся ему тамъ немногія золотыя украшенія и напугать простодушныхъ жителей, которые, въ страхѣ отъ такихъ насильственныхъ поступковъ, убѣжали искать себѣ спасенія во внутрь острова. Кортесъ, разгнѣванный до крайности такимъ неблагоразумнымъ поведеніемъ, совершенно противоположнымъ его политикѣ, сдѣлалъ Альварадо строгій выговоръ передъ всѣмъ войскомъ; потомъ онъ вслѣдъ привести къ себѣ двухъ Индійцевъ, которыхъ подчиненный его захватилъ въ плѣнъ, и объяснилъ имъ миролюбивую цѣль своего прибытія. Послѣднее было сдѣлано черезъ переводчика Мельчорехо, урожденца Юкатана, вывезеннаго оттуда Грихальвою и научившагося кой-какъ по-испански во время пребыванія своего на Кубѣ. Кортесъ отпустилъ плѣнниковъ съ подарками и пригласилъ туземцевъ возвратиться въ свои жилища, не опасаясь никакихъ дальнѣйшихъ обидъ. человѣколюбивая политика эта удалась вполнѣ: успокоенные бѣглецы не замедлили возвратиться; начались дружественныя сношенія между ними и Испанцами; испанскія бездѣлушки и ножи пошли въ обмѣнъ на золотыя украшенія туземцевъ -- при чемъ каждая сторона была убѣждена (съ равномѣрною основательностью, сказалъ бы философъ), что перехитрила другую.
   Первою заботою Кортеса было собрать свѣдѣнія о злополучныхъ христіанахъ, которые, по слухамъ, все еще томились въ плѣну на сосѣднемъ материкѣ. Нѣкоторые изъ находившихся на островѣ тамошнихъ торговцевъ подтвердили эти извѣстія и придали имъ такую вѣроятность, что Кортесъ послалъ Діего дс-Ордаса съ двумя бригантинами къ противоположному берегу Юкатана, съ приказаніемъ пробыть тамъ восемь дней; съ нимъ были отправлены нѣсколько Индійцевъ, взявшихся доставить къ плѣнникамъ письмо, которое извѣщало ихъ о прибытіи соотечественниковъ въ Козу мель и вмѣстѣ съ тѣмъ о богатомъ выкупъ. Между-тѣмъ, генералъ рѣшился осмотрѣть островъ во всей подробности, съ цѣлью узнать его, а больше для того, чтобъ дать пищу безпокойнымъ умамъ своихъ сподвижниковъ.
   Островъ былъ бѣденъ и мало населенъ; но вездѣ видимы были признаки образованности выше той, какую Испанцамъ до-сихъ-поръ случалось встрѣчать на вест-индскихъ островахъ. Нѣкоторые изъ домовъ жителей были довольно велики и многіе выстроены изъ камня и извести. Испанцевъ особенно поражали храмы, съ башнями въ нѣсколько ярусовъ, сооруженными изъ тѣхъ же прочныхъ матеріаловъ.
   Во дворѣ одного изъ этихъ храмовъ, Кортесъ былъ изумленъ видомъ креста, сложеннаго также изъ камней и извести, вышиною около десяти пядей: то была эмблема бога дождя. Присутствіе креста на этомъ мѣстѣ внушило самыя несообразныя догадки не только безграмотнымъ солдатамъ шестнадцатаго столѣтія, но и въ-послѣдствіи европейскимъ ученымъ, ломавшимъ себѣ головы надъ вопросомъ, какія племена ввели въ тѣ мѣста священный символъ христіанства. Мы увидимъ, основательно ли они дѣлали свои заключенія; а между-тѣмъ, нельзя не считать любопытнымъ фактомъ того обстоятельства, что крестъ былъ предметомъ религіознаго почитанія во многихъ странахъ стараго и новаго свѣта, въ которыя никогда не проникала благодать христіанской вѣры.
   Кортесъ рѣшился употребить всѣ усилія, чтобъ отвлечь туземцевъ отъ ихъ грубаго язычества и замѣнить его истинною вѣрою. Для достиженія этой цѣли, онъ былъ готовъ прибѣгнуть къ силѣ, еслибъ не подѣйствовали болѣе кроткія мѣры. Нѣтъ предмета, о которомъ бы испанское правительство заботилось столько, какъ объ обращеніи Индійцевъ: оно было постояннымъ пунктомъ въ его инструкціяхъ и давало видъ крестовыхъ походовъ всѣмъ военнымъ экспедиціямъ, отправлявшимся въ западное полушаріе. Каждый caballero, принимавшій въ нихъ участіе, вполнѣ раздѣлялъ эти рыцарскія и благочестивыя чувства. Никто не сомнѣвался въ благодатной дѣйствительности этихъ обращеній, какъ бы они круто ни происходили и какими бы средствами до нихъ ни достигали. Когда убѣжденія краснорѣчія оказывались слишкомъ-слабыми, мечъ считался самымъ лучшимъ аргументомъ. Если сѣмя мухаммеданства, посѣяннаго рукою насилія, не пропало, а разрослось такъ далеко и обильно, то какихъ же плодовъ нельзя было ожидать отъ распространенія, во что бы ни стало, единой и истинной вѣры! Испанскій воинъ чувствовалъ въ себѣ высокое призваніе поборника святаго креста. Какъ бы несправедливыми и беззаконными ни казались вамъ эти войны, но для него онѣ были священными бранями, ибо онъ поднималъ оружіе на невѣрныхъ. Не заботиться о душѣ своего ослѣпленнаго мракомъ непріятеля -- значило подвергать гибели свою собственную духовную жизнь. Обращеніе на путь истины одной души должно было загладить множество грѣховъ. Они заботились не о нравственности прозелитовъ, но о вѣрѣ ихъ, которую понимали въ самомъ ограниченномъ смыслѣ. Кто уперъ христіаниномъ, какъ бы безнравственно онъ ни жилъ, умиралъ въ Господѣ. Таково было религіозное убѣжденіе кастильскаго рыцаря тѣхъ временъ -- убѣжденіе, которымъ его пропитывали проповѣди въ церквахъ, поученія въ отечественныхъ монастыряхъ и училищахъ, монахи и миссіонеры за границею.
   Никто не увлекался эгими понятіями съ большимъ жаромъ, какъ самъ Гернанъ Кортесъ. Онъ былъ истиннымъ зеркаломъ своего вѣка и отражалъ въ себѣ всѣ его разнообразныя особенности, созерцательную набожность и практическую необузданность, но съ энергіею, свойственною ему одному. Его приводили въ священное негодованіе языческіе обряды жителей Козумеля, хотя, по-видимому, жертвенники ихъ идоловъ не обагрялись человѣческою кровью. Кортесъ старался убѣдить ихъ отказаться отъ идолопоклонства и принять вѣру истинную, въ чемъ ему содѣйствовали съ величайшимъ усердіемъ лиценціатъ Хуанъ Діасъ и отецъ Бартоломе де-Ольмедо, духовныя особы, сопровождавшія экспедицію; послѣдній представлялъ собою рѣдкій примѣръ -- рѣдкій во всѣ времена -- соединенія пламенной ревности съ милосердіемъ: поступки его доказывали вполнѣ благодатную истину его поученій. Онъ оставался при войскѣ въ-продолженіе всего завоеванія и часто останавливалъ своимъ кроткимъ и человѣколюбивымъ посредничествомъ жестокости побѣдителей и не разъ спасалъ отъ ихъ меча злополучныхъ туземцевъ.
   Оба эти миссіонера старались долго, но безуспѣшно, убѣдить жителей Козумеля отказаться отъ своего нечестія, и дозволить разрушить идолы, въ которыхъ христіане узнавали подобія сатаны. Простодушные Индійцы, исполненные негодованія отъ такихъ святотатственныхъ предложеній, восклицали въ отвѣтъ, что это боги, которые ниспосылаютъ имъ солнечный свѣтъ и бури, и которые накажутъ громомъ небеснымъ тѣхъ, кто осмѣлится поднять на нихъ дерзновенную руку.
   Кортесъ былъ, по-видимому, вообще не очень склоненъ къ полемикѣ; какъ бы то ни было, только въ этомъ случаѣ онъ предпочелъ словеснымъ доказательствамъ дѣйствіе, какъ средство, которое лучше всего убѣдитъ Индійцевъ въ безсиліи ихъ боговъ. Въ-слѣдствіе чего онъ приказалъ безъ дальнихъ околичностей свалить идоловъ съ крыльца главнаго храма, не обращай вниманія на стоны и плачь жителей; потомъ, на мѣстѣ ихъ, воздвигъ наскоро алтарь, надъ которымъ поставилъ образъ св. Дѣвы и божественнаго Младенца, а отецъ Ольмедо совершилъ вмѣстѣ съ своимъ преподобнымъ сотоварищемъ торжественное богослуженіе, въ первый разъ внутри стѣнъ храма Новой-Исцавіи. Терпѣливые проповѣдники слова Божія попытались еще разъ озарить умы слѣпотствующихъ островитянъ свѣтомъ истины и вразумить имъ таинства католической вѣры. Хотя отвлеченныя поученія ихъ передавались весьма сомнительно переводчикомъ, который не понималъ ихъ и самъ, однако они, наконецъ, восторжествовали: слушатели, напуганные, можетъ-быть, грознымъ видомъ пришельцевъ, а можетъ-быть и убѣжденные въ безсиліи боговъ, которые не могли защитить своихъ собственныхъ храмовъ, согласились принять христіанство.
   Пока Кортесъ заботился такимъ-образомъ о торжествѣ креста, получилъ онъ донесеніе, что Ордасъ возвратился изъ Юкатана безъ всякихъ извѣстій о плѣнныхъ Испанцахъ. Какъ сильно это ни огорчало его, однако онъ рѣшился не откладывать долѣе отплытія изъ Козумеля. Флотъ былъ хорошо снабженъ провизіей", доставленною дружелюбными жителями, и Кортесъ, посадивъ на суда войско, оставилъ эти гостепріимные берега въ началѣ марта. Эскадра не успѣла еще отойдти на большое разстояніе, какъ открывшаяся у одного изъ судовъ течь принудила ее воротиться въ прежній портъ; задержка эта сопровождалась важными послѣдствіями, въ которыхъ какой-то современный писатель видитъ "великую тайну и чудо".
   Вскорѣ послѣ прихода въ портъ, Испанцы увидѣли челнокъ съ нѣсколькими Индійцами, направлявшійся къ острову отъ сосѣднихъ береговъ Юкатана. Достигнувъ Козумеля, одинъ изъ нихъ спросилъ ломанымъ испанскимъ языкомъ, "между христіанами ли онъ?" Получивъ утвердительный отвѣтъ, онъ бросился на кольни и вознесъ теплыя мольбы небесамъ за свое избавленіе. Онъ былъ однимъ изъ несчастныхъ плѣнниковъ, которыхъ судьба такъ сильно интересовала Кортеса; имя его было Херонимо де-Агиларъ; онъ родился въ Эсихь, въ Старой-Испаніи, воспитывался для духовнаго званія, а потомъ поселился въ числѣ другихъ колонистовъ въ Даріенѣ, и на пути оттуда въ Испань: йолу, восемь лѣтъ тому назадъ, претерпѣлъ крушеніе у береговъ Юкатана. Агиларъ спасся на шлюпкѣ съ нѣсколькими товарищами, изъ которыхъ нѣкоторые умерли отъ голода и болѣзней, не добравшись еще до берега; а остальные, кромѣ его, были принесены въ жертву людоѣдами-жителями полуострова, до котораго они достигли съ радостью послѣ столькихъ страданій. Самъ онъ избавился отъ этой участи, убѣжавъ во внутрь страны, гдѣ попалъ въ руки могущественнаго кацика, который хотя пощадилъ его жизнь, но сначала обращался съ нимъ весьма-сурово. Терпѣливость плѣнника и странное его смиреніе тронули наконецъ кацика, который сталъ уговаривать Агилара, чтобъ онъ выбралъ себѣ жену изъ его народа и поселился съ ними; но тотъ, помня свои духовные обѣты, отказывался съ непреклоннымъ упорствомъ. Такое постоянство возбудило недовѣрчивость кацика, и онъ вздумалъ испытать добродѣтель плѣнника разными искушеніями; но и это не имѣло успѣха. Воздержаніе -- добродѣтель слишкомъ-рѣдкая и трудная, возбуждающая удивленіе дикарей, а потому кацикъ довѣрилъ Агилару свое хозяйство и присмотръ за своими многочисленными женами: плѣнникъ былъ столько же разсудителенъ, сколько цѣломудръ; совѣты его оказались весьма благоразумными, и съ нимъ стали совѣщаться во всѣхъ важныхъ дѣлахъ. Короче, Агиларъ сдѣлался у Индійцевъ великимъ человѣкомъ.
   Вотъ почему кацикъ пронялъ съ большимъ огорченіемъ предложеніе пришедшихъ Испанцевъ о выдачѣ Агилара; его могли склонить только великолѣпныя сокровища присланныхъ для выкупа стеклянныхъ бусъ, стеклянныхъ бубенчиковъ и тому подобныхъ драгоцѣнностей; онъ задерживалъ, однако, Агилара безпрестанными отлагательствами, и наконецъ, когда тотъ достигъ прибережья, бригантины Ордаса уже ушли, повинуясь своимъ инструкціямъ, такъ-что ему врядъ ли бы пришлось увидѣться съ земляками, еслибъ неожиданный случаи не заставилъ эскадру воротиться въ Козумель.
   Представъ предъ Кортесомъ, бѣднякъ привѣтствовалъ его по обычаю Индійцевъ, коснувшись земли рукою и потомъ приложивъ ее къ головѣ. Главнокомандующій поднялъ его, обнялъ очень-ласково и накинулъ на него свой плащъ, такъ-какъ Агиларъ былъ почти неодѣтъ. Долго не могъ онъ отстать отъ привычекъ свободной жизни лѣсовъ, и пріучить себя къ искусственнымъ потребностямъ европейскаго костюма и просвѣщенія. Продолжительное пребываніе Агилара въ тѣхъ странахъ освоило его съ майанскими нарѣчіями Юкатана, и когда онъ мало-по-малу сдѣлался снова Испанцемъ, то сталъ существенно полезенъ экспедиціи въ качествѣ переводчика. Кортесъ понялъ эту выгоду съ самаго начала, но не могъ оцѣнить всей пользы, которую пріобрѣлъ въ-послѣдствіи отъ его присутствія въ войскѣ.
   Когда исправленія судовъ кончились, испанскій начальникъ простился еще разъ съ радушными жителями Козумеля и вступилъ подъ паруса 4 марта. Держась какъ-можно-ближе къ берегу Юкатана, онъ обогнулъ мысъ Каточе (Catoche) и пронесся съ попутнымъ вѣтромъ вдоль широкаго залива Кампичи, поросшаго превосходными красильными растеніями, которыя въ-послѣдствіи сдѣлались такимъ важнымъ предметомъ тамошней торговли. Кортесъ миновалъ Потончалъ, гдѣ Кордова испыталъ непріязненный пріемъ туземцевъ, и вскорѣ достигъ устья Rio de Tabasco или Rio Grijalva, гдѣ этотъ мореплаватель производилъ такой выгодный торгъ. Помня главный предметъ своего путешествія -- посѣщеніе земель Ацтековъ -- онъ желалъ, однако, ознакомиться съ мѣстными способами этой страны и рѣшился подняться вверхъ по рѣкѣ къ расположенному на берегахъ ея большому городу.
   Вода была такъ мелка, отъ наносныхъ песковъ въ устьѣ рѣки, что Кортесъ нашелся, вынужденнымъ оставить эскадру на якорь у входа и пуститься по рѣкъ на шлюпкахъ, взявъ съ собою только часть людей. Берега были покрыты густою чащей мангровыхъ деревьевъ; выходившіе изъ воды и переплетшіеся между собою корни ихъ составляли непроницаемую сѣть, за которою являлись темныя фигуры жителей, слѣдившихъ за пришельцами съ угрожающими взглядами и жестами. Кортесъ, удивленный такими враждебными признаками, совершенно противными его ожиданіямъ, продолжалъ осторожно подниматься противъ теченія. Достигнувъ открытаго мѣста, на которомъ собралась многочисленная толпа туземцевъ, онъ спросилъ черезъ переводчика позволенія пристать, объясняя въ то же время свои дружелюбныя намѣренія. Но Индійцы, размахивая оружіемъ, отвѣчали ему только знаками гнѣва и угрозы. Кортесъ, огорченный такимъ пріемомъ, счелъ за лучшее не спѣшить и удалился на ночь къ одному сосѣднему острову, на который высадилъ свое войско, намѣреваясь выйдти на материкъ въ слѣдующее утро.
   Когда разсвѣло, Испанцы увидѣли, что на берегу собралось гораздо больше Индійцевъ, чѣмъ наканунѣ, и что челноки ихъ, рыскавшіе вдоль берега, были наполнены вооруженными воинами. Кортесъ сталъ готовиться къ атакѣ. Онъ высадилъ сначала Алонзо де-Авилу съ отрядомъ изъ ста человѣкъ на мысокъ нѣсколько ниже острова, откуда, какъ ему было извѣстно, шла дорога, но расчищенной пальмовой рощѣ, къ городу Табаско. Онъ приказалъ ему идти прямо туда, а самъ съ остальными людьми рѣшился атаковать непріятеля съ Фронта.
   Посадивъ на шлюпки всѣхъ оставшихся при немъ Испанцевъ, онъ переправился черезъ рѣку въ виду несметнаго множества Индійцевъ. Передъ началомъ военныхъ дѣйствій, "желая поступать по справедливости и по инструкціямъ королевскаго совѣта", онъ велѣлъ переводчику провозгласить прокламацію: "что требуетъ только свободнаго пропуска своимъ людямъ, для возобновленія дружескихъ связей, существовавшихъ прежде между его соотечественниками и туземцами. Онъ увѣрялъ ихъ, что если они доведутъ его до кровопролитія, то весь грѣхъ падетъ на нихъ; что всякое сопротивленіе будетъ безполезно, такъ-какъ онъ рѣшился во что бы то ни стало расположиться на ночь въ городѣ Табаско. На прокламацію эту, провозглашенную громко и записанную должнымъ образомъ нотаріусомъ экспедиціи, Индійцы, понявшіе, можетъ-быть, одно слово изъ десяти, отвѣтствовали военнымъ крикомъ и тучею стрѣлъ.
   Кортесъ, исполнивъ всѣ требованія королевскаго совѣта и сваливъ съ себя всю отвѣтственность, повелъ свои шлюпки прямо на челнока Индійцевъ. Они яростно схватились другъ съ другомъ и вскорѣ обѣ стороны были выше пояса въ водѣ. Борьба была непродолжительна, но отчаянна; Европейцы одержали верхъ и отбросили непріятеля до краевъ берега. Здѣсь, однако, индійскіе воины были усилены новымъ подкрѣпленіемъ и вновь, осыпали Испанцевъ градомъ стрѣлъ, копій и пылающихъ головней. Скатъ береговъ рѣки былъ мягокъ и скользокъ, почему солдаты отстаивались на немъ съ трудомъ. Кортесъ потерялъ въ тинѣ башмакъ, но продолжалъ сражаться босой, подвергаясь большой опасности, тѣмъ болѣе, что Индіицы, узнавшіе въ немъ предводителя, кричали другъ другу: "Бей вождя!"
   Наконецъ Испанцы выбрались на берегъ, выстроились на-скоро и открыли меткую стрѣльбу изъ пищалей и самопаловъ. Непріятель, пораженный громомъ и племенемъ огнестрѣльнаго оружія, о которомъ не имѣлъ понятія, отшатнулся назадъ и отступилъ за устроенный поперегъ дороги завалъ; по Испанцы по дали ему опомниться: они стремительно бросились впередъ, овладѣли заваломъ и погнали передъ собою Индійцевъ до самаго города, гдѣ непріятель снова нашелъ себѣ защиту за палисадами.
   Въ это время, явился съ противоположной стороны Авила. Атакованные имъ неожиданно непріятели перестали обороняться и оставили христіанамъ городъ, изъ котораго вывели еще прежде свои семейства и увезли все имущество. Кой-какіе запасы провизіи достались въ руки побѣдителей, но мало золота -- "обстоятельство", говоритъ Лас-Казасъ, "которое не доставило имъ особеннаго удовольствія". Городъ былъ, по-видимому, очень-многолюденъ; большая часть домовъ была изъ глины, по лучшіе изъ камня и извести, -- еще доказательство, что здѣшніе жители были столько же выше островитянъ въ образованности, сколько и въ воинскихъ доблестяхъ, о которыхъ Свидѣтельствовало упорное сопротивленіе.
   Занявъ такимъ-образомъ городъ, Кортесъ принялъ его во владѣніе кастильской короны по установленной формѣ. Онъ сдѣлалъ мечомъ три зарубки на большомъ деревѣ ceiba, посреди площади, и провозгласилъ громко, что беретъ во владѣніе городъ во имя я въ пользу католическихъ государей, и будетъ отстаивать его мечомъ и щитомъ противъ всякаго, кто дерзнетъ оспаривать это право. То же самое объявили съ гордостью его сподвижники и все это было записано и засвидѣтельствовано нотаріусомъ. Такова была обычная, простая, во рыцарская форма, которою испанскіе Caballeros объявляли права своихъ государей на завоеванныя земли новаго свѣта. Безъ-сомнѣнія, этого было достаточно для устраненія притязаній другихъ европейскихъ государей.
   Генералъ расположился на ночь во дворъ главнаго храма, разставилъ вездѣ часовыхъ и принялъ всѣ предосторожности противъ внезапнаго нападенія, котораго могъ ожидать не безъ основательности. Подозрительная тишина царствовала въ городѣ и по сосѣдству; Кортесу донесли, что переводчикъ Мельчорёхо убѣжалъ, повѣсивъ на сукъ свое испанское платье: это обстоятельство обезпокоило начальника экспедиціи, такъ-какъ бѣглецъ могъ не только увѣдомить своихъ соотечественниковъ о малочисленности Испанцевъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и разсѣять заблужденія Индійцевъ о сверх-естественной природѣ бѣлыхъ.
   На слѣдующее утро, не видя около себя признаковъ непріятеля, Кортесъ послалъ, для рекогносцировки два отряда, одинъ подъ начальствомъ Альварадо, а другой подъ начальствомъ Франциско де-Лухо. Не успѣлъ послѣдній изъ нихъ отойдти на разстояніе лиги, какъ его атаковали Индійцы съ такою стремительностью, что онъ нашелся вынужденнымъ укрыться въ одномъ большомъ каменномъ зданіи, гдѣ былъ сильно осажденъ непріятелемъ. Къ счастію его, громкіе вопли нападающихъ, которые, по обычаю всѣхъ дикихъ воиновъ, старались ужаснуть Испанцевъ свирѣпыми криками, достигли до слуха Альварадо и его воиновъ: они немедленно бросились на выручку товарищей и помогли имъ пробиться сквозь массы непріятеля. Обѣ партіи отступали къ городу, сильно преслѣдуемыя Индійцами, но тутъ Кортесъ вышелъ самъ на помощь и принудилъ Табасковъ удалиться.
   Въ этой стычкѣ, Испанцы захватили нѣсколько плѣнныхъ, отъ которыхъ Кортесъ узналъ, что всѣ его опасенія оправдались. Вся страна подняла оружіе; многія тысячи воиновъ собрались изъ сосѣднихъ областей, и общее нападеніе было назначено на другой день. На вопросъ генерала, почему его принимаютъ совершенно иначе, чѣмъ приняли его предшественника Грихальву, плѣнные отвѣчали, что "тогдашнее поведеніе Табасковъ возбудило величайшее негодованіе между всѣми другими индійскими народами, которые обвинили ихъ въ измѣнѣ и трусости; въ-слѣдствіе чего Табаски поклялись, въ случаѣ вторична? то появленія бѣлыхъ, дать имъ такой же отпоръ, какимъ ихъ встрѣтили остальные".
   Кортесъ могъ не безъ причины сожалѣть о томъ, что отвлекся отъ настоящей цѣли экспедиціи и запутался въ сомнительной войнѣ, отъ которой не могъ ожидать выгодныхъ результатовъ; по раскаиваться было уже поздно -- шагъ сдѣланъ и надобно идти впередъ. Отступленіе лишило бы воиновъ его бодрости въ самомъ началѣ предпріятія; оно потрясло бы вѣру ихъ въ предводителя и утвердило самонадѣянность непріятелей; вѣсть о торжествѣ Индійцевъ предшествовала бы ему на дальнѣйшемъ пути и приготовила въ будущемъ только новыя препятствія и неудачи. Кортесъ не задумался нисколько на-счетъ того, что ему дѣлать: -- онъ собралъ своихъ офицеровъ и объявилъ имъ, что завтра утромъ намѣренъ дать сраженіе.
   Отославъ на суда раненныхъ и велѣвъ остальному войску присоединиться къ нему, онъ привезъ съ судовъ шесть большихъ пушекъ и всѣхъ лошадей. Животныя эти окоченѣли отъ долгаго заточенія на судахъ; но нѣсколькихъ часовъ было достаточно для возвращенія имъ прежней силы и бодрости. Кортесъ поручилъ артиллерію -- если ее можно было удостоить такого громкаго названія -- солдату по имени Меса, пріобрѣвшему въ итальянскихъ войнахъ нѣкоторую опытность въ инженерномъ и артиллерійскомъ дѣлѣ. Пѣхота была отдана подъ начальство Діего де-Ордаса, а кавалеріею Кортесъ рѣшился предводительствовать самъ: она состояла изъ самыхъ доблестныхъ гидальговъ его маленькаго войска, изъ числа которыхъ можно назвать Альварадо, Веласкеса де-Леона, Авилу, Пуэрто Карреро, Олида, Монтехо. Сдѣлавъ всѣ нужныя распоряженія и опредѣливъ планъ битвы, онъ удалился отдохнуть, но не спать. Духъ его былъ, какъ легко можно вообразить, въ лихорадочномъ безпокойствѣ на-счетъ завтрашняго утра, которое могло рѣшить участь всей экспедиціи; онъ нѣсколько разъ въ-продолженіе ночи обошелъ всѣ аванпосты и осматривалъ часовыхъ, -- какъ обыкновенно дѣлывалъ и въ-послѣдствіи, когда ожидалъ рѣшительнаго дѣйствія -- чтобъ удостовѣриться въ бдительности каждаго на своемъ мѣстѣ.
   При первомъ мерцаніи разсвѣта, Кортесъ собралъ свое войско и объявилъ ему, что рѣшился атаковать непріятеля, а не ждать его нападенія, сидя взаперти въ городѣ. Онъ очень-хорошо понималъ, что духъ бодрится дѣйствіемъ и что нападающій получаетъ отъ самаго движенія впередъ увѣренность въ себя, которой не чувствуетъ тотъ, кто терпѣливо, а, можетъ-быть, и боязливо ожидаетъ приступа. Индійцы были расположены на ровномъ мѣстѣ, въ нѣсколькихъ миляхъ отъ города, которое называлось равниною Сеутла. Кортесъ вслѣдъ Ордасу идти съ пѣхотою и артиллеріей прямо на непріятеля и аттаковать его съ фронта, самъ уже онъ съ конницею сдѣлаетъ обходъ и ударитъ на него во флангъ или съ тыла.
   Когда всѣ нужныя распоряженія были сдѣланы, маленькое войско отслушало обѣдню и выступило изъ деревянныхъ стѣнъ Табаско. Это было 25 марта, въ праздникъ Богородицы -- день, достопамятный въ лѣтописяхъ Новой-Испаніи. Окрестныя мѣста около города были испещрены полями, засѣянными маисомъ, а въ болѣе низменныхъ мѣстахъ, плантаціями какао, доставлявшаго жителямъ любимый напитокъ, а можетъ-быть, служившаго ходячею монетой, какъ въ Мехикь. Плантаціи эти, требовавшія постоянной сырости, орошались посредствомъ многочисленныхъ каналовъ и резервуаровъ, такъ-что пробираться черезъ нихъ было очень-трудно и утомительно. Къ счастію Испанцевъ, мѣста эти пересѣкались узкою дорожкой или гатью, по конторой можно было тащить пушки.
   Войска отошли отъ города болѣе лиги по дорогѣ утомительной, но не видѣли слѣдовъ непріятеля. Погода была знойная, и немногіе изъ Испанцевъ были обременены тяжелыми панцырями, общеупотребительными въ тѣ времена въ Европѣ. Легкія куртки ихъ, толсто подбитыя хлопчатою бумагой, доставляли достаточную защиту противъ стрѣлъ Индійцевъ и допускали свободу движеній, необходимую въ войнѣ этого рода.
   Наконецъ, они у видѣли обширныя равнины Сеутлы и разсмотрѣли на горизонтѣ несчетныя толпы непріятелей, которые показали нѣкоторую сметливость въ выборѣ своей позиціи. Когда усталые Испанцы медленно приблизились къ нимъ, увязая за каждомъ шагу въ болотахъ, Табаски огласили воздухъ пронзительными бранными воплями и пустили тьму стрѣлъ, каменьевъ и другихъ метательныхъ снарядовъ, которые застучали какъ градъ на шлемахъ и щитахъ. Многіе изъ Испанцевъ были тяжело ранены прежде, чѣмъ успѣли ступить на твердый грунтъ, гдѣ они, однако, вскорѣ выстроились и открыли по непріятелю убійственный огонь изъ пушекъ и пищалей; густыя колонны Индійцевъ были удобною цѣлью ядрамъ и пулямъ, которыя наносили имъ страшный вредъ. Каждый залпъ губилъ тьмы людей, но смѣлые дикари не упадали духомъ, поднимали пыль, бросали вверхъ листья, чтобъ скрыть свои потери, и, при громъ своихъ военныхъ инструментовъ, отвѣчали Испанцамъ новыми тучами стрѣлъ и каменьевъ.
   Они напирали за Испанцевъ и когда тѣ отбивали ихъ съ урономъ, оборачивались на нихъ снова, и, катясь впередъ какъ волны Океана, готовились, по видимому, задавить числомъ своимъ горсть нападающихъ. Сжатые такимъ образомъ, Испанцы едва имѣли достаточно простора для необходимыхъ эволюцій и для дѣйствія съ успѣхомъ артиллеріею.
   Сраженіе длилось уже болѣе часа и тѣснимые со всѣхъ сторонъ Испанцы ждали съ безпокойствомъ прибытія конницы, вѣроятно, задержанной непредвидѣнными преградами; она одна могла ихъ выручить. Въ такомъ критическомъ положеніи замѣтили они, что болѣе отдаленныя отъ нихъ колонны Индійцевъ начинаютъ колебаться, волнуются, и безпорядокъ быстро распространяется по всей массъ непріятеля. Вскорѣ потомъ слухъ христіанъ былъ обрадованъ внезапными криками: "San Yago y san Pedro!" и они разглядѣли свѣтлые шлемы и мечи кастильскихъ рыцарей, которые врубились въ густыя массы непріятеля, разили направо и налѣво, и разсыпали вокругъ себя смерть и отчаяніе. Восторженнымъ взорамъ католическихъ воиновъ казалось, что самъ святой патронъ Испаніи, на Сѣромъ боевомъ конѣ, ведетъ имъ помощь, стаптывая трупы падшихъ невѣрныхъ!
   Прибытіе Кортеса на поле битвы было значительно задержано неровностью почвы. Когда онъ подскакалъ, Индійцы до того были увлечены пыломъ дѣйствія, что даже не замѣтили его приближенія. Олъ велѣлъ своимъ направить копья прямо въ лица пвпріятелей, которые, ужаснувшись этого страшнаго явленія -- они воображали коня и всадника однимъ животнымъ, потому-что не видали никогда лошадей -- были поражены внезапнымъ паническимъ страхомъ. Ордасъ воспользовался имъ, повелъ своихъ на дружный натискъ, и несчастные Индійцы побѣжали, бросая оружіе и оставя всякую мысль о дальнѣйшемъ сопротивленіи.
   Кортесъ былъ слишкомъ доволенъ побѣдою, чтобъ думать добивать непріятеля и обагрять мечи своихъ въ крови беззащитныхъ бѣглецовъ. Онъ собрала" свое войско въ пальмовой рощицѣ, примыкавшей къ полю битвы, и тамъ, подъ широкими листьями этихъ деревьевъ, Испанцы отслужили благодарственный молебенъ Всевышнему. Поле битвы сдѣлалось мѣстомъ новаго города, названнаго въ честь того достопамятнаго дня Santa Maria de la Vittoria, и остававшагося долгое время областнымъ городомъ. Число сражавшихся или павшихъ Индійцевъ не извѣстно съ достовѣрностью. Нѣтъ ничего сомнительнѣе численныхъ опредѣленій дикарей, которыя не выигрываютъ нисколько, когда доходятъ до насъ, какъ въ настоящемъ случаѣ, изъ сказаній непріятелей. Большая часть лѣтописцевъ утверждаетъ, однако, что силы Индійцевъ состояли изъ пяти дружинъ, въ восемь тысячь человѣкъ каждая. Насчетъ убитыхъ разноголосица неимовѣрная: число ихъ доходитъ отъ одной до тридцати тысячь! Принявъ въ разсчетъ обыкновенную страсть къ преувеличеніямъ, можно остановиться на числахъ, ближайшихъ къ меньшему изъ этихъ двухъ крайнихъ предѣловъ. Потеря христіанъ была незначительна и не превосходила -- если вѣрить ихъ сказаніямъ, въ которыхъ истинное число должно быть значительно уменьшено по тѣмъ же причинамъ -- двухъ убитыхъ и ста раненныхъ! Можно понять чувства побѣдителей; они говорили: "само небо было на нашей сторонѣ, иначе нашихъ силъ никогда бы не достало на одолѣніе такого несчетнаго множества враговъ!"
   Въ битвѣ этой было взято нѣсколько плѣнниковъ, и въ томъ числѣ два вождя. Кортесъ далъ имъ свободу и велѣлъ имъ сказать соотечественникамъ, что "онъ готовъ простить прошлое, если они тотчасъ же изъявятъ свою покорность; если же нѣтъ, то онъ пронесется по всей странѣ и предастъ мечу все живущее, мужчинъ, женщинъ и дѣтей!" Напутствуемые такою страшною угрозой, освобожденные плѣнники отправились къ своимъ.
   Но Табаски потеряли охоту въ дальнѣйшимъ военнымъ дѣйствіямъ. На другой же день пришла въ испанскій лагерь депутація изъ второстепенныхъ вождей, въ черныхъ бумажныхъ одеждахъ, означавшихъ униженность, и смиренно умоляла Кортеса о позволеніи похоронить своихъ павшихъ воиновъ. Генералъ согласился на это, увѣряя пословъ въ своемъ дружелюбномъ расположеніи, но вмѣстѣ съ тѣмъ объявилъ, что онъ ожидаетъ къ себѣ главныхъ кациковъ и не намѣренъ вступать въ переговоры ни съ кѣмъ другимъ. Вскорѣ явились и эти, въ сопровожденіи многочисленной свиты васалловъ, которые съ робкимъ любопытствомъ слѣдовали за ними въ христіанскій лагерь. Въ числѣ умилостивительныхъ приношеній было двадцать прекрасныхъ невольницъ, которыя, судя по характеру одной изъ нихъ, оказались въ-послѣдствіи несравненно важнѣе, чѣмъ могли предвидѣть Испанцы или Табаски. Вскорѣ возстановилось спокойствіе, а за нимъ послѣдовали дружескія сношенія и обмѣнъ испанскихъ бездѣлушекъ на простыя произведенія страны, какъ то: на съѣстные припасы, хлопчатую бумагу и кой-какія золотыя украшенія незначительной цѣнности. Когда Индійцевъ спрашивали, откуда добывается этотъ металлъ, они указывали на западъ и отвѣчали: "Кульгуа, Мехико". Испанцы поняли, что имъ медлить въ этихъ мѣстахъ больше не для чего; а между-тѣмъ, недалеко отъ нихъ, находился нѣкогда богатый и многолюдный городъ, древній Паленке, котораго величіе, вѣроятно, тогда уже миновалось, и котораго имя было, можетъ-быть, уже забыто окрестными народами.
   Передъ уходомъ своимъ изъ Табаско, испанскій начальникъ не упустилъ озаботиться объ одной изъ важныхъ цѣлей экспедиціи -- объ обращеніи Индійцевъ. Онъ сначала объявилъ кацикамъ, что посланъ къ нимъ могущественнымъ государемъ, который царствуетъ по ту сторону водъ, и которому теперь они подвластны и должны быть вѣрны. Потомъ онъ велѣлъ преподобнымъ отцамъ Ольмедо и Діасу просвѣтить ихъ умы, сколько будетъ возможно, касательно великихъ истинъ откровенія, и убѣдить Индійцевъ замѣнить истинною вѣрой ихъ поганое язычество. Табаски, которыхъ понятливость возрасла, безъ-сомнѣнія, отъ недавно полученнаго жестокаго урока, оспоривали слабо оба эти предложенія. Слѣдующій день былъ вербное воскресенье и Кортесъ рѣшился отпраздновать обращеніе Индійцевъ пышною церковною церемоніей, которая должна была произвести неизгладимое впечатлѣніе на умы дикарей.
   Изо всего войска составилась торжественная процессія, впереди которой шло духовенство; каждый солдатъ держалъ въ рукъ пальмовую вѣтвь. Тысячи Индійцевъ обоего пола слѣдовали за Испанцами съ любопытнымъ изумленіемъ. Процессія тянулась черезъ цвѣтущія саванны, прилегавшія къ селенію, въ главный храмъ, гдѣ на мѣстѣ низверженнаго языческаго божества былъ воздвигнутъ алтарь и красовался образъ Дѣвы и Спасителя. Отецъ Ольмедо отслужилъ обѣдню и всякій, кто умѣлъ, присоединилъ голосъ свой къ торжественному церковному пѣнію. Туземцы слушали съ глубокимъ молчаніемъ, и если вѣрить свидѣтельству лѣтописца, находившагося при этомъ, были растроганы до слезъ: сердца ихъ были проникнуты благоговѣйнымъ трепетомъ къ Богу тѣхъ грозныхъ существъ, которыя, по-видимому, держали въ рукахъ своихъ громы и молніи.
   Римско-католическое богослуженіе, безспорно, имѣетъ надъ протестантскимъ рѣшительныя преимущества, въ-особенности относительно пріобрѣтенія прозелитовъ. Ослѣпительный наружный блескъ службы и трогательное обращеніе къ чувствительности молящихся, дѣйствуютъ на воображеніе простаго дѣтища природы гораздо могущественнѣе, чѣмъ холодныя отвлеченности протестантизма, которыя, обращаясь къ разуму, требуютъ для удобопонятности извѣстной степени умственнаго образованія. Почтеніе къ изображеніямъ божества облегчаетъ это еще больше. Правда, изображенія эти употребляются не больше, какъ въ качествѣ напоминательныхъ символовъ, а не какъ предметы обожанія, но дикарь не можетъ постигнуть такихъ утонченныхъ различій и видитъ только обряды поклоненія, сходные съ его собственными, почему чувства его не требуютъ большаго усилія, чтобъ перейдти отъ однихъ къ другимъ. Отъ него хотятъ только, чтобъ онъ поклонялся изображенію Дѣвы или Спасителя, вмѣсто изображенія Кветцалькоатля, благодѣтельнаго божества, являвшагося между людьми; или чтобъ онъ перешелъ отъ креста, передъ которымъ благоговѣлъ, какъ передъ эмблемою бога дождя, къ такому же точно кресту, символу спасенія человѣчества.
   Когда кончились религіозныя торжества, Кортесъ приготовился возвратиться на свои суда, довольный впечатлѣніемъ, произведеннымъ на новообращенныхъ, и завоеваніями, свершенными въ пользу Кастиліи и христіанства. Солдаты простились съ своими индійскими друзьями, размѣстились по шлюпкамъ, держа въ рукахъ пальмовыя вѣтви, спустились внизъ по рѣкѣ и снова сѣли на суда, стоявшія на якорѣ въ устьѣ. Тогда дулъ попутный вѣтеръ и маленькая эскадра, выступивъ подъ паруса, направилась къ золотоноснымъ берегамъ Мехики.
   

V.
Плаваніе вдоль берега.-- Донья Марина.-- Испанцы въ мехиканской земл
ѣ.-- Свиданія ихъ съ Ацтеками.
1519.

   Эскадра шла такъ близко къ берегу, что можно было разглядѣть ходившихъ по немъ жителей. Изгибы его мелькали мимо проносившихся испанскихъ судовъ, и солдаты, сопутствовавшіе Грихальвѣ, показывали своимъ товарищамъ замѣчательные пункты. Вотъ Rio de Alvarado, названная по имени отважнаго гидальго, который присутствовалъ и въ этой экспедиціи; вотъ Rio de Banderas, гдѣ Грихальва торговалъ такъ выгодно съ Мехиканцами; а вотъ и de los Sacrificios, гдѣ Испанцы увидѣли въ первый разъ слѣды человѣческихъ жертвоприношеній. Пуэрто-Карреро, слушая эти разсказы, повторилъ слова старинной баллады о Монтесиносѣ:
   
   Cala Francia, Montesinos,
   Cata Paris la ciudad,
   Cata las aguas de Duero,
   Do van à dar en la mar.... (*)
   (*) Вотъ Франція, Монтесиносъ; вотъ городъ Парижъ, а вотъ и воды Дуэро, который катится-себѣ въ море.
   
   "Но я бы вамъ совѣтовалъ", прибавилъ онъ, обратясь къ Кортесу: "искать только богатыхъ земель и найдти лучшій способъ управлять ими." -- "Не опасайтесь", возразилъ его начальникъ: "если счастіе поможетъ мнѣ, какъ оно помогало Орланду, то. имѣя товарищами такихъ храбрыхъ рыцарей, какъ вы, я надѣюсь, что не осрамлюсь."
   Эскадра пришла къ Сан-Хуану-де-Улуа, острову, названному такъ Грихальвою. Погода была ясная и пріятная; толпы туземцевъ собрались на берегу материка и глядѣли съ изумленіемъ на невиданный феноменъ -- суда Испанцевъ, скользившія подъ малыми парусами по гладкой поверхности водъ. Это было вечеромъ, въ страстной четвергъ. Вѣтерокъ дулъ отъ берега и Кортесъ, которому поправилось это мѣсто, рѣшился стать на якорь подъ вѣтромъ острова, разсчитывая, что онъ защититъ его отъ сѣверныхъ вѣтровъ, которые дуютъ здѣсь съ такою губительною силой зимою и даже иногда поздно весною.
   Не успѣли суда бросить якоря, какъ отъ берега материка отвалила легкая пирога, наполненная туземцами, и направилась прямо къ судну главнокомандующаго, которое отличалось отъ прочихъ развѣвавшимея на мачтѣ кастильскомъ штандартомъ. Индійцы вышли на палубу съ беззаботною довѣрчивостью, внушенною имъ разсказами объ Испанцахъ тѣхъ изъ ихъ соотечественниковъ, которые торговали съ Грихальною. Они привезли съ собою въ подарокъ пришельцамъ цвѣтовъ, плодовъ и маленькія золотыя украшенія, которыя съ удовольствіемъ промѣняли на обычныя бездѣлушки. Кортесъ убѣдился съ огорченіемъ въ невозможности разговаривать со своими гостями, потому-что переводчикъ его, Агиларъ, не зналъ ихъ языка, а манапскій, съ которымъ онъ былъ очень-хорошо знакомъ, не имѣлъ почти никакого сходства съ ацтекскимъ. Индійцы замѣнили этотъ недостатокъ по возможности необыкновенною живостью и выразительностью жестовъ и знаковъ, -- іероглифовъ рѣчи, -- но испанскій главнокомандующій попалъ вполнѣ, какихъ затрудненіи ему должно было ожидать отъ недостатка лучшаго способа объясненія. Тогда увѣдомили его, что одна изъ невольницъ, подаренныхъ табаскскими кациками, была природная Мехиканка и знала языкъ пріѣхавшихъ гостей. Имя ея -- которымъ ее окрестили Испанцы -- было Марина. Такъ-какъ ей предстояло имѣть величайшее вліяніе на описываемыя мною событія, я считаю необходимымъ познакомить читателя съ ея исторіею и характеромъ.
   Она родилась въ Наиналлѣ, въ области Коатцакуалько, около юговосточныхъ предѣловъ мехиканской имперіи. Отецъ ея, богатый и могущественный кацикъ, умеръ, когда она была еще очень-молода; мать ея вышла снова замужъ, и, имѣя отъ втораго брака сына, рѣшилась передать ему наслѣдство, доставшееся законнымъ образомъ Маринѣ. Чтобъ исполнить этотъ гнусный замыселъ, она распустила слухъ, будто дочь ея умерла, и потихоньку сбыла се съ рукъ какимъ-то странствующимъ торговцамъ изъ Хикалланко. Вмѣстѣ съ тѣмъ она воспользовалась смертью ребенка одной изъ своихъ невольницъ, замѣнила его трупомъ тѣло своей дочери и совершила похороны малютки съ большою пышностью. Подробности эти разсказываетъ честный старый солдатъ Берналь Діасъ, который зналъ мать и былъ свидѣтелемъ великодушія, оказаннаго ей въ-послѣдствіи Мариною. Торговцы продали дѣвочку табаскскому кацику, отъ котораго она перешла, какъ мы видѣли, къ Испанцамъ.
   Марина не забыла своего роднаго языка, и выражалась на немъ, какъ говоритъ преданіе, очень-изящно. Пребываніе въ Табаско ознакомило ее съ нарѣчіями той страны такъ, что она могла свободно разговаривать съ Агиларомъ, который переводилъ слова ея на кастильскій языкъ. Такимъ-образомъ, Кортесу открылся вѣрный, хотя и косвенный способъ объясненія съ Ацтеками, что, въ-послѣдствіи, оказалось необыкновенно-важнымъ для успѣха его предпріятій. Не много времени нужно было Маринѣ на изученіе кастильскаго языка на столько, чтобъ замѣнить собою всякаго другаго переводчика; она тѣмъ болѣе охотно училась этому языку, что онъ для нея былъ и языкомъ любви.
   Кортесъ, понявшій сразу всю пользу, какую она могла принести, сдѣлалъ ее сначала своимъ переводчикомъ, потомъ секретаремъ, а наконецъ, покоренный ея прелестями, своею возлюбленной. Она имѣла отъ него сына, дона Мартина Кортеса, который былъ comendador военнаго ордена св. Іакова, и замѣчателенъ не столько по своему происхожденію, сколько по перенесеннымъ имъ незаслуженнымъ преслѣдованіямъ.
   Марина была въ то время въ веснѣ жизни. Говорятъ, что она была необыкновенно привлекательна -- hermosa сото diosa, "прекрасна какъ богиня", по сказанію Камарго -- и ея открытое, выразительное лицо обнаруживало благородство характера. Она оставалась всегда неизмѣнно-вѣрною своимъ новымъ соотечественникамъ, а знаніе языка и обычаевъ Мехиканцевъ, и часто ихъ замысловъ, давало ей возможность спасать Испанцевъ не разъ изъ самыхъ затруднительныхъ и гибельныхъ положеній. Она имѣла свои заблужденія, какъ мы видѣли, по ихъ должно скорѣе приписать недостаткамъ воспитанія и вліянію человѣка, на котораго она въ невинности сердца смотрѣла съ простодушною довѣренностью, какъ на путеводителя своей жизни. Всѣ современники утверждаютъ единогласно, что она была преисполнена превосходныхъ качествъ и оказала Испанцамъ важнѣйшія услуги, за которыя память ея осталась для нихъ драгоцѣнною; а имя Малинче -- подъ которымъ она до-сихъ-поръ извѣстна въ Мехикѣ -- произносилось всегда съ благодарностью покоренными племенами Анагуака, къ несчастіямъ которыхъ она показывала всегда самое искреннее сочувствіе.
   При помощи своихъ двухъ сметливыхъ переводчиковъ, Кортесъ вступилъ въ разговоръ съ пріѣхавшими къ нему посѣтителями. Онъ узналъ, что они Мехиканцы, или, лучше сказать, подданные великой мехиканской имперіи, областью которой сдѣлалось недавно ихъ отечество. Государство это было подъ скиптромъ могущественнаго монарха Монтезумы, или, какъ его называютъ Европейцы, Монтезумы, который жилъ на равнинахъ среди горъ внутри страны, въ разстояніи около семидесяти лигъ отъ моря; а этою прибрежною областью управлялъ одинъ изъ его вельможъ, по имени Теухтлиле, жившій въ восьми лигахъ отъ берега. Кортесъ, съ своей стороны, увѣрилъ ихъ въ дружелюбной цѣли своего прихода, сообщилъ имъ желаніе свое увидѣться съ ацтекскимъ губернаторомъ, и отпустилъ ихъ съ щедрыми подарками, увѣрившись напередъ изъ ихъ разсказовъ, что внутри земли много золота, подобнаго тому, изъ котораго были сдѣланы ихъ украшенія.
   Кортесъ, довольный своими посѣтителями и хорошими вѣстями о ихъ отечествѣ, рѣшился расположиться тутъ на время. На слѣдующее утро, 21-го апрѣля, въ страстную пятницу, онъ вышелъ на берегъ со всѣми своими сподвижниками, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ теперь находится городъ Вера-Крусъ. Не думалъ тогда будущій завоеватель, что пустынный берегъ, на который онъ ступилъ первый разъ, сдѣлается со временемъ мѣстоположеніемъ цвѣтущаго города, великаго складочнаго мѣста европейской и восточной торговли, дѣятельной коммерческой столицы Новой Испаніи.
   То была пустая и гладкая равнина, за исключеніемъ мѣстъ, на которыхъ постоянно-дующіе сѣверные вѣтры скопили песчаные холмы; на холмахъ этихъ Кортесъ немедленно расположилъ свою артиллерію, чтобъ владычествовать надъ всею окрестною страною. Потомъ онъ велѣлъ воинамъ вырубить росшіе по близости деревца и кустарники и устроить себѣ убѣжище противъ непогодъ; въ этомъ ему содѣйствовали Индійцы, по-видимому, получившіе отъ своего начальника приказаніе помогать Испанцамъ. Такимъ-образомъ, общими силами воткнули они въ землю колья, накрыли ихъ вѣтками, цыновками и бумажными коврами, принесенными добродушными туземцами, и въ два дня устроили себя защиту отъ солнечныхъ лучей, нестерпимо раскаливавшихъ песокъ. Лагерь былъ окруженъ тинистыми болотами, отъ которыхъ испаренія, усиленныя палящимъ зноемъ, производили разительную malaria, въ-послѣдствіи несравненно болѣе пагубную для Европейцевъ, чѣмъ всѣ ураганы прибрежья. Желчныя горячки, теперь самый страшный бичъ tiеrra caliеntе, были мало извѣстны до эпохи завоеванія. Сѣмена этого смертоноснаго яда были, по-видимому, посѣяны рукою просвѣщенія: достаточно устроить только городъ или собрать въ одно мѣсто хлопотливое европейское населеніе, чтобъ вызвать всю злобу пагубной отравы, носившейся до того времени безвредно въ воздухѣ.
   Пока Испанцы трудились надъ устройствомъ своего лагеря, изъ окрестныхъ мѣстъ, довольно многолюдныхъ, стеклись туземцы, влекомые естественнымъ любопытствомъ посмотрѣть на чудныхъ пришельцевъ. Они принесли съ собою въ изобиліи плодовъ, овощей, цвѣтовъ, разной дичи кушаньевъ, состряпанныхъ но обычаю страны, а также много золотыхъ вещицъ и другихъ украшеніи. Индійцы подарили Испанцамъ многое изъ принесеннаго, остальное промѣнивали на разныя бездѣлушки, такъ-что лагерь Кортеса, оживленный пестрою толпою людей обоего пола и всѣхъ возрастовъ, казался веселою ярмаркой. Отъ нѣкоторыхъ изъ нихъ Кортесъ узналъ, что губернаторъ намѣренъ посѣтить его на другой день.
   Это было въ свѣтлое воскресенье. Теухтлиле явился до полдня въ сопровожденіи многочисленной свиты и былъ встрѣченъ Кортесомъ, который ввелъ его съ большою торжественностью въ свою палатку, гдѣ были собраны главные изъ его сподвижниковъ. Ацтекскій вельможа отвѣчалъ на привѣтствія съ церемонною вѣжливостью. Когда отецъ Ольмедо отслужилъ обѣдню, при которой присутствовали съ приличною чинностью Теухтлиле и его свита; подали завтракъ, за которымъ генералъ подчинялъ своего гостя испанскими винами и конфектами. Наконецъ, привели переводчиковъ и завязался разговоръ между обѣими сторонами.
   Первые вопросы Теухтлиле были объ отечествѣ туземцевъ и о цѣли ихъ прибытія. Кортесъ отвѣчалъ ему, что "онъ подданный могущественнаго государя, за морями, который управляетъ неизмѣримымъ государствомъ и имѣетъ въ числѣ своихъ васалловъ многихъ другихъ государей; что, узнавъ о величіи мехиканскаго императора, государь его пожелалъ вступить съ нимъ въ дружескія сношенія, почему отправилъ его посломъ къ Монтезумь, съ подаркомъ въ знакъ своей пріязни и грамматою, которую онъ долженъ вручить ему лично". Въ заключеніе онъ спросилъ у Теухтлиле, когда ему можно предстать передъ лицо великаго Монтезумы.
   На это ацтекскій вельможа отвѣчалъ съ нѣкоторою надменностью: "Какъ это возможно, что ты, находясь здѣсь только два дня, уже требуешь счастія видѣть императора?" Но потомъ прибавилъ съ большею вѣжливостью, что "удивляется извѣстію о государѣ, столь же могущественномъ, какъ Монтезума; но если это правда, то онъ увѣренъ, что его повелитель почтетъ за удовольствіе имѣть съ нимъ сношеніе". Онъ присовокупилъ, что пошлетъ гонцовъ съ подаркомъ испанскаго вождя въ столицу, и сообщитъ Кортесу волю Монтезумы, какъ только ее узнаетъ.
   Тогда Теухтлиле велѣлъ своимъ невольникамъ принести подарокъ, назначенный испанскому генералу. Онъ состоялъ изъ десяти тюковъ тонкихъ бумажныхъ матеріи, нѣсколькихъ плащей, затѣйливо сдѣланныхъ изъ перьевъ, которыхъ яркіе и нѣжные отливы могли спорить съ самою прекрасною живописью, и плетеную корзинку, наполненную дорогими золотыми украшеніями -- все это съ цѣлью внушить Испанцамъ высокое понятіе о богатствѣ и искусствѣ Мехиканцевъ.
   Кортесъ принялъ эти подарки съ приличными знаками благодарности и велѣлъ одному изъ своихъ слугъ показать гостю вещи, привезенныя для Монтезумы. То были: кресла съ затѣйливою рѣзьбою, великолѣпно раскрашенною, алая суконная шапка съ золотымъ медальйономъ, на которомъ было изображеніе св. Георгія и дракона, и множество ожерельевъ, браслетовъ и тому подобныхъ украшеній изъ стекла, которое въ странѣ, гдѣ о немъ не имѣли понятія, могло быть сочтено за драгоцѣнный матеріалъ, чѣмъ оно, вѣроятно, и показалось несвѣдущему Мехиканцу. Теухтлиле замѣтилъ въ лагерь на одномъ солдатѣ блестящій позолоченный шлемъ, который напомнилъ ему шлемъ на головѣ бога Кветцалькоатля въ Мехикѣ; онъ изъявилъ желаніе показать его Монтезумѣ. Пришествіе Испанцевъ, какъ читатель вскорѣ увидитъ, соотвѣтствовало нѣсколько легендамъ Ацтековъ объ этомъ божествѣ. Кортесъ изъявилъ согласіе на посылку этого шлема къ императору и вмѣстѣ съ тѣмъ выразилъ надежду, что его возвратятъ наполненнымъ золотымъ носкомъ, потому что онъ желаетъ сравнить мехиканскій золотой песокъ со своимъ отечественнымъ золотомъ! Потомъ онъ увѣдомили губернатора -- какъ разсказываетъ его духовникъ, -- "что Испанцы имѣютъ сердечный недугъ, который можетъ быть вылеченъ однимъ только золотомъ!" "Короче", замѣчаетъ Лас-Казасъ, "онъ показалъ губернатору весьма-ясно, что ему нужно какъ-можно-больше золота."
   Пока происходили эти переговоры, Кортесъ замѣтилъ, что одинъ изъ свиты Теухтлиле трудится съ особеннымъ усердіемъ надъ какою-то работой съ карандашомъ въ рукѣ, какъ-будто стараясь изобразить какой-то предметъ. Взглянувъ на его работу, онъ увидѣлъ, что это изображеніе на полотнѣ Испанцевъ, ихъ костюмовъ, оружія, и, короче, всѣхъ новыхъ и занимательныхъ для Ацтековъ вещей, которымъ рисовальщикъ давалъ настоящую фигуру и цвѣтъ. То была знаменитая картинопись Ацтековъ; Теухтлиле сообщилъ Кортесу, что рисовальщикъ снималъ всѣ эти предметы для представленія Монтезумѣ, который, такимъ-образомъ, получитъ о нихъ гораздо живѣйшее понятіе, чѣмъ изъ описанія на словахъ. Идея эта понравилась испанскому генералу и онъ, желая произвести еще больше эффекта, велѣлъ кавалеріи выѣхать на взморье, гдѣ на мокромъ пескѣ лошади могли ступать твердо. Смѣлыя и быстрыя движенія всадниковъ, продѣлавшихъ всѣ военныя эволюціи; легкость, съ какою они управляли горячившимися подъ ними сердитыми животными; блескъ оружія и рьзкіо звуки воинской трубы -- все это поражало зрителей изумленіемъ; по когда раздались громы пушекъ, изъ которыхъ Кортесъ велѣлъ выпалить залпомъ, когда Ацтеки увидѣли клубы дыма и пламени, извергавшіеся изъ этихъ страшныхъ жерлъ; когда они услышали визгъ ядеръ и жужжаніе ихъ между деревьями сосѣдняго лѣса, у которыхъ онѣ раздробляли въ щепки сучья и стебли,-- тогда Ацтеками овладѣло просто отчаяніе, отъ котораго не былъ избавленъ и самъ Теухтлиле.
   Ничто не ускользнуло отъ живописцевъ, которые нанесли на холстъ все до малѣйшихъ подробностей, не забывъ и судовъ чужеземцевъ -- "водяныхъ домовъ", какъ они ихъ называли -- которыхъ темные кузовы и бѣлоснѣжные паруса отражались на гладкой водѣ залива. Все было изображено съ вѣрностью, которая въ свою очередь возбудила удивленіе Испанцевъ, никакъ не надѣявшихся найдти такое совершенство искусства, а потому, безъ сомнѣнія, значительно преувеличившихъ его достоинство.
   Наконецъ, Теухтлиле удалился съ своею свитою изъ испанскаго лагеря съ такою же церемоніею, какъ и пришелъ туда, оставивъ народу приказаніе доставлять чужеземцамъ провизію и все нужное до прибытія изъ столицы новыхъ распоряженій.
   

VI.
Монтезума.-- Состояніе его имперіи.-- Странныя предзнаменованія.-- Посольство и подарки.-- Испанскій лагерь.
1519.

   Мы оставимъ теперь на время Испанцевъ, расположившихся лагеремъ въ tierra caliente и перенесемся въ отдаленную столицу Мехики, гдѣ прибытіе къ берегу чудныхъ пришельцевъ произвело значительное впечатлѣніе. На ацтекскомъ тропѣ возсѣдалъ въ то время Монтезума-Второй, племянникъ покойнаго монарха и внукъ его предшественника. Онъ былъ избранъ на царство въ 1502 году, предпочтительно передъ своими братьями, за высокія достоинства, обнаруженныя имъ въ качествѣ воина и жреца -- совокупленіе этихъ двухъ обязанностей встрѣчалось иногда у мехиканскихъ кандидатовъ, какъ бывало въ старину, только гораздо чаще и у египетскихъ. Въ ранней молодости онъ принималъ дѣятельное участіе въ войнахъ имперіи, хотя въ-послѣдствіи посвятилъ себя почти исключительно служенію храма, при чемъ исполнялъ въ точности всѣ тягостные церемоніалы ацтекскихъ религіозныхъ обрядовъ. Въ наружности своей, онъ сохранялъ постоянно степенную важность, говорилъ мало, но обдуманно, и вообще держалъ себя такъ, что внушалъ всѣмъ идею о выспренней святости {Имя его было прилично качествамъ: Монтезума, какъ говоритъ Лас-Казасъ, значитъ "печальный или строгій человѣкъ".}.
   Когда пришли объявить ему объ избраніи на царство, то его нашли выметающимъ ступени, великаго храма народнаго бога войны. Онъ принялъ пословъ съ приличнымъ смиреніемъ и увѣрялъ ихъ въ своей неспособности къ такой многотрудной обязанности. Обычная въ такихъ случаяхъ рѣчь была произнесена его родственникомъ Незагуальнилли, мудрымъ тецкукскимъ государемъ. Къ-счастію, она сохранилась и можетъ служить образчикомъ индійскаго краснорѣчія; въ заключеніе ея, ораторъ восклицаетъ: "Кто можетъ усомниться въ томъ, что царство ацтекское достигло высшей степени величія, когда Всевышній вручилъ его тому, чье присутствіе внушаетъ благоговѣніе каждому приближающемуся? Радуйся, счастливый народъ! Ты имѣешь государя, который будетъ тебѣ всегда твердою опорою: отцомъ въ бѣдствіи, больше чѣмъ братомъ по нѣжности и участію; государя, котораго высокая душа пренебрегаетъ всѣми развращенными наслажденіями чувственности и пагубнымъ бездѣйствіемъ праздности. А ты, знаменитый юноша, уповай, что Творецъ, возложившій на тебя такое тяжкое бремя, дастъ тебѣ силу нести его; что Онъ, столь щедрый во времена прошедшія, осыплетъ главу твою новыми обильными благословеніями и поддержитъ тебя на царственномъ сѣдалищѣ многіе долгіе и достославные годы!" Этимъ золотымъ предсказаніямъ, растрогавшимъ царственнаго слушателя до слезъ, не было суждено сбыться.
   Въ началѣ своего царствованія, Монтезума обнаружилъ всю энергію и предпріимчивость, которыхъ отъ него ожидали. Первый походъ его, противъ возмутившейся по сосѣдству области, былъ увѣнчанъ блестящимъ успѣхомъ; онъ торжественно возвратился въ столицу съ толпою плѣнниковъ, предназначенныхъ на кровавую жертву празднества его коронаціи, которое свершилось съ необычайною пышностью. Игры и религіозныя церемоніи не прерывались нѣсколько дней сряду и въ числѣ стекшихся отвсюду зрителей было нѣсколько знатныхъ Тласкаланцевъ, заклятыхъ и наслѣдственныхъ враговъ Мехико. Они, надѣясь сохранить свое инкогнито, явились переодѣтыми, по были узнаны и о нихъ донесли государю, который ограничился тѣмъ, что велѣлъ ихъ угостить съ почетомъ и дать имъ хорошія мѣста, откуда бы они лучше могли видѣть всѣ игры и торжества. Нельзя не назвать этого поступка великодушнымъ, если вспомнить ненависть, такъ долго одушевлявшую оба народа.
   Въ первые годы своего правленія, Монтезума былъ занятъ безпрестанными войнами и часто предводительствовалъ войсками самъ. Ацтекскія знамена развѣвались въ отдаленнѣйшихъ странахъ, прилегающихъ къ Мехиканскому-Заливу, и даже въ Никарагуѣ и Гондурасѣ. Экспедиціи ихъ были почти всегда успѣшны и границы имперіи расширились больше, чѣмъ когда-либо въ предшествовавшія времена.
   Между-тѣмъ, новый монархъ не оставлялъ также безъ вниманія внутренняго управленія государства. Онъ сдѣлалъ нѣкоторыя важныя преобразованія въ организаціи судилищъ; тщательно наблюдалъ за исполненіемъ законовъ, и поддерживалъ ихъ съ неумолимою строгостью. Монтезума имѣлъ также привычку бродить переряженнымъ по улицамъ столицы, чтобъ узнавать лично злоупотребленія; говорятъ даже, что онъ иногда испытывалъ правдивость судей, искушалъ ихъ богатыми подкупами, и потомъ требовалъ на безпощадную расправу тѣхъ, кто соглашался покривить совѣстью.
   Онъ щедро награждалъ всѣхъ, кто ему служилъ; не жалилъ издержекъ на полезныя построено; сооружалъ и украшалъ храмы; провелъ въ столицу воду посредствомъ новаго канала, и учредилъ родъ инвалиднаго дома для изувѣченныхъ воиновъ, въ городѣ Кольгуаканѣ.
   Подобныя дѣянія, достойныя великаго государя, затемнялись однако другими, совершенно противоположнаго свойства. Смиреніе, которое онъ старался выказывать до своего возвышенія, замѣнилось нестерпимымъ высокомѣріемъ. Въ увеселительныхъ дворцахъ, домашнемъ хозяйствѣ и образѣ жизни, онъ окружалъ себя пышностью, неизвѣстною его предшественникамъ. Онъ отдѣлилъ себя отъ общественной жизни, а когда показывался въ публикѣ, то требовалъ самаго рабскаго подобострастія; во дворцѣ допускалъ къ своей особѣ, даже для самыхъ низкихъ прислугъ, только людей высокаго званія. Онъ отставилъ нѣсколькихъ плебеевъ, большею частію заслуженныхъ бѣдныхъ воиновъ, отъ мѣстъ, которыя они занимали при лицѣ его предшественника, считая ихъ недостойными быть при царственной особѣ. Всѣ убѣжденія старѣйшихъ и мудрѣйшихъ его совѣтниковъ, возстававшихъ противъ такого неблагоразумнаго поведенія, остались тщетными.
   Отталкивая отъ себя сердца подданныхъ такою надменностью, Монтезума возбудилъ ихъ ненависть тяжкими налогами, которыхъ требовали непомѣрныя издержки двора. Тяжесть ихъ падала въ особенности на завоеванные города. Такія угнетенія вели къ частымъ возстаніямъ и послѣдніе годы его царствованія представляютъ рядъ непрерывныхъ военныхъ экспедиціи, въ которыхъ всѣ силы одной половины имперіи занимались постоянно подавленіемъ мятежей, безпрестанно вспыхивавшихъ въ другой. Къ-несчастію, вновь пріобрѣтенныя области не сливались съ древнею монархіею и не составляли съ нею частей одного цѣлаго: выгоды и потребности ихъ были противоположны; отъ этого имперія, по мѣрѣ расширенія границъ, дѣлалась все слабѣе и слабѣе. Она походила на пространное и несоразмѣрно-выстроенное зданіе, котораго непрочныя составныя части, не связываемыя силою сцѣпленія и тронувшись уже отъ своей собственной тяжести, готовы рухнуть при первомъ порывѣ бури.
   Въ 1516 году умеръ тецкукскій государь Незагуальпилли, въ которомъ Монтезума лишился самаго мудраго совѣтника. Наслѣдство престола оспоривалось двумя его сыновьями, Какамой и Ихтлихочитлемъ; притязанія перваго поддерживалъ Монтезума. Послѣдній, младшій изъ принцевъ, юноша честолюбивый и предпріимчивый, обратился къ патріотическимъ чувствамъ своего народа и доказывалъ ему, что братъ его слишкомъ преданъ пользамъ Мехики, чтобы быть вѣрнымъ своему отечеству. Загорѣлась междоусобная война, кончившаяся мировою, по которой половина государства, вмѣстѣ съ столицей, досталась Какамѣ, а сѣверная часть его честолюбивому сопернику. Съ этой поры Ихтлихочигль сдѣлался смертельнымъ врагомъ Монтезумы.
   Еще страшнѣйшимъ непріятелемъ его была маленькая республика Тласкала, находившаяся по срединѣ между мехиканскою долиною и морскимъ берегомъ. Она поддерживала свою независимость болѣе двухсотъ лѣтъ противъ соединенныхъ усилій тройственнаго союза Анагуака; способы ея были не истощены, образованность за одной степени съ великими соперницами, а воинскія доблести гражданъ заслужили себѣ славу, которой не могъ оспорить ни одинъ изъ сосѣднихъ народовъ.
   Таково было положеніе ацтекской монархіи въ эпоху прибытія Кортеса: народъ былъ недоволенъ надменностью своего государя; области и отдаленные города были выведены изъ терпѣнія непомѣрными налогами; по сосѣдству, могущественные враги ожидали только удобнаго случая напасть съ успѣхомъ на грознаго соперника. Но все-таки государство было еще сильно внутренними способами, волею своего монарха и долговременнымъ привычнымъ уваженіемъ къ его власти, или, короче, страхомъ его имени, храбростью и дисциплиною войскъ, посѣдѣвшихъ на дѣйствительной службѣ и хорошо свыкшихся съ тактикою индійской войны. Настало время, когда эта младенчествующая тактика и грубое оружіе варваровъ должны были столкнуться съ военнымъ искусствомъ и огнестрѣльнымъ оружіемъ образованнѣйшаго изъ тогдашнихъ народовъ земнаго шара.
   Въ послѣдніе годы своего царствованія, Монтезума рѣдко участвовалъ въ военныхъ походахъ, предоставлялъ ихъ своимъ военачальникамъ, а самъ занимался преимущественно духовными обязанностями. Ни при одномъ государѣ не пользовались жрецы большими привилегіями и большимъ уваженіемъ. Религіозныя торжества праздновались съ пышностью, которой до-тѣхъ-поръ не было примѣра. Къ оракуламъ прибѣгали въ самыхъ пустыхъ случаяхъ; а кровожадныя божества умилостивлялись несметнымъ множествомъ жертвъ, приводимыхъ толпами изъ завоеванныхъ или усмиренныхъ областей. Религія, или, правильнѣе сказать, изувѣрство Монтезумы было главною причиной его бѣдствій.
   Я упомянулъ въ одной изъ предъидущихъ главъ о народныхъ преданіяхъ насчетъ Кветцалькоатля, бога воздуха, котораго представляли съ бѣлымъ лицомъ и развѣвающеюся бородою; образъ, начертанный этимъ преданіемъ, совершенно несходенъ съ физіономіею Индійцевъ; говорятъ, что этотъ богъ, исполнивъ дѣло благости между Ацтеками, поплылъ по Атлантическому-Оксану къ таинственнымъ берегамъ Тлапаллана. Отправляясь, онъ обѣщалъ возвратиться въ грядущія времена вмѣстѣ со своимъ потомствомъ, и вступить снова во владѣніе своимъ государствомъ. Этого дня ожидали Ацтеки со страхомъ или надеждою, смотря по обстоятельствамъ, по съ полнымъ убѣжденіемъ, во всемъ Анагуакѣ, что оно случится. Даже послѣ завоеванія, Индійцы долго не могли оставить этого убѣжденія, которое лелѣяли такъ же, какъ въ свое время Португальцы, ожидавшіе воцаренія короля Себастіана, или Евреи, ожидающіе и до-сихъ-поръ пришествія мессіи.
   Во времена Монтезумы, господствовала, повидимому, общая увѣренность, что близокъ періодъ возвращенія благодѣтельнаго божества и исполненія всѣхъ его обѣщаніи; она, какъ говорить, усилилась отъ разныхъ сверхъестественныхъ случаевъ, о которыхъ разсказываютъ съ большею или меньшею подробностью всѣ старинные историки. Въ 1510 году, большое озеро Тецкуко, безъ бури, землетрясенія или какой-либо видимой причины, вдругъ сильно заволновалось, выступило изъ береговъ, разлилось по улицамъ Мехики, и смыло многія зданія. Въ 1511 году, загорѣлась одна изъ башенокъ главнаго храма, также безъ видимой причины, и продолжала пылать, не взирая на всѣ усилія погасить пожаръ. Въ слѣдующіе годы, видѣли три кометы, а незадолго до прибытія Испанцевъ, показалось на востокѣ странное сіяніе, которое разостлалось широко по основанію своему на горизонтѣ, и возвышалось въ пирамидальной формѣ до самаго зенита. Оно походило на обширный огненный потокъ, выбрасывавшій искры, или, какъ выражается одинъ старинный писатель, "онъ казался густо усыпаннымъ звѣздами". Въ то же время въ воздухѣ носились тихіе жалобные звуки и зловѣщія стѣнанія, которые какъ-будто предрекали странное, таинственное бѣдствіе! Ацтекскій монархъ, испуганный этими небесными явленіями, рѣшился спросить мнѣнія Незагуальпилли, глубоко изучившаго науку астрологіи; но царственный мудрецъ набросилъ на его душу еще мрачнѣйшее облако, прочитавъ въ этихъ чудесахъ знаки скорой гибели имперіи.
   Таковы сохранившіяся въ сказаніяхъ лѣтописцевъ странныя повѣсти, въ которыхъ, пожалуй, можно отъискать проблески истины. Прошло около тридцати лѣтъ со времени открытія острововъ Колумбомъ, и больше двадцати съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ посѣтилъ въ первый разъ материкъ Америки. Слухи, болѣе или менѣе смутные, о чудномъ появленіи бѣлыхъ людей, которые держатъ въ своихъ рукахъ громъ и молнію, что во многихъ отношеніяхъ сходно съ легендами о Кветцалькоатлѣ, должны были, весьма-естественно, распространиться между всѣми индійскими племенами; они, безъ сомнѣнія, дошли до Мехико задолго до прихода Испанцевъ къ американскимъ берегамъ, наполнили умы ожиданіемъ чего-то необыкновеннаго, неразлучнаго съ возвращеніемъ великаго божества, которое воцарится снова на своей землѣ.
   При такомъ напряженномъ состояніи воображенія, чудеса въ порядкѣ вещей. Или, вѣрнѣе, обстоятельства, не слишкомъ необыкновенныя сами-по-себѣ, по разсматриваемыя сквозь призму страха, легко превращаются въ чудеса: вотъ почему случайный разливъ озера, появленіе кометы и пожаръ зданія были истолкованы народнымъ суевѣріемъ какъ особенныя предостереженія свыше. Такъ бываетъ передъ великими политическими переворотами, которые потрясаютъ человѣческія общества до самаго основанія: людямъ чудится, какъ-будто атмосфера потрясена тихимъ пророческимъ ропотомъ, которымъ природа -- въ нравственномъ, такъ же какъ и въ физическомъ мірѣ--возвѣщаетъ приближеніе гибельнаго урагана.
   Когда въ столицѣ получили въ прошломъ году извѣстіе о приходѣ Грихальвы къ берегамъ, сердце Монтезумы наполнилось отчаяніемъ; онъ чувствовалъ, что бѣда, тяготѣвшая такъ долго надъ его династіей, должна обрушиться и лишить ее скипетра навсегда. Хотя отплытіе Испанцевъ успокоило его до нѣкоторой степени, однако онъ велѣлъ разставить часовыхъ на всѣхъ высотахъ, и когда Испанцы возвратились съ Кортесомъ, онъ первый, вѣроятно, былъ увѣдомленъ объ этомъ нерадостномъ событіи. По его повелѣнію, губернаторъ области сдѣлалъ пришельцамъ такой гостепріимный пріемъ. Іероглифическое донесеніе о чудныхъ иноземцахъ, дошедшее до столицы, оживило всѣ прежніе страхи Монтезумы; онъ немедленно собралъ главныхъ своихъ совѣтниковъ, включая государей Тецкуко и Тлакопана, и предложилъ Этотъ затруднительный вопросъ на ихъ разсмотрѣніе.
   По-видимому, мнѣнія собранія были значительно разногласны: одни утверждали, что должно противиться чужеземцамъ силою или хитростью; другіе думали, что если это существа сверхъестественныя, то ни сила, ни хитрость не помогутъ, а если они, какъ сами увѣряютъ, дѣйствительно послы неизвѣстнаго государя, то политика такого рода будетъ несправедлива и безчестна. Что они не принадлежатъ къ породѣ Кветцалькоатля,-- это вывели изъ враждебныхъ дѣйствій Испанцевъ противъ религіи, по-видимому, вѣсть о поступкахъ въ Табаско уже достигла столицы. Въ числѣ лицъ, совѣтовавшихъ принять Испанцевъ Съ ласкою и почетомъ, былъ -- Какала, тецкукскій государь.
   Но Монгезума, основываясь больше на своихъ собственныхъ неопредѣленныхъ опасеніяхъ, предпочелъ держаться средины, -- политики, какъ всегда бываетъ, самой неблагоразумной тамъ, гдѣ нужна твердость. Онъ рѣшился отправить къ пришельцамъ посольство съ великолѣпнымъ подаркомъ, который внушилъ бы имъ высокую идею о величіи его и ресурсахъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ запретить имъ приближаться къ столицѣ. Подобная мѣра могла только обнаружить его богатство и слабость.
   Пока ацтекскій дворъ былъ такимъ образомъ взволнованъ прибытіемъ Испанцевъ, они проводили время въ tierra caliente и страдали отъ нестерпимыхъ жаровъ и удушливой атмосферы песчаной пустыни, за которой былъ расположенъ лагерь. Внимательность дружелюбныхъ жителей доставляла имъ всевозможныя облегченія: они, по приказанію своего губернатора, устроили изъ вѣтвей и цыновокъ больше тысячи шалашей, въ которыхъ поселились по близости лагеря, и готовили безвозмездно разныя кушанья для Кортеса и его офицеровъ, тогда какъ солдаты добывали себѣ въ обмѣнъ за привезенныя ими для торга бездѣлушки все, что было нужно для ихъ продовольствія. Такимъ-образомъ, лагерь былъ достаточно снабженъ мясомъ и рыбою, приготовленными съ разными вкусными приправами, хлѣбными лепешками, бананами, ананасами и разными тропическими питательными овощами, о которыхъ Испанцы не имѣли даже понятія до тѣхъ поръ. Кромѣ того, солдаты промыслили себѣ кусочки золота незначительной цѣпы; но послѣднее не нравилось приверженцамъ Веласкеса, которые считали это нарушеніемъ его правъ. Кортесъ, однако, считалъ неблагоразумнымъ мѣшать въ этомъ своимъ сподвижникамъ.
   Но прошествіи семи или восьми дней, мехиканское посольство снова явилось въ лагерь. Такая скорость можетъ показаться невѣроятною, если принять въ разсчетъ, что городъ Мехика находится отъ берега почти на семьдесятъ логъ; но должно вспомнить, что извѣстія передавались на этомъ разстояніи посредствомъ правильно-устроенныхъ почтъ въ однѣ сутки; а четырехъ или пяти дней было достаточно для прибытія къ берегу пословъ, такъ-какъ Мехиканцы имѣли вообще привычку къ долгимъ и быстрымъ путешествіямъ. Какъ бы то ни было, всѣ лѣтописцы говорятъ, что послы явились въ лагерь именно послѣ этого промежутка времени послѣ отправленія ко двору іероглифическихъ депешей губернатора.
   Посольство, состоявшее изъ двухъ ацтекскихъ вельможъ, пришло въ сопровожденіи губернатора Теухтлиле и ста невольниковъ, несшихъ царственные подарки Монтезумы. Одинъ изъ пословъ былъ избранъ единственно по причинѣ сходства своего съ испанскимъ генераломъ, что увидѣли на рисункѣ, изображавшемъ лагерь. Доказательствомъ вѣрности рисунка можетъ служить то, что солдаты узнали сходство, и всегда называли этого вельможу не иначе, какъ "мехиканскимъ Кортесомъ".
   Войдя въ палатку генерала, послы привѣтствовали его и испанскихъ офицеровъ знаками почтенія, обычными при свиданіяхъ съ высокими особами: они коснулись земли обѣими руками и потомъ приложили ихъ къ головѣ; въ это время воздухъ наполнился густыми облаками благоуханіи, изъ принесенныхъ слугами курильницъ. Потомъ раскинули нѣсколько затѣйливо-сплетенныхъ цыновокъ (pétales) и на нихъ невольники разложили всѣ разнородные подарки Монтезумы. Тутъ были щиты, шлемы, кирасы, съ набитыми на нихъ бляхами и украшеніями изъ чистаго золота, ожерелья и браслеты изъ того же металла, сандаліи, опахала, panaches или султаны и нашлемники изъ разноцвѣтныхъ перьевъ, перевитые золотыми и серебряными шнурками, и осыпанные жемчугомъ и драгоцѣнными каменьями; изображенія птицъ и звѣрей, изваянныя и отлитыя изъ золота и серебра, самой изящной отдѣлки, занавѣсы, покрывала и одежды изъ бумажной пряжи, тонкой, какъ шелкъ, самыхъ яркихъ цвѣтовъ, и протканной сдѣланными изъ перьевъ узорами, которые по нѣжности отработки рисунковъ могли соперничать съ живописью. Въ добавокъ къ этому было больше тридцати кипъ бумажныхъ суконъ. Въ числѣ вещей былъ также посланный въ столицу испанскій шлемъ; его возвратили наполненнымъ до краевъ золотымъ пескомъ. Но больше всего возбудили удивленіе Испанцевъ два круглыя блюда, золотое и серебряное, "величиною съ каретное колесо"; золотое, съ изображеніемъ солнца, окруженнаго фигурами растеній и звѣрей, означавшихъ, вѣроятно, іероглифы годовъ ацтекскаго столѣтія, имѣло тридцать пядей въ окружности и цѣнилось въ двадцать тысячъ pesos de oro {Тогдашній peso de oro стоилъ около двухъ съ половиною фунтовъ стерлинговъ или около шестнадцати рублей серебромъ.} или золотыхъ унцій. Серебряное блюдо, такой же величины, вѣсило пятьдесятъ марокъ.
   Испанцы не могли скрыть своего восторга при видѣ сокровищъ, такъ много превосходившихъ все, что имъ представляли самыя заносчивыя ихъ мечты. Какъ ни были богаты матеріалы, но ихъ превышала -- по свидѣтельству тѣхъ, кто въ-послѣдствіи видѣлъ эти вещи въ Севилль, и могъ разсматривать хладнокровно -- красота и великолѣпіе отдѣлки.
   Когда Кортесъ и его офицеры осмотрѣли подарки, посланники передали съ вѣжливостью отвѣтъ Монтезумы. "Государю ихъ", говорили они "очень пріятно быть въ сношеніяхъ съ такимъ могущественнымъ монархомъ, какъ испанскій король, къ которому онъ чувствуетъ самое глубокое уваженіе. Онъ сожалѣетъ только, что долженъ отказаться отъ личнаго свиданія съ Испанцами; разстояніе до столицы слишкомъ-велико, путешествіе сопряжено съ величайшими трудностями и опасностями отъ сильныхъ враговъ, почему предпринять его невозможно. А потому самое лучшее, что могутъ сдѣлать чужеземцы, -- возвратиться въ свое отечество со знаками его дружескаго расположенія".
   Кортесъ, хотя сильно огорченный рѣшительнымъ отказомъ Монтезумы принять его, скрылъ свое неудовольствіе какъ могъ и выразилъ въ отборныхъ словахъ, что онъ глубоко чувствуетъ милость и щедроты мехиканскаго императора: "Это заставляетъ меня желать еще пламеннѣе личнаго свиданія съ нимъ. Мнѣ будетъ рѣшительно невозможно явиться передъ моимъ государемъ, не исполнивъ великой цѣли путешествія; а для человѣка, который переплылъ Океанъ въ двѣ тысячи лигъ разстоянія, труды и опасности краткаго перехода по сухому пути совершенно ничтожны". Онъ просилъ пословъ еще разъ передать Монтезумѣ его прошеніе вмѣстѣ съ небольшимъ дополнительнымъ знакомъ его почтительности.
   Подарокъ этотъ состоялъ изъ нѣсколькихъ топкихъ голландскихъ рубашекъ, кубка флорентійской работы, позолоченнаго и довольно-затѣйливо украшеннаго финифтью, и нѣсколькихъ бездѣлушекъ незначительной цѣны -- все это было жалко и ничтожно въ-сравненіи съ солиднымъ великолѣпіемъ императорскаго подарка. Такъ думали, можетъ-быть, и ацтекскіе посланники; по-крайней-мѣрь, они не обнаружили большой готовности взять на себя доставленіе подарка или прошеніе испанскаго генерала. Оставляя лагерь, они сказали Кортесу, что считаютъ желаніе его совершенно неудобоисполнимымъ.
   Великолѣпное сокровище, ослѣплявшее глаза Испанцевъ, возбуждало въ нихъ различныя ощущенія, смотря по характеру и наклонностямъ каждаго. Въ однихъ, оно зажгло пламенное желаніе отважиться и завоевать страну, наполненную такими несметными богатствами; другіе видѣли въ этомъ доказательство могущества слишкомъ-грознаго, чтобъ можно было дерзнуть бороться съ нимъ при настоящихъ незначительныхъ силахъ. А потому они считали благоразумнѣйшимъ возвратиться и донести о своихъ дѣйствіяхъ губернатору Кубы, гдѣ можно будетъ сдѣлать приготовленія, соразмѣрныя такому обширному предпріятію. Очень-понятно, что ощущалъ геройскій духъ Кортеса; трудности скорѣе подстрекали его къ исполненію смѣлыхъ замысловъ, чѣмъ заставляли отказываться отъ нихъ. Но онъ весьма-благоразумно молчалъ -- по-крайней-мѣрѣ, при другихъ, и желалъ, чтобъ такой важный шагъ былъ сдѣланъ въ-слѣдствіе единодушнаго желанія всего войска, а не по одному только его личному побужденію.
   Между-тѣмъ, Испанцы значительно страдали отъ неудобствъ своего положенія среди палящихъ песковъ и злокачественныхъ испареній сосѣднихъ болотъ и ядовитыхъ насѣкомыхъ этихъ знойныхъ странъ, которыя не давали имъ покоя ни днемъ, ни ночью. Тридцать человѣкъ уже заболѣли и умерли -- потеря весьма-ощутительная въ такой маленькой дружинь. Къ довершенію неудовольствій, холодность мехиканскихъ вельможъ перешла и къ нисшему разряду туземцевъ: доставка продовольствія въ лагерь не только значительно уменьшилась, по жители требовали уже за свои припасы непомѣрныя цѣны. Положеніе судовъ, стоявшихъ на якорѣ на открытомъ рейдѣ, было также невыгодно: они могли сдѣлаться беззащитными жертвами перваго norte, который прореветъ вдоль береговъ Мехиканскаго-Залива.
   Обстоятельства эти заставили генерала послать два судна, подъ начальствомъ Франсиско де-Монтехо и опытнаго лоцмана Аламиноса, для осмотра береговъ къ сѣверу, для отъисканія безопаснѣйшаго порта для эскадры, и удобнѣйшаго мѣста для лагеря.
   По прошествіи десяти дней, возвратились мехиканскіе послы. Они вошли въ испанскій лагерь такъ же церемонно, какъ и въ первый разъ, и привезли съ собою добавочный подарокъ изъ богатыхъ матерій и металлическихъ украшеній, которыя хотя и уступали въ цѣнности первымъ, однако z стоили не менѣе трехъ золотыхъ унцій. Кромѣ того, тутъ были четыре дорогихъ камня значительной величины, похожіе на изумруды и названные туземцами чалькуйтами, изъ которыхъ каждый, какъ послы увѣряли Испанцевъ, стоилъ больше ноши золота -- камни эти посылались въ знакъ особеннаго уваженія Монтезумы къ испанскому королю. Къ-несчастію, они не имѣли въ Европѣ никакой цѣнности.
   Отвѣтъ Монтезумы былъ въ сущности тотъ же, что и прежде. Онъ положительно воспрещалъ Испанцамъ приближеніе къ столицѣ и выражалъ увѣренность, что они, получивъ то, чего наиболѣе желали, возвратятся безъ дальнѣйшаго безполезнаго отлагательства во свояси. Кортесъ выслушалъ этотъ непріятный отвѣтъ учтиво, хотя нѣсколько холодно, и воскликнулъ, обратясь къ своимъ: "Дѣйствительно, это государь богатый и могущественный, однако мы когда-нибудь пріидемъ къ нему въ гости въ его столицу!"
   Пока длились эти переговоры, заблаговѣстили къ вечернѣ. При звонѣ колокола, всѣ солдаты бросились на колѣни и произнесли обычную молитву, обратясь къ огромному деревянному кресту, водруженному въ пескахъ. Видя, что Ацтеки смотрятъ на это съ любопытнымъ изумленіемъ, Кортесъ счелъ такую минуту благопріятною для внушенія имъ того, что онъ считалъ первоклассною цѣлью экспедиціи. Отецъ Ольмедо объяснилъ посламъ, какъ только могъ кратче и яснѣе, великія основныя правила христіанизма, коснувшись вмѣстѣ съ тѣмъ чистилища, страстей Господнихъ и воскресенія, и заключилъ увѣреніемъ, что они имѣютъ непреклонное намѣреніе искоренить языческіе обряды индійскихъ народовъ и замѣнить ихъ поклоненіемъ единому, истинному Богу. Потомъ онъ вручилъ имъ маленькій образокъ св. Дѣвы и Младенца, требуя, чтобъ они поклонялись ему въ своихъ храмахъ вмѣсто идоловъ ихъ кровожадныхъ божествъ. Неизвѣстно, много ли поняли ацтекскіе вельможи изъ таинствъ вѣры, переданныхъ имъ черезъ посредство двойнаго толкованія Агилара и Марины, или какъ они постигли различіе между своими изображеніями божествъ и римско-католическими только, по-видимому, сѣмя пало на безплодную почву. Когда кончилось поученіе добраго монаха, Ацтеки удалились съ видомъ скрытной недовѣрчивости, нисколько непохожей на дружественную любезность, которую они обнаружили при первомъ свиданіи съ Испанцами. Въ ту же ночь всѣ окружавшіе лагерь шалаши были покинуты поселившимися тамъ туземцами, и Испанцы увидѣли себя безъ продовольствія, среди совершенной пустыни. Поступокъ этотъ имѣлъ такой подозрительный видъ, что Кортесъ сталъ опасаться нападенія и принялъ нужныя предосторожности.
   Наконецъ, вся армія была обрадована появленіемъ Монтехо, который возвратился послѣ двѣнадцатидневнаго отсутствія. Онъ прошелъ по заливу до Пануко, гдѣ встрѣтилъ, стараясь обогнуть одинъ мысъ, такія страшныя бури, что его отнесло назадъ и едва не залило. Въ-продолженіе всего своего крейсерства, онъ нашелъ одинъ только портъ, довольно сносно защищенный отъ сѣверныхъ вѣтровъ. Къ-счастію, окрестная страна, орошенная ручейками и рѣчками чистой воды, представляла удобное мѣсто для лагеря, и туда, послѣ краткаго разсужденія, рѣшено было отправиться.
   

VII.
Смуты въ лагер
ѣ.-- Планъ колоніи.-- Ловкость Кортеса.-- Походъ въ Семпоаллу.-- Поступки съ туземцами.-- Основаніе Вера-Круса.
1519.

   Нѣтъ положенія, которое бы подвергало терпѣливость и дисциплину воина большими испытаніямъ, чѣмъ праздная жизнь въ лагерѣ, гдѣ мысли и сосредоточиваясь на дѣйствіи и отважныхъ предпріятіяхъ, останавливаются на немъ самомъ и на неизбѣжныхъ лишеніяхъ и опасностяхъ его состоянія. Въ теперешнемъ случаѣ, это было замѣтнѣе, чѣмъ когда-нибудь: въ дополненіе къ непріятностямъ отъ скуднаго продовольствія, испанскіе солдаты страдали отъ нестерпимыхъ жаровъ, цѣлыхъ роевъ ядовитыхъ насѣкомыхъ и другихъ докучливостей знойнаго климата тропиковъ. Кромѣ того, они далеко не имѣли характера регулярнаго войска, пріученнаго повиноваться полководцу, къ которому издавна чувствуютъ почтеніе и покорность. То были искатели приключеній, пустившіеся на дерзкое предпріятіе, въ которомъ каждый считалъ себя равнымъ участникомъ, и смотрѣвшіе на своего начальника -- случайнаго и временнаго -- какъ на человѣка немногимъ выше ихъ-самихъ.
   Солдаты роптали больше и больше, но мѣрь продолженія пребыванія своего въ этой чуждой странѣ. Неудовольствіе ихъ увеличилось, когда они узнали намѣреніе генерала перейдти въ портъ, открытый Франсискомъ де-Монтехо.-- "Пора воротиться", говорили они: "и донести обо всемъ губернатору Кубы, а не медлить на этихъ голыхъ берегахъ, пока на насъ рухнутъ всѣ силы мехиканской имперіи!" Кортесъ уклонялся, какъ могъ, отъ ихъ настойчивыхъ требованіи и увѣрялъ, что еще не отъ чего приходить въ отчаяніе: "До-сихъ-поръ все шло какъ-нельзя-лучше, а теперь, когда мы займемъ болѣе удобную позицію, нѣтъ сомнѣнія, что легче будетъ продолжать торгъ съ жителями, который будетъ намъ такъ выгоденъ."
   Пока это происходило, въ лагерь пришло пятеро Индійцевъ, которыхъ немедленно ввели въ палатку генерала. Одеждою и наружностью они вовсе не походили на Мехиканцевъ: они носили въ ушахъ и ноздряхъ золотыя кольца съ блестящими синими каменьями, а на нижней губѣ золотой листъ затѣйливаго узора. Марина не понимала ихъ рѣчей, но когда она заговорила съ ними по-ацтекски, оказалось, что двое могли объясняться на этомъ языкѣ. Они сказали, что пришли изъ Семноаллы, главнаго города Тотонековъ, могущественнаго народа, который пришелъ на плоскую возвышенность много столѣтій тому назадъ, долго спускался по восточному ея скату и расположился наконецъ въ хребтахъ горъ и на обширныхъ равнинахъ, тянущихся вдоль мехиканскаго залива къ сѣверу. Земля ихъ была недавно завоевана Ацтеками, которыхъ угнетенія сдѣлались для нихъ нестерпимыми. Они сообщили Кортесу много разныхъ подробностей и присовокупили, что слава объ Испанцахъ достигла до ихъ государя, который послалъ пригласить чудныхъ иноземцевъ въ свою столицу.
   Генералъ слушалъ ихъ съ жадностью: ему не были извѣстны предложенныя читателю подробности о внутреннемъ состояніи мехиканской имперіи, которую онъ воображалъ не иначе, какъ сильною и крѣпко связанною въ своихъ составныхъ частяхъ. Теперь умъ его озарился лучомъ важной истины и понялъ сразу, какимъ могучимъ союзникомъ можетъ ему служить духъ раздора, царствующій внутри этой варварской монархіи. Онъ принялъ предложеніе Тотонаковъ весьма-благосклонно и, освѣдомившись, по-возможности, о ихъ состояніи и способахъ, отпустилъ пословъ съ подарками, обѣщая въ скоромъ времени посѣтить ихъ столицу.
   Между-тѣмъ, личные друзья его, въ числѣ которыхъ можно назвать Алонзо Гернандеса Пуэрто-Карреро, Кристовала де-Олида, Алонзо деАвилу, Педро де-Альварадо и его братьевъ, старались съ величайшимъ усердіемъ убѣдить войска содѣйствовать честолюбивымъ замысламъ Кортеса, на которые онъ не имѣлъ разрѣшенія Веласкеса.-- "Воротиться теперь", говорили они: "значило бы отказаться отъ предпріятія въ самомъ началъ его исполненія, которое, при такомъ начальникѣ, поведетъ неминуемо къ славѣ и несметнымъ богатствамъ. Воротиться въ Кубу, значитъ передать только жадности губернатора небольшіе барыши, пріобрѣтенные съ такими трудами и опасностями. Намъ остается одно: убѣдить генерала, чтобъ онъ устроилъ въ здѣшнемъ краю колонію, которая будетъ управляться сама собою, къ выгодѣ каждаго изъ своихъ членовъ. Правда, Кортесъ не уполномоченъ на это Веласкесомъ, но пользы государей, о которыхъ должно заботиться прежде всего, требуютъ этого непремѣнно."
   Подобныя совѣщанія, хотя и происходили по ночамъ, но могли однакожъ сохраниться въ такой тайнѣ, чтобъ о нихъ не узнали друзья Веласкеса, которые возстали противъ нихъ и называли ихъ противозаконными и вѣроломными. Они обвиняла генерала въ подущеніи солдатъ, и громко требовали, чтобъ онъ принялъ скорѣйшія мѣры къ возвращенію войскъ въ Кубу, иначе они отправятся сами, со всѣми тѣми, кто остался вѣренъ губернатору."
   Кортесъ, не оскорбляясь нисколько такими высокомѣрными требованіями, отвѣчалъ съ кротостью, "что онъ вовсе не имѣетъ желанія выходить изъ предѣловъ данныхъ ему инструкцій. Самъ онъ, дѣйствительно, предпочелъ бы остаться здѣсь и продолжать выгодныя сношенія съ туземцами; но если войско думаетъ иначе, то онъ вполнѣ готовъ сообразоваться съ его желаніемъ и сдѣлаетъ немедленно нужныя распоряженія къ отплытію..." Наслѣдующее утро былъ объявленъ приказъ войску, готовиться сѣсть за суда и возвратиться на Кубу.
   Приказъ генерала произвелъ въ лагерь большое волненіе. Многіе, даже изъ тѣхъ, которые съ шумомъ требовали этого, стали раскаиваться въ своей поспѣшности, какъ обыкновенно прихотливые люди, когда они видятъ слишкомъ-легкое исполненіе своего желанія. Приверженцы Кортеса толпились вокругъ его палатки съ громкими криками, что генералъ обманулъ ихъ, и требовали отмѣны отданнаго имъ приказа.-- "Мы пришли сюда въ надеждѣ основать колонію, если состояніе страны дозволитъ, а теперь выходитъ, что на это нѣтъ разрѣшенія губернатора! Но развѣ эти земли принадлежатъ Веласкесу? Онѣ открыты въ пользу государей {Подъ словомъ государей Испанцы разумѣли Карла V и его полоумную мать, королеву Іоанну, которой имя упоминалось, до самой ея смерти, во всѣхъ государственныхъ актахъ.}, а потому необходимо основать здѣсь колонію для наблюденія за ихъ выгодами и не тратить времени на жалкій мѣновой торгъ, или, что еще хуже, идти, при теперешнемъ положеніи дѣлъ, въ Кубу. Если вы на это согласны", заключили они съ угрозою: "то мы протестуемъ и обвиняемъ васъ, какъ измѣнинка государямъ!"
   Кортесъ принялъ это со смущеннымъ видомъ человѣка, вовсе не приготовленнаго къ подобному требованію; онъ скромно попросилъ срока на размышленіе, и обѣщалъ дать отвѣтъ на другой день. На слѣдующее утро, онъ собралъ все войско и произнесъ ему краткую рѣчь. "Нѣтъ человѣка", говорилъ онъ: "преданнаго больше меня благу государей и славь испанскаго имени. Я не только истратилъ все, что имѣлъ, но даже вошелъ въ тяжкіе долги, устроивая и снабжая эту экспедицію, въ надеждѣ вознаградить свои расходы продолженіемъ торга съ Мехиканцами. Но если солдаты предпочитаютъ дѣйствовать иначе, я охотно отлагаю свои выгоды для пользы государства." -- Онъ заключилъ изъявленіемъ готовности принять всѣ нужныя мѣры для основанія колоніи во имл испанскихъ государей, и для назначенія магистрата, который бы управлялъ ею.
   Въ алькальды Кортесъ избралъ Пуэрто-Карреро и Монтехо; первый былъ самымъ надежнымъ его другомъ, а послѣдній стойкимъ приверженцемъ Веласкеса, почему выборъ и палъ именно на него, -- такая политика удалась вполнѣ; наконецъ, рехидоры, алгвазилъ, казначей и другіе чиновники были назначены изъ его личныхъ друзей и приверженцевъ. Всѣхъ ихъ заставили присягнуть по узаконенной формѣ, и новый городъ получилъ названіе: Villa Rica de Vera Cruz, "Богатый Городъ Испанскаго Креста"; имя это сочли особенно-приличнымъ, потому-что оно выражало собою соединеніе духовныхъ и мірскихъ выгодъ, которымъ посвящалось оружіе испанскихъ авантюристовъ въ новомъ свѣтѣ. Такимъ-образомъ, одинъ почеркъ пера превратилъ военный лагерь въ гражданскую общину; весь организмъ города и даже имя были готовы, прежде чѣмъ успѣли рѣшить, на какомъ мѣстѣ ему красоваться.
   Новый магистратъ не замедлилъ, собраться. Кортесъ явился передъ нимъ съ шапкою въ рукѣ, положилъ на столъ предписаніе Веласкеса и чинно сложилъ съ себя званіе капитан-генерала, "котораго теперь уже нѣтъ", сказалъ онъ: "такъ-какъ власть губернатора замѣнилась магистратомъ Villa Rica de Vera Cruz". Потомъ, отвѣсивъ низкій поклонъ, вышелъ.
   Совѣтъ, проведя приличный промежутокъ времени въ совѣщаніяхъ, снова потребовалъ присутствія Кортеса. "Нѣтъ никого", говорили они: "кому бы, по зрѣломъ размышленіи, можно было ввѣрить пользы общины, въ мирѣ и въ войнѣ, съ такою увѣренностью, какъ ему; почему онъ возводится единогласно, во имя ихъ католическихъ высочествъ {До Карла V испанскіе короли титуловались высочествомъ; онъ же, сдѣлавшись императоромъ, принялъ титулъ "величества".}, въ санъ капитан-генерала и главнаго судьи колоніи." Потомъ ему разрѣшили получать, въ его собственную пользу, одну пятую долю всего золота и серебра, которое онъ въ-послѣдствіи пріобрѣтетъ торгомъ или завоеваніемъ отъ туземцевъ. Облеченный такимъ-образомъ верховною военною и гражданскою властью, Кортесъ не замедлилъ употребить ее въ дѣйствіе, къ чему вскорѣ представился случай. Описанные нами перевороты послѣдовали одинъ за другимъ такъ быстро, что партія губернатора была, по-видимому, застигнута въ-расплохъ и не успѣла составить никакого плана оппозиціи. Когда послѣдняя мѣра была принята, они вдругъ разразились самымъ громкимъ и бурнымъ ропотомъ негодованія, и называли всѣ эти дѣйствія систематическимъ заговоромъ противъ Веласкеса; это повело къ жаркимъ возраженіямъ со стороны приверженцевъ Кортеса, и отъ словъ дѣло дошло почти до драки. Нѣкоторые изъ главныхъ рыцарей, въ числѣ ихъ Веласкесъ де-Леонъ, родственникъ губернатора, Эскобаръ, его пажъ, и Діэго де-Ордасъ, такъ дѣятельно подстрекали эти крамолы, что Кортесъ рѣшился прекратить ихъ смѣлымъ ударомъ: -- онъ приказалъ заковать ихъ всѣхъ въ желѣза и отправить, на суда. Потомъ, раздѣливъ бунтующихъ солдатъ, онъ отрядилъ многихъ изъ нихъ въ число сильной партіи, посланной подъ начальствомъ Альварадо для фуражировки по окрестностямъ и для снабженія провизіею лагеря.
   Въ отсутствіе ихъ, Кортесъ употребилъ въ дѣло всѣ аргументы, какіе только могли убѣдить корысть и честолюбіе, чтобъ склонить на свою сторону строптивыхъ. Обѣщанія и даже золото, какъ говорятъ, сыпались щедрою рукою, пока, наконецъ, умы непокорныхъ не дошли до болѣе яснаго уразумѣнія дѣля. Когда возвратились фуражиры съ хорошимъ запасомъ зелени и живности, и гласъ желудка -- этой великой лабораторія смутъ, какъ въ воинскихъ станахъ, такъ и въ столицахъ -- былъ усмиренъ, бодрость возвратилась вмѣстѣ съ изобиліемъ, и враждебныя партіи обнялись, какъ соратники, посвятившіе себя одному великому предпріятію. Даже арестованные на судахъ высокомѣрные гидальги не могли долго выстоять противъ общаго потока примиренія и присоединялись одинъ за другимъ къ новому правленію. Въ этомъ достойно вниманія то обстоятельство, что такое насильственное обращеніе не было только пустымъ и наружнымъ: съ этой поры, многіе изъ наиболѣе строптивыхъ противниковъ Кортеса сдѣлались самыми постоянными и надежными его друзьями.
   Такова была ловкость этого необыкновеннаго человѣка и вліяніе, которое онъ пріобрѣлъ въ-теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ надъ буйными умами своихъ неугомонныхъ сподвижниковъ! Искуснымъ превращеніемъ воинскаго стана въ гражданскую общину, устроилъ онъ себѣ новое и болѣе вѣрное основаніе для дальнѣйшихъ операцій: теперь могъ онъ смѣло идти впередъ, не опасаясь препятствій со стороны высшихъ начальниковъ, кто бы они ни были, и признавая надъ собою власть одной только короны. Устроивъ это, онъ уже не подлежалъ обвиненію въ самовольствѣ или въ ослушаніи противъ данныхъ ему инструкцій, потому-что сложилъ съ себя значительную долю отвѣтственности на тѣхъ, кто привелъ его въ необходимость дѣйствовать. Кромѣ-того, этимъ шагомъ онъ связалъ неразрывно участь своихъ сподвижниковъ съ своею собственною: рѣшившись идти съ нимъ, они уже помогли отстать въ счастіи или въ несчастій, каковы бы ни были послѣдствія; кругъ его дѣйствій пересталъ ограничиваться предѣлами жалкаго торга, и онъ, увѣренный въ содѣйствіи сподвижниковъ, могъ смѣло замышлять и открывать имъ таившіеся въ груди его отважные планы на завоеваніе могущественнаго государства.
   Возстановивъ такимъ-образомъ доброе согласіе, Кортесъ отправилъ свою тяжелую артиллерію на суда и велѣлъ имъ идти вдоль берега къ Сѣверу, до Чіагуитсалы, города, около котораго находился портъ, предназначенный для новой колоніи; самъ же рѣшился на пути туда берегомъ посѣтить Семпоаллу. Дорога шла за нѣсколько миль черезъ пустынныя равнины по окрестностямъ теперешняго Вера-Круса. Въ этой песчаной степи, взоры Испанцевъ не встрѣчали никакихъ признаковъ растительности; по-временамъ только, ихъ останавливала мелькавшая синева Атлантическаго Океана и отдаленное зрѣлище величаваго пика Оризабы, который высился, увѣнчанный вѣчнымъ снѣгомъ, надъ своими исполинскими братіями-Андами. По-мѣрѣ-того, какъ Испанцы подавались впередъ, страна принимала болѣе цвѣтущій и роскошный видъ. Съ трудомъ переправившись, на плотахъ и найденныхъ на отмеляхъ взломанныхъ челнокахъ, черезъ одну изъ рѣкъ, вѣроятно впадающихъ въ Rio de la Antigua, они очутились среди мѣстоположеній совершенно другаго рода: передъ ними разстилались обширныя равнины, покрытыя роскошнымъ ковромъ прелестной зелени, и тѣни рощицъ кокосовыхъ и другихъ широколиственныхъ пальмъ, среди высокихъ и стройныхъ стеблей которыхъ бродили олени и дикія животныя, до той поры не видѣнныя Испанцами. Нѣсколько всадниковъ пустилось охотиться за оленями; но они только ранили нѣкоторыхъ, не успѣвъ, однако, убить ни одного. Они видѣли также фазановъ и другихъ птицъ; въ числѣ ихъ дикихъ индѣекъ,-- гордость американскихъ лѣсовъ -- которыя показались Испанцамъ особеннымъ родомъ павлиновъ.
   На пути своемъ, Испанцы прошли черезъ нѣсколько покинутыхъ селеній, въ которыхъ были индійскіе храмы; въ нихъ нашли они курильницы, разныя священныя принадлежности и картинописные манускрипты на бумагъ изъ волоконъ agave, заключавшіе въ себѣ, вѣроятно, описанія религіозныхъ обрядовъ туземцевъ. Они увидѣли также отвратительное зрѣлище, съ которымъ въ-послѣдствіи освоились -- изуродованные трупы жертвъ, умерщвленныхъ на богомерзкихъ алтаряхъ кровожадныхъ божествъ страны. Испанцы отворачивались съ негодованіемъ отъ этихъ противныхъ сценъ, такъ несвойственныхъ окружавшимъ ихъ очаровательнымъ красотамъ природы.
   Они шли вдоль береговъ рѣки къ ея источнику, гдѣ были встрѣчены двѣнадцатью Индійцами, высланными кацикомъ Семпоаллы, чтобъ указать имъ дорогу въ его столицу. Ночь они провели на бивакахъ, на открытомъ лугу, гдѣ были въ изобиліи снабжены всѣмъ необходимымъ своими новыми друзьями, а на слѣдующее утро оставили за собою рѣку, и, направясь къ сѣверу, достигли обширнаго пространства, покрытаго роскошными равнинами и живописными лѣсами, красовавшимися во всемъ блескѣ тропической растительности. Вѣтви величавыхъ деревьевъ были украшены фестонами вьющагося виноградника съ темнокрасными гроздами, разнородными павиликами и другими ползучими растеніями, блестѣвшими самыми яркими и чудными цвѣтами. Кусты колючаго алоя, перемѣшанные съ розовыми кустами и душистою жимолостью, составляли мѣстами почти непроницаемую чащу. Среди этой густоты благовонныхъ кустарниковъ и деревьевъ, порхало множество птицъ изъ породы попугаевъ и носились рои бабочекъ, которыхъ яркая пестрота, нигдѣ не блестящая столько, какъ въ tierra caliente, соперничала въ краскахъ съ произведеніями растительнаго царства; другія птицы, одаренныя сладкозвучными голосами -- какъ, на-примѣръ, багровый кардиналъ и чудный американскій дроздъ, котораго напѣвы заключаютъ въ себѣ цѣлую музыку лѣса -- оглашали воздухъ очаровательною мелодіей. Суровыя сердца завоевателей были вообще не очень чувствительны къ дивнымъ красотамъ природы; по волшебныя прелести окрестной страны вызывали изъ ихъ груди выраженія безграничнаго восторга, и они, проходя черезъ этотъ "земной рай", какъ его называли, съ любовью сравнивали его съ прекраснѣйшими мѣстами своей прекрасной родины.
   Приближаясь къ индійской столицѣ, они увидѣли заботливо-содержимые сады и огороды, тянувшіеся по обѣимъ сторонамъ дороги. Тутъ ихъ встрѣтили толпы туземцевъ обоего пола, которыхъ число возрастало съ каждымъ ихъ шагомъ. Мужчины и женщины, съ букетами и гирляндами въ рукахъ, вмѣшивались безбоязненно въ ряды солдатъ; они украсили цвѣтами шею боеваго коня Кортеса, и надѣли на его шлемъ розовый вѣнокъ. Вообще, народъ этотъ очень любилъ цвѣты и разводилъ ихъ съ большимъ стараніемъ и искусствомъ, въ чемъ много содѣйствовалъ теплый и влажный климатъ, возбуждавшій почву къ произращенію всякаго рода растительности. Тотъ же утонченный вкусъ господствовалъ, какъ мы увидимъ, и между воинственными Ацтеками, и пережилъ униженіе народа въ лицѣ ихъ нынѣшнихъ потомковъ.
   Многія женщины, судя по богатой одеждѣ и многочисленной свить, принадлежали къ высшему классу, на нихъ были платья изъ тонкихъ бумажныхъ тканей, съ затѣйливыми узорами; платья эти доходили отъ шеи -- у пасшаго класса отъ пояса -- до икръ. Мужчины носили родъ плаща изъ того же матеріала, à la Morisca, по-мавритански накинутый черезъ плечи, и шарфы или кушаки на поясѣ. У обоихъ половъ были видны украшенія изъ золота и драгоцѣнныхъ камней, а въ ушахъ и носу продѣты кольца изъ того же металла.
   Передъ самымъ входомъ въ городъ, нѣсколько испанскихъ всадниковъ, выѣхавшихъ впередъ, возвратились съ изумительнымъ извѣстіемъ: "что они заглянули въ ворота и увидѣли тамъ домы, выложенные снаружи полированнымъ серебромъ!" Серебро это оказалось блестящимъ стюкомъ, которымъ были покрыты главныя зданія -- обстоятельство, весьма-позабавившее солдатъ на счетъ ихъ легковѣрныхъ товарищей. Такая готовность вѣрить чудесному можетъ служить доказательствомъ восторженнаго воображенія Испанцевъ, которые видѣли золото и серебро во всемъ, что ихъ окружало. Первоклассныя строенія были сооружены изъ камня и извести, или изъ сушеныхъ на солнцѣ кирпичей; а бѣднѣйшія были глиняныя мазанки. Всѣ были покрыты пальмовыми листьями; хотя крыши эти казались слишкомъ легкими для такихъ зданій, но листья были переплетены между собою такъ искусно, что доставляли надежную защиту отъ непогодъ.
   Городъ имѣлъ, какъ говорили, отъ двадцати до тридцати тысячь жителей, исчисленіе весьма-умѣренное и довольно правдоподобное. Молча и тихо шли Испанцы но узкимъ и многолюднымъ улицамъ Семпоаллы, внушая туземцамъ столько же удивленія, сколько они ощущали сами при видѣ порядка и образованности, такъ далеко превосходившихъ все, что имъ встрѣчалось въ новомъ свѣтѣ. Кацикъ вышелъ къ нимъ на встрѣчу на порогъ своего дома. То былъ человѣкъ высокій и дородный; онъ приблизился, опираясь на двоихъ приближенныхъ и принялъ Кортеса и его сподвижниковъ съ величайшею ласкою. Послѣ краткаго обмѣна учтивостей, онъ предложилъ Испанцамъ сосѣдній храмъ, на широкій дворъ котораго выходило множество покоевъ, могшихъ служить солдатамъ превосходнымъ помѣщеніемъ.
   Тутъ Испанцы были вдоволь снабжены съѣстными припасами, разными мясными кушаньями, приготовленными по обычаю страны, и лепешками, испеченными изъ маисовой муки. Генералъ получилъ отъ кацика довольно цѣнный подарокъ, состоявшій изъ золотыхъ украшеній и тонкихъ бумажныхъ тканей. Не смотря на такой дружественный пріемъ, Кортесъ не ослаблялъ своей обычной бдительности и не упустилъ изъ вида ни одной военной предосторожности. Но дорогѣ въ Семпоаллу, онъ шелъ всегда въ боевомъ порядкѣ, готовый отразить всякое внезапное нападеніе. Здѣсь онъ разставилъ часовыхъ съ такою же заботливостью, помѣстилъ артиллерію на самомъ выгодномъ мѣстѣ для защиты входа, и запретилъ солдатамъ, подъ опасеніемъ смертной казни, отлучаться безъ приказанія изъ лагеря.
   На слѣдующее утро, Кортесъ, въ-сопровожденіи пятидесяти человѣкъ, отправился съ визитомъ къ владѣтелю Семпоаллы, въ собственную его резиденцію -- обширное каменное зданіе, воздвигнутое на крутой земляной насыпи, на которую всходили по ряду каменныхъ ступеней. Построеніемъ своимъ оно могло походить на древнія зданія, находимыя и до-сихъ-поръ въ центральной Америкѣ. Кортесъ, оставя солдатъ во дворѣ, вошелъ въ чертоги съ однимъ изъ гидальговъ и прекрасною переводчицей, доньей Мариной. Завязался продолжительный разговоръ, изъ котораго испанскій генералъ почерпнулъ много свѣдѣній касательно внутренняго состоянія страны. Сначала, Кортесъ объявилъ кацику, что онъ подданный великаго государя, живущаго за морями; что онъ пришелъ къ ацтекскимъ берегамъ для уничтоженія господствующей тамъ безчеловѣчной вѣры и для наученія людей познанію истиннаго Бога. Кацикъ отвѣчалъ, что ихъ боги, которые ниспосылаютъ свѣтъ и дождь, по его мнѣнію, достаточно хороши; что и онъ данникъ могущественнаго государя, котораго столица находится на берегахъ озера, далеко отсюда, среди горъ -- государя жестокаго, немилосердаго въ своихъ требованіяхъ, который, въ случаѣ непокорности или какой бы то ни было вины, навѣрно отомститъ безпощадно, -- уведетъ юношей и дѣвъ на закланіе своимъ божествамъ. Кортесъ объявилъ, что онъ никакъ не допуститъ до такого звѣрства, потому-что посланъ своимъ государемъ для "искорененія зла и наказанія притѣснителей", и если Тотонаки будутъ ему вѣрны, то онъ поможетъ имъ свергнуть ненавистное иго Ацтековъ.
   Кацикъ присовокупилъ, что на землѣ Тотопаковъ можно насчитать около тридцати городовъ и деревень, которые могутъ выставить сто тысячь воиновъ -- число слишкомъ преувеличенное. Есть также другія области имперіи, говорилъ онъ, гдѣ правленіе Ацтековъ столько же тягостно, какъ здѣсь; что между имъ и столицею находится воинственная республика Тласкала, которая всегда сохраняла свою независимость отъ Мехики. Слава Испанцевъ предшествовала имъ, и кацику была хорошо извѣстна страшная побѣда ихъ при Табаско; но все-таки онъ смотрѣлъ со страхомъ и сомнѣніемъ на разрывъ съ "великимъ Монтезумой", какъ онъ всегда его называлъ, котораго войска, при малѣйшемъ поводѣ, низринутся со своихъ горъ отъ запада, пронесутся какъ вихрь по равнинамъ, и увлекутъ въ рабство и на закланіе несчастныхъ жителей.
   Кортесъ пытался успокоить его и увѣрилъ, что одинъ Испанецъ сильнѣе цѣлаго войска Ацтековъ; вмѣстѣ съ этимъ онъ спросилъ, на содѣйствіе какихъ народовъ ему можно будетъ разсчитывать, интересуясь этимъ не столько для себя, сколько для нихъ, такъ-какъ ему желательно было знать, кто ему другъ и кто врагъ, и кого щадить въ истребительной войнѣ, которую онъ намѣревается начать. Ободривъ удивленнаго кацика такою ловкою похвальбой, онъ простился съ нимъ дружески, увѣривъ, что скоро опять съ нимъ увидится для совѣщанія о планъ будущихъ дѣйствій, по что напередъ съѣздить теперь осмотрѣть свои корабли въ близкій оттуда портъ и устроитъ тамъ постоянную колонію.
   Пріобрѣтенныя Кортесомъ свѣдѣнія доставили ему большое удовольствіе; они утвердили прежнія его намѣренія и доказали, что внутренность государства была въ несравненно болѣе разстроенномъ состояніи, чѣмъ онъ сначала предполагалъ. Если тогда онъ не отказывался отъ нападенія на ацтекскую имперію какъ странствующій рыцарь, то чего ему бояться теперь, когда онъ убѣдился, что можно безъ труда поднять одну половину народа на другую? Въ пылу энтузіазма, восторженный духъ его перелеталъ черезъ всѣ преграды; онъ сообщилъ свои чувства приближеннымъ къ Нему гидальгамъ, и они, прежде, чѣмъ мечъ былъ извлеченъ изъ ноженъ, уже воображали, что знамена Испаніи развѣваются съ торжествомъ на башняхъ столицы Монтезумы! Но много кровавыхъ битвъ, опасностей, трудовъ и лишеніи ожидали Испанцевъ прежде, чѣмъ они достигли своей великолѣпной цѣли.
   Простившись на другой день съ гостепріимнымъ Индійцемъ, Испанцы отправились къ Чіагуитцлану, находившемуся отъ Семпоаллы лигахъ въ четырехъ, гдѣ былъ открытый Франсискомъ де-Монтехо портъ, гдѣ суда ихъ спокойно стояли на якорѣ. Кацикъ послалъ съ Испанцами четыреста человѣкъ носильщиковъ, tamenes, изъ которыхъ каждый легко несъ ношу въ пятьдесятъ фунтовъ вѣсомъ на разстояніе отъ пяти до шести лигъ въ сутки. Они были во всеобщемъ употребленіи по всей мехиканской имперіи и оказались чрезвычайно полезными Испанцамъ, освободивъ солдатъ отъ утомительнаго труда таскать багажъ. Войско завоевателей проходило по такимъ же прекраснымъ и роскошнымъ мѣстамъ, какъ и тѣ, черезъ которыя пролегалъ ихъ путь въ Семпоаллу; на слѣдующее утро рано, они пришли къ индійскому городу, расположенному какъ крѣпость на высокомъ и крутомъ утесѣ, владычествовавшемъ надъ заливомъ. Большая часть жителей разбѣжалась; осталось только пятнадцать человѣкъ почетнѣйшихъ, которые приняли гостей съ ласкою и предложили имъ по обыкновенію въ знакъ привѣта цвѣты и благовонія. Наконецъ, и остальные жители пришли въ себя отъ страха и мало-по-малу воротились. Разговаривая со старѣйшинами, Испанцы увидѣли почтеннаго кацика Семпоаллы, прибывшаго туда на носилкахъ. Онъ съ жаромъ принялъ участіе въ совѣщаніяхъ и Кортесъ получилъ новыя доказательства истины слышаннаго имъ о чувствахъ и ресурсахъ тотонакскаго народа.
   Среди этой бесѣды, они были прерваны внезапнымъ волненіемъ между народомъ, и вскорѣ показались на главной площади, гдѣ они стояли, пять человѣкъ, которые по важной осанкѣ, особенной и гораздо-богатѣйшій одеждѣ, не принадлежали, повидимому, къ одному племени съ обитателями города. Темные, лоснящіеся волосы ихъ были собраны въ пучокъ на маковкѣ; въ рукахъ у нихъ были большіе букеты цвѣтовъ, а за ними слѣдовали многочисленные слуги, изъ которыхъ одни несли жезлы со снурками, а другіе опахала, которыми отгоняли мошекъ и насѣкомыхъ отъ своихъ вельможныхъ господъ. Проходя черезъ площадь, эти сановники бросили на Испанцевъ надменный взглядъ и едва удостоили отвѣтомъ ихъ привѣтствіе. Къ нимъ немедленно подошли тотонакскіе старшины съ большимъ смущеніемъ и повидимому стараясь всячески умилостивить ихъ.
   Удивленный генералъ спросилъ у Марины, что бы это значило, и та увѣдомила его, что то были ацтекскіе вельможи, уполномоченные Монтезумой собирать дань. Вскорѣ воротились тотонакскіе старшины съ отчаяніемъ на лицѣ и подтвердили слова Марины; они сообщили, что Ацтеки весьма-недовольны ласковымъ пріемомъ, который сдѣланъ Испанцамъ безъ позволенія императора, и требуютъ въ наказаніе за это двадцать молодыхъ мужчинъ и дѣвушекъ на жертву своимъ богамъ. Такая дерзость разгнѣвала Кортеса до крайности, и онъ потребовалъ, чтобъ Тотонаки не только отказались исполнить наглую волю сановниковъ Монтезумы, но схватили бы ихъ самихъ и бросили въ темницу. Старшины колебались, но онъ требовалъ такъ настойчиво и повелительно, что они наконецъ рѣшились повиноваться и ацтекскіе вельможи были схвачены, связаны по рукамъ и по ногамъ, и помѣщены подъ стражу.
   Въ ночь, испанскій генералъ доставилъ двумъ изъ нихъ возможность убѣжать и велѣлъ привести ихъ къ себѣ. Онъ изъявилъ имъ сожалѣніе о насильственномъ поступкѣ съ ними Тотонаковъ и сказалъ, что облегчитъ имъ средства къ побѣгу, а завтра озаботится объ освобожденіи ихъ товарищей. Онъ просилъ ихъ увѣдомить объ этомъ Монтезуму, съ увѣреніями, что Испанцы питаютъ къ нему глубокое почтеніе, не взирая на его невеликодушіе, которое обрекло ихъ на гибель въ чуждой странѣ отъ недостатка продовольствія. Потомъ онъ отправилъ мехиканскихъ вельможъ въ портъ, откуда ихъ доставили водою на другую часть берега, для сохраненія отъ бѣшенства Тотонаковъ. Эти были сильно раздражены побѣгомъ двухъ плѣнниковъ и уже хотѣли принести на жертву остальныхъ, еслибъ за нихъ не вступился испанскій главнокомандующій, изъявившій величайшій ужасъ при такомъ предложеніи и приказавшій отослать Ацтековъ на свои суда и содержать ихъ тамъ подъ присмотромъ. Вскорѣ потомъ, имъ позволили присоединиться къ своимъ товарищамъ. Такое хитрое распоряженіе, образчикъ изворотливой политики Кортеса, произвело на Монтезуму, какъ мы въ-послѣдствіи увидимъ, весь эффектъ, какого онъ ожидалъ. Конечно, его нельзя похвалить, если разбирать дѣло въ истинномъ духѣ рыцарства; однако оно не имѣло недостатка въ панегиристахъ между испанскими историками!
   По приказанію Кортеса, тотчасъ же разослали гонцовъ во всѣ тотонакскіе города, для увѣдомленія о происшедшемъ и для отмѣны дальнѣйшей дани Монтезумѣ. Но въ гонцахъ не было нужды: испуганные слуги ацтекскихъ вельможъ разбѣжались по всѣмъ направленіямъ, съ извѣстіями, которыя разнеслись съ невѣроятною быстротою по всей странѣ, о неслыханно-дерзкомъ оскорбленіи, нанесенномъ величію Мехики. Удивленные Индійцы, одушевясь надеждою возвратить свою древнюю независимость, стекались толпами въ Чіагуитцланъ, чтобы посмотрѣть на грозныхъ чужеземцевъ и посовѣтоваться съ ними. Болѣе робкіе, боясь накликать на себя все могущество Монтезумы, совѣтовали снарядить къ нему посольство и смягчить его гнѣвъ своевременными уступками. Но ловкая политика Кортеса завлекла ихъ слишкомъ-далеко и имъ не возможно было надѣяться на какое-либо снисхожденіе со стороны разгнѣваннаго монарха, а потому, послѣ нѣкоторой нерѣшимости, они согласились отдаться подъ покровительство Испанцевъ и отважиться на смѣлый ударъ для пріобрѣтенія утраченной свободы. Вожди Тотонаковъ присягнули на вѣрность испанскимъ государямъ, что должнымъ образомъ занесъ въ протоколъ Годой, королевскій нотаріусъ. Кортесъ, довольный пріобрѣтеніемъ столькихъ васалловъ для короны, отправился въ скоромъ времени въ назначенный портъ, обѣщавъ посѣтить снова Семпоаллу, гдѣ дѣло его было отчасти кончено.
   Мѣстность, избранная для новаго города, была не болѣе, какъ въ полу-лигѣ разстоянія, на обширной и плодородной равнинѣ; портъ могъ служитъ довольно сноснымъ убѣжищемъ для судовъ. Кортесу нужно было немного времени для опредѣленія окружности городской стѣны и мѣстъ для форта, провіантскихъ магазиновъ, ратуши, церкви и другихъ публичныхъ зданій. Дружелюбные Индійцы помогали съ жаромъ своимъ новымъ союзникамъ и натаскали имъ вдоволь камня, извести, глины, лѣса и сушеныхъ на солнцѣ кирпичей. Всѣ принялись усердно за работу. Генералъ трудился вмѣстѣ съ послѣднимъ солдатомъ и поощрялъ всѣхъ словомъ и примѣромъ. Въ нѣсколько недѣль, дѣло было сдѣлано и воздвигся городъ, хотя и не совершенно достойный своего пышнаго имени, но соотвѣтствовавшій большей части потребностей своего назначенія. Онъ могъ служить хорошимъ опорнымъ пунктомъ для дальнѣйшихъ операцій, убѣжищемъ для больныхъ и раненныхъ, а также для самой арміи, въ случаѣ, еслибъ она претерпѣла пораженіе; магазиномъ для разныхъ припасовъ или вещей, которыя могли бы прибыть изъ отечества или отсылаться туда; портомъ для судовъ, и, наконецъ, достаточно крѣпкою позиціей для владычества надъ окрестною страною.
   То была первая колонія -- плодовитая прародительница такого множества другихъ -- въ Новой-Испаніи. Простодушные туземцы привѣтствовали ее съ удовольствіемъ, надѣясь на спокойствіе и безопасность подъ ея охранительною сѣнью. Увы! они не могли читать въ будущемъ, иначе нашли бы мало причинъ радоваться этому предтечѣ переворота, болѣе грознаго, чѣмъ все, что имъ предсказывали ихъ барды и пророки. То былъ не благодѣтельный Кветцалькоатль, возвратившійся къ своему народу, съ миромъ, свободой и просвѣщеніемъ. Правда, оковы ихъ будутъ разбиты; за обиды ихъ будетъ страшно отмщено гордымъ Ацтекамъ, но все это сдѣлаетъ могучая рука, которая низвергнетъ въ прахъ и притѣснителей и угнетенныхъ. Свѣта" просвѣщенія озаритъ ихъ страну; по то будетъ свѣтъ пожирающаго пламени, передъ которымъ падутъ и исчезнутъ ихъ обычаи, ихъ варварская слава, ихъ народное существованіе, даже самое имя! Приговора" былъ уже произнесенъ, лишь-только нога бѣлаго человѣка ступила на ихъ почву.
   

VIII.
Еще ацтекское посольство.-- Низверженій идоловъ.-- Депеши посылаются въ Испанію.-- Заговоръ въ лагер
ѣ.-- Истребленіе флота.
1519.

   Пока всѣ занимались устройствомъ новой колоніи, Испанцы были однажды значительно изумлены появленіемъ посольства изъ Мехики. Вѣсть о заключеніи въ тюрьму сановниковъ Монтезумы разнеслась быстро но всему государству, и когда достигла столицы, то всѣхъ изумило до крайности неслыханное дерзновеніе чудныхъ пришельцевъ. Въ Монтезумѣ всѣ другія чувства -- даже чувства страха -- были поглощены негодованіемъ, и онъ обнаружила" всю свою обычную энергію въ немедленныхъ приготовленіяхъ для наказанія мятежныхъ васалловъ и страшнаго мщенія за оскорбленное величіе его короны. Но когда освобожденные Кортесомъ ацтекскіе вельможи прибыли въ Мехико и донесли объ учтивомъ обхожденіи съ ними испанскаго генерала, гнѣвъ Монтезумы смягчился, и суевѣрные страхи, овладѣвшіе имъ снова, навели его опять на прежнюю робкую и миролюбивую политику. Въ-слѣдствіе чего, онъ отправилъ къ Испанцамъ посольство -- двухъ юныхъ своихъ племянниковъ и четверыхъ изъ старѣйшихъ придворныхъ сановниковъ и снабдилъ ихъ, со своею всегдашнею щедростью, истинно-царскимъ подаркомъ, состоявшимъ изъ золота, богатыхъ бумажныхъ тканей и превосходныхъ узорчатыхъ перяныхъ плащей. Послы, представъ Кортесу, вручили ему подарки и вмѣстѣ съ тѣмъ изъявили признательность своего повелителя за старанія его объ освобожденіи схваченныхъ Тотонаками ацтекскихъ вельможъ. Монтезума съ огорченіемъ удивлялся, между прочимъ, покровительству, которое Испанцы оказываютъ его мятежнымъ васалламъ. Онъ увѣренъ, что они тѣ самые чужеземцы, которыхъ пришествіе такъ давно предсказывали оракулы, и которые должны быть одного происхожденія съ нимъ. Изъ уваженія къ Испанцамъ, онъ готовъ пощадить Тотонаковъ, пока у нихъ гостятъ чужестранцы, но время мщенія прійдетъ своимъ чередомъ.
   Кортесъ, угощая пословъ, старался выказать открытое гостепріимство и обнаружить передъ ними свои ресурсы, чтобы доставить имъ развлеченіе и напечатлѣть въ памяти ихъ свое могущество. Онъ отпустилъ ихъ съ бездѣльными подарками и съ порученіемъ выразить Монтезумѣ его почтительность и сказать, что онъ надѣется имѣть честь представиться ему лично въ столицѣ, гдѣ уничтожатся всякія недоразумѣнія.
   Тотонаки едва вѣрили себѣ, узнавъ о подробностяхъ этого свиданія. Не взирая на присутствіе Испанцевъ, они ожидали съ боязнью послѣдствій своего опрометчиваго поступка съ ацтекскими сборщиками; удивленіе ихъ возвысилось до благоговѣнія передъ чудными пришельцами, которые на такомъ разстояніи могли имѣть таинственное вліяніе на грознаго Монтезуму.
   Вскорѣ послѣ этого, кацикъ Семпоаллы просилъ Испанцевъ помочь ему въ ссорѣ съ однимъ сосѣднимъ городомъ. Кортесъ, какъ добрый союзникъ, пошелъ туда съ частію своихъ воиновъ. На этомъ переходѣ, одинъ простой солдатъ, по имени Морла, отнялъ у какого-то туземца пару домашнихъ птицъ. Кортесъ, разгнѣванный такимъ явнымъ нарушеніемъ своихъ приказаній, и понимая важность хорошаго мнѣнія своихъ союзниковъ о честности Испанцевъ, велѣлъ повѣсить виновнаго немедленно, подлѣ дороги; къ-счастію, при этомъ случился Педро де-Альварадо, будущій завоеватель Квичё, рѣшившійся обрѣзать веревку, пока въ тѣлѣ казненнаго еще не совершенно угасла жизнь. Вѣроятно, онъ разсчитывалъ, что для примѣра было сдѣлано достаточно, и что пожертвованіе безъ нужды жизнью одного Испанца было бы слишкомъ ощутительно въ ихъ маленькомъ войскѣ. Анекдотъ этотъ достоинъ вниманія, какъ доказательство строгой дисциплины, въ которой Кортесъ держала, своихъ солдатъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ вольности, какую позволяли себѣ его главные помощники, считавшіе его почти равнымъ себѣ -- такимъ же какъ они искателемъ приключеній. Такое чувство товарищества ввело между ними духъ неповиновенія, который дѣлалъ положеніе Кортеса, какъ начальника, груднымъ и щекотливымъ.
   Достигнувъ враждебнаго кацику города, находившагося въ нѣсколькихъ лигахъ отъ прибережья, союзники были приняты дружески и Кортесъ съ удовольствіемъ примирилъ между собою спорившіяся отрасли тотонакскаго семейства безъ малѣйшаго кровопролитія. Послѣ этого, онъ воротился въ Семпоаллу, гдѣ народъ привѣтствовалъ его съ восторгомъ, потому-что былъ убѣжденъ теперь столько же въ его правосудіи и умѣренности, сколько и въ воинскихъ доблестяхъ. Въ знакъ благодарности, кацикъ привелъ къ генералу восемь прекрасныхъ Индіанокъ, богато одѣтыхъ, увѣшанныхъ золотыми ожерельями, браслетами и другими украшеніями, и сопровождаемыхъ множествомъ прислуживавшихъ имъ невольницъ. То были дочери главныхъ тотонакскихъ вождей и кацикъ предлагалъ ихъ въ жены испанскимъ военачальникамъ. Кортесъ принялъ красавицъ очень-ласково, но сказалъ кацику, что онѣ сначала должны быть окрещены, такъ-какъ сыны истинной церкви не могутъ имѣть никакихъ связей съ язычницами; при этомъ случаѣ, онъ объявилъ, что великая цѣль его экспедиціи -- отклоненіе туземцевъ отъ ихъ языческаго нечестія, и убѣждалъ тотонакскаго владѣтеля ниспровергнуть идоловъ и замѣнить ихъ символами истинной вѣры.
   Тотъ отвѣчалъ на это по-прежнему, что боги его достаточно хороши, и всѣ доводы генерала, подкрѣпленные краснорѣчіемъ отца Ольмеды, остались безуспѣшными. При такомъ многобожіи, кацикъ имѣлъ понятіе о Существѣ Верховномъ и безконечномъ, Творцѣ вселенной; но омраченный умъ его не могъ постичь, какъ такое Существо могло снизойдти до принятія образа человѣческаго, со всѣми тѣлесными слабостями, и сдѣлаться на землѣ добровольною жертвой преслѣдованія со стороны тѣхъ, кого произвело на свѣтъ Его дыханіе. Онъ объявилъ Испанцамъ напрямикъ, что будетъ сопротивляться всякому оскорбленію, которое вздумаютъ сдѣлать его богамъ, и убѣжденъ, что и сами боги отомстятъ за неуваженіе къ нимъ немедленнымъ истребленіемъ враговъ своего величія.
   Но ревность христіанъ воспламенилась слишкомъ-горячо, и ее не могли остановить увѣщанія или угрозы. Въ-продолженіе пребыванія своего въ этой землѣ, имъ не разъ случалось видѣть варварскіе обряды туземцевъ, кровавыя жертвоприношенія и отвратительные пиры людоѣдовъ. Душа ихъ болѣла отъ такихъ гнусныхъ зрѣлищъ и они единогласно рѣшились содѣйствовать генералу, когда тотъ объявилъ, что "небо никогда не улыбнется ихъ предпріятію, если они впредь допустятъ такіе ужасы; самъ же онъ, съ своей стороны, рѣшился низвергнуть индійскихъ идоловъ немедленно, сейчасъ же, хотя бы это стоило ему жизни". Отлагать святое дѣло -- грѣхъ. Въ энтузіазмѣ своемъ, Испанцы пренебрегли совѣтами политики и даже простаго благоразумія.
   Почти не дождавшись приказаній своего главнокомандующаго, Испанцы направились къ одному изъ главныхъ теокалли или храмовъ, воздвигнутыхъ на, высокомъ пирамидальномъ фундаментѣ, съ крутымъ каменныхъ всходомъ посерединѣ. Кацикъ, угадавшій ихъ намѣреніе, немедленно созвалъ къ оружію своихъ; индійскіе воины стеклись со всѣхъ сторонъ, рѣзко вскрикивая и громя оружіемъ: жрецы въ темныхъ бумажныхъ одеждахъ, съ распущенными волосами, слипшимися отъ крови и разметанными въ дикомъ безпорядкѣ, бросились въ толпы и убѣждали ихъ съ бѣшеными жестами защитить отъ насилія боговъ! Вмѣсто прежняго дружества, между недавними союзниками настала общая шумная суматоха, раздались военные крики и угрозы.
   Кортесъ принялъ по своему обыкновенію мѣры быстрыя и рѣшительныя. Онъ велѣлъ солдатамъ схватить кацика и нѣкоторыхъ главныхъ жрецовъ, и приказалъ имъ усмирить народъ; въ противномъ случаѣ, говорилъ онъ кацикамъ и жрецамъ, всѣ они заплатятъ жизнью, если хоть одна стрѣла будетъ пущена въ Испанцевъ. Марина, въ то же время, доказывала имъ безразсудство сопротивленія и напомнила кацику, что если онъ теперь разссорится съ Испанцами, то останется безъ защиты противъ страшнаго мщенія Монтезумы. Доводы эти подѣйствовали на тотонакскаго владѣтеля и онъ, закрывъ лицо обѣими руками, сказалъ, что боги сами покараютъ святотцевъ за ихъ дерзновеніе.
   Христіане не задумались воспользоваться безмолвнымъ согласіемъ кацика. Пятьдесятъ солдатъ бросились по знаку генерала на главный всходъ храма, взошли на самый верхъ зданія, гдѣ стѣны почернѣли отъ человѣческой крови, сдернули съ подножій огромныхъ деревянныхъ истукановъ и притащили ихъ къ закраинѣ террасы. Фантастическія формы и лица идоловъ, имѣвшія символическое значеніе, о которомъ Испанцы не заботились нисколько, казались въ ихъ глазахъ безобразнымъ подобіемъ сатаны; они ринули эти исполинскія чудовища внизъ, но уступамъ пирамиды, среди восклицаній торжествующихъ товарищей и стоновъ и сѣтованій туземцевъ; потомъ они довершили священный подвигъ тѣмъ, что сожгли ихъ всенародно.
   Результатъ былъ тотъ же, что въ Козумелѣ. Тотонаки, видя безсиліе боговъ, не защитившихъ своихъ храмовъ и даже не наказавшихъ своихъ оскорбителей, потеряли къ нимъ всякое уваженіе, особенно сравнивая ихъ съ могуществомъ грозныхъ и таинственныхъ чужестранцевъ. По приказанію Кортеса, съ пола и стѣнъ теокалли тотчасъ же смыли богомерзкую нечистоту; индійскіе работники покрыли ихъ свѣжимъ слоемъ штукатурки, а на мѣстѣ идоловъ былъ воздвигнутъ алтарь съ высокимъ крестомъ, увѣшаннымъ цвѣточными гирляндами и розовыми вѣнками. Составилась процессія, въ которой нѣкоторые изъ главныхъ жрецовъ, замѣнивъ свои темныя мантіи бѣлыми одеждами, шли съ зажженными свѣчами въ рукахъ; образъ Богоматери, вполовину закрытый украшавшими его цвѣтами, былъ взнесешь наверхъ и поставленъ на алтарь; процессія поднялась по крутому всходу, и отецъ Ольмедо отслужилъ торжественную обѣдню. Благолѣпіе церемоніи и пламенное краснорѣчіе добраго проповѣдника Слова Божія растрогали разнородныхъ его слушателей, и всѣ, Индійцы и Испанцы, если вѣрить лѣтописцу, проливали слезы умиленія и восторга.
   Старый солдатъ, Хуанъ де-Торресъ, израненный и разслабленный тѣлесными недугами, согласился остаться стражемъ святилища и научать Индійцевъ новой вѣрѣ. Послѣ этого, Кортесъ, обнявъ своихъ тотонакскихъ союзниковъ -- теперь братьевъ по религіи и оружію -- отправился не теряя времени въ Вилла-Рику, гдѣ ему нужно было сдѣлать кой-какія распоряженія передъ походомъ на столицу.
   Онъ узналъ съ удивленіемъ, что въ его отсутствіе пришло въ портъ небольшое испанское судно съ двѣнадцатью солдатами и двумя лошадьми, подъ командою нѣкоего Сауседо, рыцаря Океана, который шелъ искать приключеній по слѣдамъ Кортеса. Не взирая на малочисленность, эта маленькая дружина была для него полезнымъ подкрѣпленіемъ. Испанцы узнали отъ прибывшихъ соотечественниковъ, что Веласкесъ, губернаторъ Кубы, получилъ недавно отъ правительства разрѣшеніе основать колонію въ новооткрытыхъ странахъ.
   Теперь Кортесъ рѣшился исполнить замыселъ, который занималъ его долгое время. Онъ зна.гь очень-хорошо, что всѣ акты магистрата новой колоніи, такъ же, какъ и его собственная верховная власть, ничтожны безъ одобренія короны; зналъ также, что сильная протекція, которую Веласкесъ имѣлъ при дворѣ, будетъ употреблена на его гибель, лишь-только губернаторъ узнаетъ объ отступничествѣ своего прежняго подчиненнаго. А потому Кортесъ вознамѣрился предупредить его и послать въ Испанію судно съ депешами, адресованными на имя самого императора, съ подробнымъ описаніемъ сдѣланныхъ вновь открытій, и прошеніемъ утвердить его дѣйствія и разрѣшить на дальнѣйшіе подвиги. Чтобы завѣрить благорасположеніе государя, Кортесъ счелъ необходимымъ отправить къ нему подарокъ, который бы внушилъ ему высокое мнѣніе о важности оказанныхъ коронѣ услугъ; опредѣленная закономъ пятая доля казалась недостаточною. Кортесъ посовѣтовался со своими приближенными и уговорилъ ихъ отказаться отъ слѣдующей имъ части сокровищъ; а тѣ, со своей стороны, обратились съ такимъ же увѣщаніемъ къ солдатамъ, представили имъ необходимость такого пожертвованія, и говорили, что это убѣдительное желаніе генерала, который подаетъ первый примѣръ, отдавая свою собственную пятую долю, равную королевской. Каждому солдату приходилось уступить немногое, но все вмѣстѣ могло составить подарокъ, достойный такого великаго государя; пожертвованіемъ этимъ, они могутъ надѣяться завѣрить себѣ милостивое снисхожденіе за прошлое, и благосклонность монарха на будущее время -- пожертвованіе будетъ только временное и вознаградится съ избыткомъ спокойнымъ обладаніемъ великолѣпныхъ сокровищъ, которыя ожидаютъ ихъ въ Мехикѣ. Тотчасъ же пустили между солдатами бумагу, на которой приглашали записаться тѣхъ, кто согласенъ уступить свою часть, и объявили, что несогласные на это получатъ сполна все, что имъ слѣдуетъ. Ни одинъ не отказался подписаться -- таково было могущество, пріобрѣтенное Кортесомъ надъ этими алчными умами: они по его слову отдали безпрекословно даже самыя сокровища, которыхъ пріобрѣтеніе было главною цѣлью ихъ отчаяннаго предпріятія {Carta de Vera-Cruz заключаетъ въ себѣ полную вѣдомость вещей, пріобрѣтенныхъ Кортесомъ отъ Монтезумы; вотъ нѣкоторыя изъ нихъ:
   Два ожерелья изъ золота и драгоцѣнныхъ камней.
   Сто унцій золотаго песку, изъ котораго его высочество могъ видѣть, въ какомъ состояніи золото добывается въ той странѣ.
   Двѣ птицы, изъ зеленыхъ перьевъ, съ ногами, клювомъ и глазами изъ чистаго золота; въ одной статьѣ съ ними -- золотыя животныя, похожія на улитокъ.
   Большая крокодилова голова изъ массивнаго золота.
   Птица съ зелеными перьями, съ золотыми клювомъ, ногами и глазами.
   Двѣ птицы, сдѣланныя изъ нитокъ и перьевъ; стволы перьевъ хвоста и крыльевъ, а также ноги, глаза и клювы, изъ золота; птицы поставлены на двухъ выложенныхъ золотомъ прутьяхъ, воткнутыхъ въ украшенные золотыми и перяными узорами шары, бѣлый и желтый, съ семью кистями изъ перьевъ для украшенія каждаго.
   Большое серебряное колесо, вѣсомъ въ сорокъ марокъ и нѣсколько меньшихъ колесъ изъ того же металла.
   Ящикъ, покрытый вышитыми на кожѣ перовыми узорами, съ большою золотою бляхой, вѣсомъ въ семьдесятъ унцій, посерединѣ.
   Два куска протканной перьями бумажной матеріи; кромѣ того одинъ разноцвѣтный, и еще одинъ съ черными и бѣлыми фигурами.
   Большое золотое колесо, съ изображеніями фигуръ странныхъ звѣрей и вырѣзанными пучками листьевъ, вѣсомъ въ 3800 унцій.
   Опахало изъ разноцвѣтныхъ перьевъ, съ тридцатью семью выложенными золотомъ прутьями.
   Пять опахалъ изъ разноцвѣтныхъ перьевъ, у четырехъ изъ нихъ по десяти, у остальныхъ по тринадцати выложенныхъ золотомъ прутьевъ.
   Шестнадцать щитовъ изъ дорогихъ каменьевъ, съ разноцвѣтными перьями, которыми украшены ихъ края.
   Два куска бумажной матеріи, съ богатыми бѣлыми и черными узорами.
   Шесть ящиковъ, покрытыхъ накладнымъ золотомъ, съ чѣмъ-то похожимъ на митру въ серединѣ.}!
   Кортесъ отправилъ этотъ подарокъ при письмѣ къ императору, въ которомъ отдалъ полный отчетъ обо всемъ, что съ нимъ случилось съ самаго отплытія изъ Кубы: о своихъ открытіяхъ, битвахъ и торгѣ съ туземцами; объ обращеніи ихъ въ христіанство; о своихъ опасностяхъ и страданіяхъ; сообщилъ много подробностей о посѣщенныхъ имъ странахъ, и все, что онъ могъ развѣдать касательно мехиканской монархіи и ея государя. Онъ описывалъ затрудненія свои съ губернаторомъ Кубы: поступки войска относительно колонизаціи, и упрашивалъ императора утвердить ихъ дѣйствія и его власть, выражая притомъ полную увѣренность, что при содѣйствіи такихъ храбрыхъ сподвижниковъ, онъ покоритъ подъ владычество кастильской короны это индійское государство.
   То было знаменитое первое, письмо, какъ его называютъ, котораго до-сихъ-поръ никто не могъ отъискать ни въ одной библіотекѣ, ни въ одномъ архивѣ Европы. Существованіе его подтверждается неоспоримо ссылками на него самого Кортеса въ послѣдующихъ письмахъ и сказаніями современниковъ. Общій смыслъ его переданъ Гомарой, духовникомъ Кортеса. Важность этого документа, безъ-сомнѣнія, значительно преувеличена и, вѣроятно, если до него когда-нибудь доберутся, онъ немного интереснаго прибавить къ содержанію письма изъ Вера-Круса, которое служитъ основаніемъ этой части нашего разсказа. Источники свѣдѣній Кортеса не могли быть полнѣе тѣхъ, которыми пользовались авторы послѣдняго документа. Онъ былъ даже менѣе удовлетворителенъ и правдивъ въ своихъ донесеніяхъ, если правда (въ чемъ обвиняетъ его по-паслышкѣ Берналь Діасъ, не видавшій самаго письма), что онъ не сказалъ ни слова объ открытіяхъ Кордовы и Грихальвы.
   Магистратъ Вилла-Рики, въ своемъ посланіи, имѣлъ главнымъ предметомъ то же, что Кортесъ; оно заключалось рѣзкимъ описаніемъ дурнаго управленія Веласкеса, котораго алчность, любостяжаніе и заботливость о своихъ только личныхъ выгодахъ, безъ соблюденія пользы государей и своихъ подчиненныхъ -- были выставлены въ самомъ яркомъ свѣтѣ. Магистратъ умолялъ государя не дозволять Веласкесу мѣшаться въ управленіе покой колоніи, которая отъ этого непремѣнно погибнетъ; но предоставить это Гернанду Кортесу, какъ способнѣйшему, по своимъ достоинствамъ и опытности, привести предпріятіе къ достославному окончанію.
   Съ письмомъ этимъ отправилось другое, отъ имени воиновъ-гражданъ Вилла-Рики, которые, изъявляя государямъ свою вѣрноподданническую преданность, упрашивали признать справедливыми ихъ дѣйствія и, главное, утвердить Кортеса въ званіи ихъ генерала.
   Избраніе агентовъ для доставленія депешей было дѣломъ особенно-важнымъ, такъ-какъ отъ него зависѣла будущая участь колоніи и ея правителя. Кортесъ поручилъ это двумъ гидальгамъ, на которыхъ могъ вполнѣ положиться: Франсиско де-Монтохо, прежнему приверженцу Веласкеса, и Алонзо Гернандесу де-Пуэрто-Карреро; послѣдній былъ близкимъ родственникомъ графу Меделлину, почему надѣялись, что знатная родня доставитъ ему при дворѣ болѣе благопріятный пріемъ.
   Вмѣстѣ съ сокровищемъ, которое, по видимому, подтверждало фразу изъ письма магистрата, "что земля эта столько же обильна золотомъ, сколько и та страна, изъ которой царь Соломонъ добывалъ этотъ драгоцѣнный металлъ для своего храма",-- было, послано нѣсколькихъ индійскихъ іероглифическихъ манускриптовъ, начертанныхъ на бумажной ткани и на мехиканской agave. Непонятныя письмена, говоритъ одинъ лѣтописецъ, возбудили мало любопытства въ завоевателяхъ: хотя для философа, который бы увидѣлъ въ нихъ доказательства умственнаго образованія этого народа, они были несравненно занимательнѣе подарковъ, свидѣтельствовавшихъ только о совершенствѣ механическаго искусства. Къ подарку присоединили четырехъ индійскихъ невольниковъ, для образчика жителей тѣхъ странъ; -- Ихъ освободили изъ клѣтокъ, въ которыхъ они содержались, въ ожиданіи времени жертвоприношенія. Для путешествія выбрали лучшее изъ судовъ, съ пятнадцатью матросами, и поручили его управленію Аламиноса, который долженъ быть пройдти Багамскимъ-Проливомъ къ сѣверу отъ Кубы или Фернандины, какъ ее тогда называли, и не останавливаться ни подъ какимъ видомъ ни у этого острова, ни въ какомъ бы ни было мѣстѣ въ тѣхъ моряхъ. Съ этими инструкціями, 26 іюля, поплыло доброе судно въ Европу, нагруженное сокровищами и сопровождаемое усердными желаніями благополучнаго пути отъ всѣхъ жителей Вилла-Рика де-Вера-Круса.
   Послѣ быстраго перехода, посланные увидѣли Кубу, и, не взирая на приказанія Кортеса, бросили якорь передъ Маріеномъ, находящимся на сѣверной оконечности острова. Это было сдѣлано для Монтехо, который непремѣнно желалъ посѣтить свою плантацію, находившуюся по близости. Въ этомъ портѣ, одинъ матросъ урвался на берегъ и, пройдя почти черезъ весь островъ въ столицу Сан-Яго, распустилъ вездѣ извѣстія объ экспедиціи, которыя достигли, наконецъ, слуха Веласкеса. То была первая вѣсть, полученная здѣсь о войскѣ и флотѣ Кортеса съ самаго дня отправленія. Когда губернаторъ слушалъ разсказъ матроса, въ душѣ его кипѣла смѣсь любопытства, удивленія и бѣшенства. Въ первомъ порывѣ гнѣва, онъ излилъ цѣлый потокъ проклятій и упрековъ на своего секретаря и казначея, друзей Кортеса, рекомендовавшихъ его въ начальники экспедиціи. Облегчивъ себя нѣсколько такимъ-образомъ, онъ немедленно послалъ въ Маріонъ два судна, лучшихъ на ходу, съ приказаніемъ захватить бунтовщиковъ, а въ случаѣ отплытія, гнаться за ними и поймать ихъ во что бы то ни стало.
   Но прежде, чѣмъ суда успѣли прійдти въ портъ, птичка уже улетѣла и неслась по волнамъ Атлантическаго-Океана. Уязвленный заживое этою новою неудачей, Веласкесъ обратился съ горькими жалобами къ правительству, въ Европу, и посредствомъ монаха-ордена св. Іеронима, въ Гиспаньйолу, требуя правосудія. Іеронимисты доставили ему мало удовлетворенія, а потому онъ рѣшился произвести расправу самъ, и принялся снаряжать другую экспедицію, которая бы раздавила его непокорнаго подчиненнаго. Веласкесъ трудился неутомимо, посѣтилъ всѣ части острова и употребилъ всѣ средства для скорѣйшаго исполненія своего намѣренія. Приготовленія эти дѣлались въ большихъ размѣрахъ, а потому требовали, по-необходимости, многихъ мѣсяцевъ времени.
   Между-тѣмъ, гонцы Кортеса все плыли и плыли благополучно впередъ; зайдя ненадолго на одинъ изъ Азорскихъ-Острововъ, они прибыли наконецъ, въ октябрѣ мѣсяцѣ, въ родной портъ Сан-Лукаръ. Такой переходи можетъ показаться слишкомъ долгимъ при теперешнемъ состояніи мореплаванія, но въ тѣ времена онъ считался весьма-счастливымъ. Я отлагаю до одной изъ слѣдующихъ главъ разсказъ о томъ, что случилось съ агентами Кортеса по прибытіи ихъ въ Испанію, какъ ихъ приняли при дворѣ, и какое впечатлѣніе произвели гамъ привезенные ими извѣстія и подарки.
   Вскорѣ послѣ отплытія ихъ изъ Вилла-Рики, случилось тамъ весьма-непріятное происшествіе. Нѣсколько человѣкъ, и въ главѣ ихъ священникъ Хуанъ-Діасъ, недовольные почему-то правленіемъ Кортеса, а, можетъ-быть, и не слишкомъ желавшіе отважиться на предстоявшую имъ опасную экспедицію, задумали захватить одно изъ судовъ, отправиться какъ-можно-скорѣе въ Кубу и донести обо всемъ губернатору. Заговоръ этотъ хранился въ такой тайнѣ, что сообщники успѣли перевезти на судно провизію, воду и все нужное для путешествія, не возбудивъ ничьего подозрѣнія; наконецъ, умыселъ ихъ былъ обнаруженъ въ самую ночь, назначенную для отплытія, однимъ изъ нихъ же, почувствовавшимъ раскаяніе. Генералъ велѣлъ немедленно схватить виновныхъ и назначилъ надъ ними судъ, который, разумѣется, доказалъ неоспоримо ихъ преступленіе. Двое изъ главныхъ зачинщиковъ были приговорены къ смерти; третьему, лоцману, присудили отрубить ноги, а многихъ изъ остальныхъ высѣчь плетьми. Священникъ, вѣроятно, виновнѣйшій изъ всѣхъ, уцѣлѣлъ, пользуясь привилегіями духовнаго званія. Одинъ изъ обреченныхъ на висѣлицу былъ тотъ самый альгвазилъ Эскудеро, который, какъ читатель, можетъ-быть, помнить, такъ ловко схватилъ Кортеса у церкви, служившей ему убѣжищемъ въ СапЯго на Кубѣ. Подписывая смертные приговоры, генералъ воскликнулъ: "Какъ бы я желалъ не умѣть писать!" Подобное восклицаніе было не въ первый разъ произнесено въ подобныхъ обстоятельствахъ.
   Когда дѣла въ Вилла-Рикѣ были устроены, Кортесъ послалъ Педро де-Альварадо, съ значительною частью войска, впередъ, въ Семпоаллу, гдѣ вскорѣ присоединился къ нему с.амъ съ остальною частію. Недавній заговоръ въ войскѣ произвелъ, по-видимому, глубокое впечатлѣніе на умъ Кортеса и доказалъ ему, что въ лагерѣ есть еще души робкія, на которыхъ нельзя вполнѣ положиться и которыя могутъ распространить сѣмена неудовольствія между своими товарищами; что болѣе рѣшительные, при первой неудачѣ или первомъ поводѣ къ ропоту, могутъ овладѣть судами и оставить начатое предпріятіе, которое было даже слишкомъ обширно, сопряжено съ слишкомъ-большими опасностями и не могло исполниться при уменьшенномъ числѣ войска. Опытъ доказалъ, что этого всегда слѣдовало ожидать, пока есть подъ рукою средства къ отступленію. Вѣрнѣйшимъ способомъ достигнуть цѣли, было -- отрѣзать эти средства, что навело его на смѣлую мысль истребить флотъ безъ вѣдому солдатъ.
   Прибывъ въ Семпоаллу, онъ сообщилъ это намѣреніе нѣсколькимъ изъ своихъ надежнѣйшихъ приверженцевъ, которые съ жаромъ его одобрили. Черезъ нихъ, ему удалось убѣдить золотыми аргументами лоцмановъ, чтобъ они донесли ему о состояніи флота такъ, какъ онъ этого желалъ. Они увѣдомили его, что суда въ высшей степени ослабѣли въ своихъ связяхъ отъ претерпѣнныхъ ими жестокихъ бурь, а что еще хуже, подводныя части ихъ были проѣдены червями, отъ-чего большая часть негодна на дальнѣйшую службу, а нѣкоторыя едва держатся на водѣ.
   Кортесъ получилъ это извѣстіе съ удивленіемъ: "онъ ловко умѣлъ притворяться", замѣчаетъ Лас-Казасъ, который не питалъ къ генералу особеннаго благорасположенія, "когда этого требовали его выгоды".-- "Если такъ", воскликнулъ Кортесъ, "мы должны исполнить свою обязанность! Да будетъ воля Божія!" Тогда онъ велѣлъ разснастить пять судовъ, которыхъ состояніе было найдено худшимъ; свезти съ нихъ на берегъ такелажъ, паруса, желѣзо и все, что можно, а самыя суда пустить на дно. Потомъ сдѣлали строгій осмотръ остальнымъ, и четыре изъ нихъ, по донесенію въ родѣ перваго, претерпѣли ту же участь. Осталось одно только небольшое судно!
   Когда извѣстіе объ этомъ дошло до Семпоаллы, оно повергло все войско въ неописанное отчаяніе. Они увидѣли себя разомъ отрѣзанными отъ друзей, семействъ, родины! Самыя твердыя души поколебались при мысли, что они покинуты безвозвратно на враждебномъ берегу -- горсть людей противъ всѣхъ силъ могущественной державы. Когда пришло извѣстіе объ истребленіи первыхъ пяти судовъ, они согласились съ этимъ, какъ съ необходимою мѣрой, зная злокачественную дѣятельность червей въ тропическихъ моряхъ; по когда за тѣмъ послѣдовало уничтоженіе остальныхъ четырехъ судовъ, подозрѣніе въ истинѣ сверкнуло въ умахъ и они почувствовали измѣну. Ропотъ, сначала глухой, усиливался больше-и-больше, и сталь угрожать открытымъ возмущеніемъ.-- "Генералъ", говорили они "повелъ насъ сюда на убой, какъ стадо животныхъ!" Дѣло приняло самый бурный, оборотъ и Кортесъ никогда не былъ въ большей опасности какъ теперь.
   Присутствіе духа не покинуло его. Онъ собралъ вокругъ себя всѣхъ, и, говоря болѣе тономъ убѣжденія, нежели власти, увѣрялъ ихъ, что суда были дѣйствительно найдены по осмотрѣ совершенно негодными; а если онъ приказалъ истребить ихъ, то вся потеря была на его сторонѣ, такъ-какъ суда эти были его собственностью -- въ нихъ заключалось все, что онъ имѣлъ. Съ другой же стороны, говорилъ онъ, войско имѣетъ отъ этой мѣры явную выгоду, потому-что къ нему присоединилось сто человѣкъ способныхъ людей, которые до того времени оставались на судахъ безъ всякой пользы. Но еслибы даже флотъ и былъ оставленъ въ цѣлости, то и тогда отъ него ничего не выиграетъ теперешняя экспедиція: если она удастся, онъ не будетъ нуженъ, если же нѣтъ, то они будутъ слишкомъ-далеко внутри земли, и не воспользуются имъ. Онъ уговаривалъ ихъ обратить свои мысли въ другую сторону. Разсчитывать такимъ-образомъ случайности и средства къ отступленію недостойно храбрыхъ. Они приложили руку къ дѣлу: значитъ, оглядываться назадъ, идучи впередъ, будетъ гибелью. Имъ остается только по прежнему быть увѣренными въ себѣ и въ своемъ генералѣ, и успѣхъ не можетъ быть сомнителенъ "Что касается до меня", заключилъ онъ, "моя участь рѣшена. Я останусь здѣсь, пока при мнѣ будетъ хоть одинъ товарищъ. Если есть трусы и малодушные, которые боятся опасностей нашего славнаго предпріятія -- пусть они съ Богомъ возвращаются домой. Одно изъ судовъ оставлено. Пусть они возьмутъ его и отправляются на Кубу. Тамъ они могутъ разсказать, какъ они покинули своего начальника и своихъ товарищей, и ждать терпѣливо, пока мы воротимся, нагруженные добычею ацтекскаго государства!"
   Ловкій ораторъ задѣлъ за чувствительную струпу своихъ сподвижниковъ. По-мѣрѣ-того, какъ онъ говорилъ, досада ихъ Мало-по-молу замирала. Потускнѣвшія видѣнія будущихъ богатствъ и славы, оживленныя его краснорѣчіемъ, снова озарили ихъ воображенія. Когда прошелъ первый порывъ неудовольствія, они устыдились своей недовѣрчивости. Энтузіазмъ къ предводителю загорѣлся снова; они почувствовали, что только подъ его знаменами могутъ надѣяться на успѣхъ и побѣду, и выразили внутренній переворотъ своихъ чувствъ восторженными криками:
   "Въ Мехику! въ Мехику!"
   Истребленіе Флота есть, можетъ-быть, замѣчательнѣйшій подвигъ въ жизни этого замѣчательнаго человѣка. Конечно, исторія представляетъ примѣры подобныхъ случаевъ въ крайности, нѣсколько подобной теперешней; но никогда вѣроятность успѣха не была такъ слаба, никогда пораженіе не было бы болѣе бѣдственнымъ. Въ случаѣ неудачи, поступокъ его могъ показаться дѣломъ сумасшествія, а между-тѣмъ, онъ былъ слѣдствіемъ хладнокровнаго соображенія. Онъ поставилъ на карту все свое состояніе, славу, жизнь, и безстрашно ожидалъ рѣшенія судьбы. Для него не было середины: ему оставалось только успѣть или погибнуть. Принятая имъ мѣра значительно умножила вѣроятность успѣха. Но выполнить ее передъ глазами буйной, взбѣшенной и отчаянной толпы солдатъ -- на это требовалась рѣшимость, какой въ исторіи мало примѣровъ.
   

КНИГА III.

ПОХОДЪ НА МЕХИКУ.

I.
Происшествія въ Семпоалл
ѣ.-- Испанцы поднимаются на плоскую возвышенность.-- Живописные виды.-- Сношенія съ туземцами.-- Посольство въ Тласкалу.
1519
.

   Въ Семпоаллѣ Кортесъ получилъ письмо отъ Эскаланте, оставленнаго начальникомъ въ Вилла Рикѣ, въ которомъ тотъ увѣдомлялъ его, что три подозрительныхъ судна крейсируютъ около береговъ и не обращаютъ никакого вниманія за его сигналы. Это значительно встревожило генерала, который опасался найдти въ нихъ эскадру, посланную губернаторомъ Кубы для помѣхи въ его дѣлахъ. Онъ немедленно отправился въ Вилла-Рику, взявъ съ собою нѣсколькихъ всадниковъ, и приказавъ слѣдовать за собою "небольшому отряду легкой пѣхоты; остатокъ арміи онъ поручилъ Альварадо и Гонзало де-Сандовалю, молодому гидальго, который началъ обнаруживать блестящія достоинства, доставившія ему въ-послѣдствіи почетное мѣсто между завоевателями Мехики.
   Эскаланте уговаривалъ генерала отдохнуть по пріѣздѣ въ городъ и предоставить ему отъискать пришельцевъ; но тотъ отвѣчалъ на это народною пословицей: "Cabra coja no tonga siesta" {"Раненная серпа не знаетъ сіэсты".} и, не останавливаясь нисколько, направился мили на четыре далье къ скверу, гдѣ, какъ ему сказали, должны были стоять на якорѣ пришедшія суда. На пути онъ встрѣтилъ трехъ Испанцевъ, только-что съѣхавшихъ на берегъ, которые за вопросъ: откуда они пришли, отвѣчали, что принадлежатъ къ эскадрѣ, снаряженной Франсискомъ де-Гарай, губернаторомъ Ямайки. Сановникъ этотъ посѣтилъ въ прошломъ году берегъ Флориды и получилъ изъ Испаніи, гдѣ имѣлъ кой-какую протекцію при дворѣ, разрѣшеніе управлять странами, которыя онъ откроетъ по сосѣдству. Встрѣченные Кортесомъ люди были нотаріусъ и два свидѣтеля, посланные на берегъ для предостереженія Испанцевъ, чтобъ они посамовольничали на земляхъ, которыя Гарай могъ считать своими. Вѣроятно, ни губернаторъ Ямайки, ни его подчиненные не знали сами съ точностью границъ географическаго положенія этихъ земель.
   Кортесъ понялъ съ разу, что тутъ ему опасаться нечего. Онъ былъ бы однако очень радъ, еслибъ могъ переманить въ свою экспедицію экипажъ пришедшихъ судовъ. Нотаріуса и свидѣтелей онъ уговорилъ безъ большаго труда, по когда подошелъ къ судамъ, то находившіеся на нихъ люди, недовѣряя доброму согласію между Кортесомъ и своими товарищами, отказались послать на берегъ шлюпку. Въ такомъ затруднительномъ положеніи, Кортесъ прибѣгнулъ къ хитрости.
   Онъ велѣлъ троимъ изъ своихъ обмѣняться костюмами съ пришельцами и выстроилъ свой маленькой отрядъ въ виду судовъ, притворяясь, будто намѣренъ воротиться въ городъ; ночью же воротился къ тому же мѣсту, засѣлъ въ засаду и вслѣдъ переодѣтымъ сподвижникамъ подойдти къ берегу на разсвѣтѣ, когда ихъ можно будетъ разсмотрѣть, но не узнать въ лицо, и дѣлать судамъ знаки. Продѣлка эта удалась. Съ эскадры отвалила шлюпка, наполненная вооруженными людьми и четверо изъ нихъ выскочили на берегъ, но вскорѣ увидали обманъ, когда Кортесъ бросился на нихъ изъ своей засады и взялъ въ плѣнъ. Остававшіеся на шлюпкѣ товарищи ихъ испугались и погребли изо всѣхъ силъ къ судамъ, которыя тотчасъ же снялись съ якоря, бросивъ захваченныхъ на произволъ судьбы. Такъ кончилось все дѣло и Кортесъ возвратился въ Семпоаллу съ подкрѣпленіемъ нѣсколькихъ дюжихъ людей, а главное, успокоенный за счетъ того, что никто ему не мѣшаетъ.
   Онъ началъ поспѣшно готовиться къ выступленію изъ тотонакской столицы. Силы, съ которыми онъ рѣшился предпринять походъ, состояли изъ четырехъ сотъ пѣхотинцевъ, пятнадцати всадниковъ и семи орудій. Кацикъ Семпоаллы снабдилъ его тысячью тремя стами индійскихъ воиновъ и тысячью тамановъ или носильщиковъ, -- тащить пушки и нести багажъ; да кромѣ того онъ взялъ съ собою сорокъ человѣкъ изъ главныхъ жителей, которые оставались при немъ заложниками, вожатыми, и помогали ему своими совѣтами между чуждыми народами, среди которыхъ ему приходилось быть. Они, дѣйствительно, были ему существенно полезны вовсе продолженіе похода.
   Остальныхъ Испанцевъ оставилъ онъ для содержанія гарнизона въ Вилла-Рикѣ, поручивъ начальство надъ городомъ алгвазилу Хуану де-Эскаланте, человѣку вполнѣ ему преданному. Выборъ этотъ былъ благоразуменъ, потому-что необходимо было имѣть тутъ ффицера, который, въ случаѣ нужды, противостоялъ бы непріязненнымъ вмѣшательствамъ въ дѣла Кортеса со стороны европейскихъ соперниковъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ умѣлъ бы поддержать доброе согласіе съ туземцами. Кортесъ совѣтовалъ тотонакскимъ старѣйшинамъ обращаться въ своихъ затрудненіяхъ къ Эскаланте, увѣряя ихъ въ дружествѣ и постоянномъ покровительствѣ Испанцевъ, если они только останутся вѣрными своему новому государю и своей покой религіи.
   Предъ выступленіемъ въ походъ, генералъ обратился съ краткою рѣчью къ своимъ сподвижникамъ. Онъ сказалъ имъ, что теперь они приступаютъ настоящимъ образомъ къ исполненію предпріятія, которое было великимъ предметомъ ихъ желаній, и что божественный Спаситель доставитъ имъ побѣды въ битвахъ съ врагами Его святаго имени. Убѣжденіе это, прибавилъ онъ, должно быть нашею опорой, такъ какъ всякая другая помощь отъ насъ отрѣзана; надѣйтесь на провидѣніе и на твердость вашихъ храбрыхъ сердецъ. Въ-заключеніе сравнилъ онъ ихъ подвиги съ дѣяніями древнихъ Римлянъ,-- "говорилъ словами медоваго краснорѣчія, которыхъ я и повторить не съумѣю", разсказываетъ намъ слышавшій ихъ простодушный воинъ лѣтописецъ Берналь-Діасъ. Кортесъ, дѣйствительно, обладалъ въ высшей степени тѣмъ краснорѣчіемъ, которое проникаетъ солдатъ до глубины души: они сочувствовали ему вполнѣ, а онъ раздѣлялъ ихъ романическую страсть къ славѣ и къ отважнымъ приключеніямъ.-- "Готовы повиноваться тебѣ!" кричали они единогласно: "судьба наша, наше счастье и гибель, неразлучны съ тобою!" Послѣ этого, простясь со своими гостепріимными индійскими друзьями, маленькая армія, воспламененная высокими замыслами и надеждами, начала походъ на Мехику.
   Это было 16 августа 1519. Въ первый день пути, дорога пролегала черезъ tierra caliente, прекрасную землю, гдѣ они такъ долго пробыли -- страну ванили, какао, кошенили (апельсины и сахарный тростникъ были тамъ разведены въ-послѣдствіи) и другихъ природныхъ произведеній Мехики, сдѣлавшихся роскошью въ Европѣ, страну, гдѣ цвѣты и плоды замѣняютъ другъ друга въ непрерывной послѣдовательности въ-теченіе круглаго года; гдѣ вѣтры пропитаны ароматами, которыхъ сильное благоуханіе производитъ даже болѣзненныя ощущенія на нервы человѣка; гдѣ рощи наполнены разноцвѣтными птицами и насѣкомыми, золотистые отливы которыхъ блестятъ какъ алмазы на тропическомъ солнцѣ. Таковы волшебныя прелести, поражающія чувства пришельца въ этой дивной странѣ. Но природа не забыла и здѣсь своихъ вѣчныхъ законовъ вознагражденія: то же палящее солнце, которое даетъ жизнь этимъ чудесамъ царствъ растительнаго и животнаго, производитъ злокачественную malaria'а, со всѣми принадлежащими къ ней желчными недугами, неизвѣстными подъ холодными небесами сѣвера. Время года, въ которое тутъ были Испанцы -- лѣтніе, дождливые мѣсяцы -- было то самое, когда страшное vomito свирѣпствуютъ тутъ съ жесточайшею яростью, когда европейскіи странникъ едва осмѣливается ступить на эту землю, а еще болѣе промедлить тутъ одинъ день. Въ хроникахъ завоеванія, мы не находимъ, однако, никакихъ сказаній о болѣзняхъ или сильной смертности: фактъ этотъ доказываетъ теорію тѣхъ, которые предполагаютъ, что желтая горячка явилась въ здѣшнихъ мѣстахъ гораздо послѣ занятія ихъ бѣлыми, или по-крайней-мѣрѣ то, что если она и существовала, то въ весьма смягченномъ видѣ.
   Пройдя нѣсколько лигъ по дорогамъ, сдѣлавшимся почти непроходимыми отъ лѣтнихъ дождей, войска завоевателей начали постепенно подниматься по отлогому всходу,-- который гораздо отложе на восточной, чѣмъ на западной сторонѣ Кордильеровъ -- ведущему къ плоской возвышенности Мехики. Къ исходу втораго дня, они достигли Халапы, мѣста, удерживающаго до-сихъ-поръ свое древнее ацтекское названіе, сообщенное и разведенному въ окрестностяхъ медицинскому растенію, извѣстному теперь во всемъ свѣтѣ {Canvolvulus jalapae.}. Городъ этотъ расположенъ на срединѣ длиннаго всхода, на высотѣ, гдѣ испаренія океана, идучи къ западу, поддерживаютъ своею влажностью роскошную зелень въ теченіе круглаго года. Хотя эти морскіе туманы нѣсколько заражаютъ воздухъ, однако климатъ здѣшній вообще пріятенъ и здоровъ. Богатый житель низменныхъ странъ удаляется сюда въ лѣтніе жары; а путешественникъ привѣтствуетъ съ восторгомъ дубовыя рощи, возвѣщающія ему, что онъ уже выше смертоноснаго вліянія vomito. Въ этомъ очаровательномъ мѣстѣ, Испанцы наслаждались величественными зрѣлищами природы. Спереди у нихъ былъ крутой всходъ -- начинающійся отсюда гораздо круче, на который имъ предстояло взбираться; вправо высились горы Sierra Madre, опоясанныя темными сосновыми лѣсами, и длинные ряды тѣнистыхъ холмовъ, которые тянулись вдаль; къ югу, какъ блестящая противоположность, стоялъ огромный пикъ Оризиба, въ одинокомъ величіи, одѣтый вѣчнымъ снѣгомъ, какъ исполинскій призракъ Андовъ. За собою, подъ ногами, они видѣли все великолѣпіе tierra caliente, ея прелесть и разнообразіе луговъ, ручейковъ, цвѣтущихъ лѣсовъ, разбросанныхъ по этому пространству веселыхъ индійскихъ деревень; а за всѣмъ этимъ виднѣлась по закраинѣ горизонта свѣтлая черта, говорившая завоевателямъ, что тамъ океанъ, за которымъ ихъ отечество и родные.-- Многимъ было суждено не видать ихъ никогда!
   Поднимаясь извилинами вверхъ, среди видовъ, столь же отличныхъ отъ прежнихъ, какъ температура ихъ отъ жара tierra caliente, армія проходила по селеніямъ, имѣвшимъ по нѣскольку сотъ жителей, и на четвертые сутки достигла "крѣпкаго города", какъ его называетъ Кортесъ, стоявшаго на утесистомъ возвышеніи -- того самаго, который, какъ полагаютъ, извѣстенъ теперь подъ своимъ мехиканскимъ названіемъ Паулинко. Здѣсь ихъ радушно приняли жители, друзья Тотонаковъ. Кортесъ попытался сообщить имъ истины христіанства черезъ отца Ольмедо, котораго они выслушали ласково, и позволили водрузить на площади крестъ для будущаго поклоненія туземцевъ. Дѣйствительно, путь арміи обозначался этими символами спасенія, воздвигнутыми во всѣхъ мѣстахъ, гдѣ это допускалось радушіемъ Индійцевъ; знаки эти имѣли тогда совершенно-другое значеніе въ этихъ уединенныхъ пустыняхъ.
   Отсюда, войска вскорѣ вошли въ грозное ущелье, "Проходъ Епископа", какъ его теперь называютъ, гдѣ горсть защитниковъ можетъ удержать безъ труда цѣлую армію. Вскорѣ Испанцы испытали самую неблагопріятную перемѣну климата: холодные горные вѣтры съ дождемъ, а потомъ, по мѣрѣ подъема ихъ выше, съ градомъ и изморозью, проникали ихъ одежду и прохватывали до костей. Испанцы, прикрытые кирасами и одѣтые въ толсто подбитыя хлопчатою бумагою куртки, могли еще переносить холодъ и сырость, хотя долгое пребываніе въ знойномъ климатѣ и сдѣлало ихъ весьма чувствительными къ такой внезапной перемѣнѣ температуры; по бѣдные Индійцы, уроженцы tierra caliente, одѣтые слишкомъ-легко, поникали отъ суровости погоды и многіе изъ нихъ умерли на дорогѣ.
   Видъ страны былъ такой же дикій и печальный, какъ климатъ. Путь войска извивался по подошвѣ огромнаго Соfre de Perote, одного изъ высочайшихъ волкановъ Новой-Испаніи, который обязанъ своимъ кастильскимъ и мехиканскимъ названіемъ наружному виду вершины, похожей на сундукъ {Ацтекское названіе этого волкана -- Наухкампатепетль; отъ наухкампа, "нѣчто четвероугольное", и тепетль, "гора". Гумбольдтъ, бывшій на самой вершинѣ, опредѣлилъ высоту его въ 13,414 футъ надъ поверхностью океана.}, въ наши дни, на верху его не замѣтно признаковъ кратера, хотя у подошвы видно множество слѣдовъ сильнаго волканическаго дѣйствія: огромныя пространства, покрытыя лавою, почернѣлыми скорями и золою, свидѣтельствуютъ о страшныхъ потрясеніяхъ земли; а гніющіе въ трещинахъ кусты и пни огромныхъ деревьевъ доказываютъ древность этихъ переворотовъ. Пробираясь съ трудомъ по такимъ унылымъ мѣстамъ, Испанцы часто шли по закраинамъ пропастей, на глубинѣ которыхъ, тысячи на три футъ внизъ, взоръ ихъ могъ разглядывать другой климатъ и блестящее разнообразіе тропической растительности.
   Трое сутокъ спустя послѣ этого утомительнаго странствованія, усталая армія прошла черезъ другое ущелье Sierra del Agua, и вскорѣ очутилась въ открытой плодородной странѣ, въ прекрасномъ климатѣ, принадлежащемъ умѣреннымъ широтамъ Южной-Европы. Она была въ это время на высотѣ около семи тысячь футъ надъ поверхностью океана, тамъ, гдѣ большое пространство плоской возвышенности разстилается на цѣлыя сотни миль по хребтамъ Кордильеровъ. Земля обнаруживала здѣсь признаки тщательной обработки, по большая часть ея произведеній была чужда Испанцамъ. Поля и живые заборы разныхъ породъ кактуса, высокій organum и плантаціи алоя съ роскошными гроздями желтыхъ цвѣтовъ на стройныхъ стебляхъ,-- растенія, доставлявшаго Ацтекамъ одежду о питье -- виднѣлись всюду. Растенія жаркаго и умѣреннаго пояса земли исчезали одно за другимъ, по мѣрѣ всхода Испанцевъ за эту высокую плоскость. Гладкіе темнозеленые листы банановъ, этой главной такъ же какъ и дешевѣйшей пищи въ низменныхъ странахъ, давно уже не были видны въ окрестныхъ ландшафтахъ; одинъ только маисъ, съ питательными золотистыми верхушками, важнѣйшее произведеніе какъ высшихъ, такъ и нисшихъ уступовъ, красовался во всей гордости.
   Войска вдругъ пришли къ мѣстамъ, похожимъ на окрестности многолюднаго города; когда они въ него вступили, городъ показался ямъ лучше даже Семпоаллы по величинѣ и прочности своихъ зданій, сложенныхъ изъ камня и извести, обширныхъ и довольно-высокихъ. Испанцы насчитали тутъ тринадцать теокалли, а въ предмѣстіи видѣли хранилище, гдѣ по словамъ Берналя Діаса было разложено въ правильныхъ кучкахъ сто тысячь череповъ человѣческихъ жертвъ! Онъ увѣряетъ, что считалъ ихъ самъ. Какъ бы мы ни смотрѣли на точность цифръ, все-таки несомнѣнно, что число было ужасное. Испанцамъ было суждено освоиваться болѣе и болѣе съ этимъ омерзительнымъ зрѣлищемъ по-мѣрѣ-того, какъ они приближались къ ацтекской столицѣ.
   Владѣтель города управлялъ двадцатью тысячами васалловъ. Онъ былъ данникомъ Монтезумы и въ городѣ содержался сильный мехиканскій гарнизонъ. Вѣроятно, владѣтель былъ предувѣдомленъ о приближеніи Испанцевъ и сомнѣвался въ удовольствіи, которое оно принесетъ его государю; какъ бы то ни было, онъ принялъ ихъ весьма-холодно, что имъ вовсе не понравилось послѣ чрезмѣрныхъ трудовъ и страданій послѣднихъ дней перехода. На вопросъ Кортеса, подданный ли онъ Монтезумы, онъ отвѣчалъ съ истиннымъ или притворнымъ удивленіемъ: -- "А развѣ есть на свѣтѣ люди, которые не васаллы Монтезумы?" Генералъ отвѣчалъ ему довольно-рѣзко, что онъ не принадлежитъ къ числу такихъ людей; потомъ, объявивъ ему, откуда и зачѣмъ идетъ, сказалъ, что служитъ монарху, который имѣетъ васаллами государей столь же могущественныхъ, какъ самъ ацтекскій повелитель.
   Кацикъ, въ свою очередь, постарался не уступить Испанцамъ въ пышномъ разсказѣ о величіи и богатствахъ индійскаго императора. Онъ сказалъ своему посѣтителю, что Монтезума можетъ насчитать въ числѣ своихъ данниковъ тридцать, которые выставятъ по сту тысячь воиновъ каждый! что доходы его несчетны, такъ-какъ всякій подданный, какъ бы онъ ни былъ бѣденъ, долженъ платить что-нибудь; что доходы эти издерживаются на великолѣпіе его двора, на войско, которое постоянно въ полѣ, и на сильные гарнизоны, расположенные во всѣхъ большихъ городахъ имперіи; что болѣе двадцати тысячь жертвъ, добываемыхъ въ войнахъ, умерщвляется ежегодно на алтаряхъ его боговъ! Столица его, по словамъ кацика, выстроена на озерѣ, находящемся въ центрѣ обширной долины, а на озерѣ владычествуютъ корабли Монтезумы, и къ столицѣ нѣтъ другаго пути, какъ по гатямъ, длиною но нѣскольку миль каждая, соединеннымъ въ составныхъ частяхъ своихъ деревянными мостами, которые можно поднимать, и такимъ образомъ прекращать всякое сообщеніе между столицею и окрестностями. Кацикъ насказалъ Кортесу много чудесъ въ отвѣтъ на его вопросы, и, какъ читатель легко себѣ вообразитъ, прикрашивалъ истину блестящимъ колоритомъ поэзіи. Правду ли говорилъ лукавый или легковѣрный кацикъ, этого Испанцы не могли рѣшить; но слышанныя ими подробности были не весьма успокоительнаго характера и могли бы поколебать душу такихъ же храбрецовъ, какъ и они. Но въ настоящемъ случаѣ результатъ былъ далеко не тотъ. "Слышанныя нами слова", говоритъ старый воинъ-лѣтописецъ, на сказанія котораго мы такъ часто ссылаемся, "какъ ни поражали насъ изумленіемъ, но внушали намъ -- таково уже свойство Испанца,-- только болѣе-сильное желаніе попробовать своего счастія въ Мехикѣ, какимъ бы отчаяннымъ ни казалось такое предпріятіе".
   Въ дальнѣйшей бесѣдѣ съ кацикомъ, Кортесъ спросилъ, много ли въ его владѣніяхъ золота, и нельзя ли взять нѣсколько для образца, на показъ своему государю. Но тотъ отказался, боясь навлечь на себя неудовольствіе Монтезумы. "Еслибъ онъ приказалъ, то все мое золото, я самъ и все мое имущество будетъ въ вашемъ распоряженіи", прибавилъ онъ. Генералъ не настаивалъ дольше на этомъ пунктѣ.
   Любопытство туземцевъ было естественнымъ образомъ возбуждено странною одеждой, оружіемъ, лошадьми и собаками Испанцевъ. Марина, отвѣчая на ихъ разспросы, воспользовалась случаемъ разсказать о доблестяхъ своихъ новыхъ соотечественниковъ, и распространилась о ихъ подвигахъ и побѣдахъ и о необыкновенныхъ знакахъ уваженія, которые они получили отъ Монтезумы. Послѣднее произвело желанное дѣйствіе: вскорѣ потомъ, кацикъ подарилъ генералу, въ знакъ своего благорасположенія, нѣсколько затѣйливо-сдѣланныхъ золотыхъ вещицъ, прислалъ къ нему своихъ невольницъ, для приготовленія хлѣба войскамъ, и распорядился о доставленіи имъ способовъ отдохнуть и подкрѣпиться, что теперь было для нихъ важнѣе всего золота Мехико.
   Испанскій генералъ, по своему обыкновенію, не пренебрегъ случаемъ внушить кацику великія истины откровенія, и выставить ему всю гнусность индійскаго язычества. Тотъ слушалъ его съ вѣжливымъ, по холоднымъ равнодушіемъ; Кортесъ, замѣтивъ это, вдругъ обратился къ своимъ солдатамъ съ восклицаніемъ, что теперь время водрузить тутъ крестъ! Они съ жадностью приготовились содѣйствовать его благочестивому намѣренію, и, вѣроятно, произошло бы то же, что въ Семпоаллѣ, только съ другими послѣдствіями, еслибъ не вступился благоразумный отецъ Ольмедо и не пріостановилъ порыва пламеннаго рвенія къ вѣръ Христовой. Онъ представлялъ, что водрузить крестъ между туземцами, въ теперешнемъ состояніи ихъ невѣдѣнія и маловѣрія, значило бы предоставить поруганію это священное знаменіе, по выступленіи Испанцевъ отсюда. Единственное средство для успѣшнаго введенія истинной вѣры,-- терпѣливое выжиданіе поры, когда можно будетъ внушить имъ уразумѣніе истины. Хладнокровная разсудительность добраго духовнаго отца восторжествовала наконецъ надъ пыломъ увлеченія воинственныхъ энтузіастовъ.
   Великое счастіе для Кортеса, что Ольмедо не принадлежалъ къ числу тѣхъ фанатиковъ, которые въ подобныхъ случаяхъ не преминули бы раздуть въ немъ пламя религіозной восторженности и подстрекнуть пылкій духъ на безразсудные поступки, гибельные для предпріятія тѣмъ болѣе, что въ его глазахъ всѣ мірскія слѣдствія были ничтожны въ сравненіи съ великимъ дѣломъ обращенія. Для достиженія этой цѣли, неразборчивый умъ воина, привыкшаго къ суровой военной дисциплинѣ, не задумался бы употребить силу въ случаѣ недѣйствительности болѣе кроткихъ мѣръ. Ольмедо былъ изъ числа тѣхъ благодѣтельныхъ миссіонеровъ, которымъ римско-католическая церковь представляетъ много образцовъ; они полагаются болѣе на духовное оружіе, внушаютъ ученія любви и милосердія, способныя лучше всего другаго тронуть чувствительность, и пріобрѣтаютъ участіе суровыхъ слушателей. Таково должно быть истинное оружіе церкви, таково -- оружіе, употреблявшееся и въ первые вѣка христіанства; отъ этого мирное вліяніе его распространилось на отдаленнѣйшія страны земнаго шара. Не такъ дѣйствовали вообще завоеватели Америки; они предпочитали мусульманскіе способы убѣжденія первыхъ вѣковъ побѣдоноснаго исламизма, и шли съ мечомъ въ одной рукѣ и съ библіею въ другой. Они требовали отъ побѣжденныхъ духовной и мірской покорности, мало заботясь объ искренности насильнаго убѣжденія обращенныхъ и много -- о соблюденіи наружныхъ обрядовъ, установленныхъ церковью. Посѣянныя такимъ образомъ сѣмена пропали бы давнымъ-давно, еслибъ въ-послѣдствіи не явились другіе миссіонеры, которые поселились между Индійцами и жили съ ними какъ съ братіями, стараясь долгимъ и терпѣливымъ воздѣлываніемъ умовъ ихъ приготовить сердца къ принятію истины и развитію ея зачатковъ.
   Испанскій генералъ пробылъ въ этомъ городѣ отъ четырехъ до пяти дней, для подкрѣпленія своего голоднаго и усталаго войска; нынѣшніе Индійцы показываютъ и теперь -- по крайней-мѣрѣ, они дѣлали это въ концѣ прошлаго столѣтія -- на древній кипарисъ, подъ тѣнью вѣтвей котораго была привязана лошадь del conquistador, "завоевателя", какъ Кортеса величаютъ par excellence. Дорога войску шла по широкой зеленой долинѣ, орошенной благороднымъ потокомъ -- обстоятельство, которое встрѣчается не часто въ изсякшей плоской возвышенности Новой-Испаніи; почва была покрыта лѣсами, которые въ наши дни попадаются въ тѣхъ мѣстахъ рѣже воды. Завоеватели, воцарившись тамъ, вскорѣ истребили великолѣпные лѣса, которые во времена Ацтековъ могли соперничать по разнообразію и красотѣ съ нашими лѣсами въ южныхъ и западныхъ штатахъ {Авторъ -- Сѣверо-Американепъ. Прим. пер.}.
   Вдоль рѣки, по обоимъ ея берегамъ, тянулся лиги на три или на четыре непрерывный рядъ индійскихъ жилищъ, "которыя почти касались одно другаго", изъ чего слѣдуетъ заключить, что въ то время населеніе было тамъ несравненно многолюднѣе теперешняго. На дикомъ и неровномъ возвышеніи находился городъ, заключавшій въ себѣ пять или шесть тысячь жителей, съ крѣпостью со стѣнами и рвами, "совершенно похожею на европейскія крѣпости". Пришедшія къ нему войска снова расположились на отдыхъ и были тутъ гостепріимно встрѣчены.
   Теперь Кортесу надобно было рѣшить планъ своихъ будущихъ операціи. Въ послѣднемъ мѣстѣ роздыха, жители совѣтовали ему направить путь къ древнему городу Чолупѣ, миролюбивые обыватели котораго, подданные Монтезумы, предпочтительно занимались разными механическими искусствами и по всей вѣроятности приняли бы ихъ хорошо. Но семпоалльскіе союзники совѣтовали имъ не полагаться за жителей Чолулы, "народъ лживый и вѣроломный", а идти въ Тласкалу, храбрую маленькую республику, которая такъ долго сохраняла свою независимость противъ всѣхъ усиліи мехиканскаго оружія; народъ ея столько же правдивъ, сколько мужественъ и честенъ въ своихъ поступкахъ; онъ всегда былъ въ дружбѣ съ Тотонаками, почему и теперь слѣдовало ожидать отъ него дружественнаго расположенія.
   Аргументы индійскихъ союзниковъ убѣдили испанскаго генерала и онъ рѣшился ввѣриться доброжелательству Тласкаланцевъ; для этого онъ составилъ посольство изъ четверыхъ главныхъ Семноалланцевъ и отправилъ съ ними въ Тласкалу воинственный подарокъ -- малиновую суконную шапку, мечъ и самострѣлъ, такъ-какъ оружіе это вообще возбуждало удивленіе туземцевъ. Онъ приложилъ къ подаркамъ письмо, въ которомъ просилъ позволенія пройдти съ своимъ войскомъ черезъ республику, заслуживающую удивленія по доблестямъ Тласкаланцевъ, сопротивлявшихся столько времени Ацтекамъ, которыхъ гордое государство онъ намѣренъ смирить. Посланіе это, написанное на добромъ кастильскомъ языкѣ, не могло быть весьма понятнымъ для Тласкаланцевъ, но Кортесъ объяснилъ его значеніе посламъ; онъ разсчитывалъ притомъ, что таинственныя начертанія его поразятъ жителей и внушатъ имъ высокое мнѣніе объ умственныхъ достоинствахъ Испанцевъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ могутъ служить вмѣсто іероглифическихъ вѣрительныхъ грамматъ, которыми обыкновенно снабжали туземныхъ пословъ.
   Испанцы пробыли въ этомъ гостепріимномъ городъ трое сутокъ послѣ ухода пословъ, и снова выступили въ походъ. Хотя они находились въ дружественной странѣ, по шли какъ по земли непріятельской: конница и легкія войска въ авангардѣ, а тяжело-вооруженные и артиллерія въ аррьергардъ, всегда въ боевомъ порядкѣ. Они никогда не снимали латъ, ни днемъ, ни ночью, и ложились спать, держа оружіе на-готовь. Такая неусыпная бдительность была, можетъ-быть, утомительнѣе тѣлесной усталости; но они знали свое превосходство въ открытомъ полѣ и чувствовали, что единственно опасное нападеніе со стороны Индійцевъ можетъ быть только тогда, когда ихъ застигнутъ въ-расплохъ. "Насъ мало противъ множества враговъ, храбрые товарищи", говаривалъ имъ Кортесъ: "держитесь же всегда въ такомъ положеніи, какъ-будто вы не только готовитесь къ битвѣ, но уже дѣйствительно начинаете ее!"
   Избранный Испанцами путь былъ тотъ самый, который теперь ведетъ въ Тласкалу; но не тотъ, которымъ обыкновенно слѣдуютъ въ столицу изъ Вера-Круса, что составляетъ значительный обходъ къ югу, къ Пуэбль, по сосѣдству древней Чолулы. Нѣсколько разъ переправлялись они въ бродъ черезъ потокъ, который катится по этой прекрасной равнинѣ, и останавливались по нѣскольку дней на дорогѣ, въ надеждѣ получать отвѣтъ отъ индійской республики. Неожиданная задержка пословъ была необъяснима генералу и производила въ немъ нѣкоторое безпокойство.
   Подвигаясь далѣе впередъ по странѣ болѣе суровой, Испанцы были вдругъ остановлены замѣчательнымъ укрѣпленіемъ. То была каменная стѣна, вышиною въ девять футовъ, толщиною въ двадцать, съ парапетомъ въ полтора фута ширины, устроеннымъ на вершинѣ для обороны защитниковъ; она имѣла только одинъ входъ, въ центрѣ, состоявшій изъ двухъ полукружныхъ линій стѣны, закрывавшихъ одна другую такъ, что образовывался проходъ шириною въ десять шаговъ, находившійся совершенно подъ господствомъ внутренней стѣны. Укрѣпленіе это, простиравшееся больше чѣмъ на двѣ лиги, упиралось каждою оконечностію въ крутыя, утесистыя скалы. Оно было воздвигнуто изъ огромныхъ камней, правильно вытесанныхъ и наложенныхъ одинъ на другой безо всякаго цемента. Существующіе досель остатки, въ числѣ которыхъ есть камни во всю толщину стѣны, могутъ вполнѣ свидѣтельствовать о ея прочности и массивности.
   Странная постройка эта обозначала границы Тласкалы; цѣлью ея, какъ туземцы говорили Испанцамъ, было поставить преграду противъ мехиканскаго вторженія. Завоеватели остановились въ изумленіи передъ этимъ циклопическимъ памятникомъ, который весьма естественно наводилъ ихъ на раздумье о силахъ и ресурсахъ воздвигшаго народа; вмѣстѣ съ тѣмъ оно произвело безпокойство на счетъ вѣроятнаго результата посольства ихъ въ Тласкалу, а, слѣдственно, и пріема, который тамъ ожидалъ ихъ самихъ. Но Испанцы были слишкомъ пылки и подобныя непріятныя догадки не долго мучили ихъ умы. Кортесъ, выѣхавъ передъ своею конницей съ восклицаніемъ: "впередъ, друзья! святой крестъ наше знамя, подъ которымъ мы должны побѣдить", повелъ свое маленькое войско въ незащищенный проходъ. Черезъ нѣсколько минутъ, Испанцы ступали уже по землѣ свободной республики Тласкалы.
   

II.

Республика Тласкала.-- Ея учрежденія.-- Старинная исторія.-- Споры въ сенатѣ.-- Отчаянныя битвы.
1519.

   Прежде, чѣмъ мы послѣдуемъ за Испанцами въ Тласкалу, нелишнимъ будетъ сдѣлать очеркъ характера и узаконеніи народа, во многихъ отношеніяхъ замѣчательнѣйшаго во всемъ Анагуакѣ. Тласкаланцы принадлежали къ одному великому народному семейству съ Ацтеками. Они пришли на плоскую возвышенность въ одно время со-своими соплеменниками, около исхода двѣнадцатаго столѣтія, и поселились на западныхъ берегахъ Тецкукскаго-Озера. Тутъ они прожили многіе годы въ занятіяхъ, свойственныхъ народу смѣлому и только отчасти просвѣщенному. Неизвѣстно, по какой причинѣ, можетъ-быть, по своему бурливому нраву, они навлекли на себя ненависть сосѣдей, которые составили противъ нихъ союзъ и напали на нихъ; по сосѣди были разбиты на голову въ кровавомъ бою, происшедшемъ на равнинахъ Понаухтлана.
   Найдя не по вкусу жизнь среди народовъ, такъ дурно къ нимъ расположенныхъ, побѣдители рѣшились переселиться. Они раздѣлились на двѣ части, изъ которыхъ одна, большая половина, направясь къ югу мимо великаго волкана Мехики, обошла древній городъ Чолулу и расположилась окончательно на мѣстахъ, защищенныхъ хребтомъ Sierra de Tlascala. Теплыя и плодородныя равнины, окруженныя этимъ суровымъ горнымъ братствомъ, обѣщали изобильные способы существованія народу трудолюбивому, а утесистыя возвышенія представляли выгодныя позиціи для городовъ.
   По прошествіи нѣкотораго времени, состояніе этого народа подверглось важной перемѣнѣ. Монархія раздѣлилась сначала на два, а потомъ на четыре отдѣльныхъ владѣнія, которыя соединились между собою родомъ федеральнаго союза, вѣроятно, не совершенно точно опредѣленнаго. Каждое владѣніе имѣло однако своего верховаго правителя, независимаго у себя, и пользовавшагося сотовариществеппою властью съ остальными, когда дѣла касались всей республики: тогда всѣ правительственные вопросы, въ особенности на-счетъ мира или войны, рѣшались въ сенатѣ или въ совѣтѣ, составленномъ изъ четырехъ правителей и подчиненныхъ имъ вельможъ.
   Нисшіе сановники были въ феодальной зависимости нѣкотораго рода отъ верховнаго, каждый въ своемъ участкѣ; они обязаны были снабжать его столъ, содержать въ мирное время придворный штатъ и служить въ военное, за что пользовались защитою и покровительствомъ. Тѣ же взаимныя обязательства существовали между частными владѣльцами нихъ васаллами, между которыми раздѣлялись земли каждаго округа. Такимъ-образомъ, была устроена въ республикѣ система, которая хотя и не отличалась утонченностью разграниченій феодализма въ старомъ свѣтѣ, однако имѣла главныя черты его характера въ личныхъ отношеніяхъ владѣній и васалловъ, въ обязательствѣ воинской службы съ одной стороны, и покровительства съ другой. Эта форма правленія, совершенно отличная отъ системы правленія окружающихъ народовъ, существовала до самаго прихода Испанцевъ. Конечно, нельзя не считать доказательствомъ значительной степени образованности того, что такія многосложныя учрежденія держались столько времени, ненарушенными насиліемъ или духомъ партій со стороны котораго-нибудь изъ федеративныхъ владѣтелей, и были достаточны для огражденія правъ частныхъ людей, равно какъ и для защиты всей конфедераціи противъ внѣшнихъ враговъ.
   Нисшее сословіе народа не пользовалось, однако, никакими преимуществами передъ равнымъ себѣ классомъ подданныхъ въ монархіяхъ; званіе ихъ тщательно опредѣлялось костюмомъ н воспрещеніемъ пользоваться наружными знаками отличія аристократіи.
   Народъ, по преимуществу земледѣльческій, воздавалъ первыя почести, какъ большая часть суровыхъ, къ-несчастію, также и образованныхъ народовъ, воинскимъ доблестямъ. Въ Тласкалѣ были учреждены общественныя игры, гдѣ призы предназначались тѣмъ, кто отличался въ атлетическихъ упражненіяхъ, которыя подготовляли къ перенесенію военныхъ трудовъ. Побѣдоносные полководцы имѣли тріумфальные входы въ города, куда вводили длинною процессіей плѣнниковъ и вносили торжественно отбитую у непріятеля добычу; подвиги ихъ прославлялись и сохранялись въ народныхъ пѣсняхъ, а изображенія ихъ, сдѣланныя изъ дерева или камня, красовались въ храмахъ. Все это было въ воинственномъ духъ республиканскаго Рима.
   У Тласкаланцевъ былъ учрежденъ родъ рыцарскаго достоинства , подобно тому, какъ и у Ацтековъ. Ожидавшій почестей этого варварскаго рыцарства стерегъ свое оружіе и постился во храмѣ дней пятьдесятъ или шестьдесятъ, а потомъ выслушивалъ важную рѣчь, въ которой излагались обязанности новаго званія. Затѣмъ слѣдовали разные оригинальные обряды, когда ему возвращалось оружіе, когда его водили въ торжественной процессіи но главнымъ улицамъ; посвященіе оканчивалось пиршествами и публичными увеселеніями. Новый рыцарь отличался съ той поры знакомъ своего званія п пользовался нѣкоторыми особенными привилегіями. Достойно вниманія то, что этою честью тамъ не отличали исключительно за военныя достоинства: ею награждали также общественныя заслуги другаго рода, какъ, на-примѣръ, мудрость въ совѣтѣ, или сметливость и успѣхъ въ торговлѣ, которая пользовалась у Тласкаланцевъ такимъ же высокимъ уваженіемъ, какъ у другихъ знаменитыхъ народовъ Анагуака.
   Умѣренный климатъ плоской возвышенности доставлялъ всѣ способы для отдаленнаго торга. Плодородіе почвы обозначалось самымъ названіемъ страны: Тласкала значитъ "земля хлѣба". Ея обширныя равнины, до самыхъ скатовъ скалистыхъ горъ, волновались желтыми полями маиса и полезнаго магуэйя, растенія, которое, какъ, мы уже видѣли, доставляло матеріалы для многоразличныхъ важныхъ издѣлій. Съ ними, равно какъ съ произведеніями земледѣльческими, купецъ спускался въ низменныя страны по скатамъ Кордильеровъ, странствовалъ по знойной tierra caliente и возвращался домой съ предметами роскоши, въ которыхъ природа отказывала климату его отечества.
   Разныя ремесла шли впередъ по мѣръ увеличенія народнаго богатства и благоденствія; механическія искусства эти были, по-видимому, на той же степени, какъ и у другихъ народовъ Анагуака. Тласкаланскій языкъ, по словамъ національнаго историка, простой, какъ языкъ горныхъ жителей, былъ грубъ въ сравненіи съ обработаннымъ тецкукскимъ и даже съ народнымъ ацтекскимъ нарѣчіемъ, а потому не столько былъ способенъ для изящной словесности. Однако, Тласкаланцы не отставали отъ своихъ единоплеменниковъ въ наукахъ Календарь ихъ имѣлъ то же основаніе, что и у послѣднихъ; религія, архитектура, многіе законы и общественные обычаи были тѣ же,-- доказательство общаго источника всему этому. Божествомъ-покровителемъ ихъ былъ тотъ же свирѣпый богъ войны, какъ и у Ацтековъ, хотя онъ и назывался другимъ именемъ; храмы ихъ были также обагрены кровью умерщвленныхъ жертвъ, а столы пиршествъ трещали подъ такими же угощеніями людоѣдовъ.
   Хотя Тласкаланцы и не старались распространять свои владѣнія завоеваніями, однако благоденствіе ихъ возбудило нѣкогда зависть сосѣдей, и особенно въ богатомъ и многолюдномъ городѣ Чолулѣ. Это повело къ частымъ распрямъ и битвамъ, въ которыхъ перевѣсъ оставался почти всегда на сторонѣ республиканцевъ. Въ-послѣдствіи, явились у нихъ гораздо опаснѣйшіе враги -- Ацтеки, которымъ не нравилась независимость Тласкалы, въ то время, когда всѣ окружающіе народы признали надъ собою, одинъ за другимъ, ихъ вліяніе или владычество. Честолюбивый Ахайякатль потребовалъ отъ Тласкаланцевъ той же дани и того же повиновенія, которыми онъ пользовался отъ всѣхъ другихъ сосѣднихъ народовъ; въ случаѣ отказа, онъ объявилъ, что Ацтеки сроютъ до основанія ихъ города и поступятъ съ ихъ землею, какъ съ непріятельскою.
   "На это высокомѣрное требованіе маленькая республика отвѣчала съ гордостью: "Ни мы, ни предки наши не платили дани и не повиновались никогда никакому чужеземному государю; никогда этого и не будетъ. Если враги вторгнутся въ нашу землю, мы съумѣемъ защитить ее; мы и теперь прольемъ кровь свою за свободу такъ же охотно, какъ ее проливали наши предки въ-старину, когда разбивали Ацтековъ на равнинахъ Понаухтлана!
   Такой рѣшительный отвѣтъ накликалъ на нихъ силы грозной монархія. Произошло генеральное сраженіе, въ которомъ побѣдителями остались суровые республиканцы. Съ этой поры, непріязненныя дѣйствія между обоими народами продолжались съ большею или меньшею дѣятельностью, но всегда съ самою безпощадною свирѣпостью. Каждый плѣнникъ немилосердо приносился въ жертву богамъ. Дѣтей воспитывали отъ самой колыбели въ духѣ смертельной ненависти къ Мехиканцамъ; даже въ краткіе промежутки перемирій не произошло ни одного брака между людьми этихъ двухъ странъ, тогда-какъ союзы такого рода связывали между собою общественными узами большую часть единоплеменныхъ народовъ Анагуака.
   Въ борьбѣ этой Тласкаланцамъ много помогали Отоміи, дикое и воинственное племя, жившее первоначально къ сѣверу отъ мехиканской долины. Часть ихъ была допущена на поселеніе въ республикѣ и люди эти вскорѣ усилили собою ея войска. Храбрость ихъ и преданность новому отечеству пріобрѣли имъ довѣріе Тласкаланцевъ, которые поручили имъ защиту пограничныхъ мѣстъ. Горныя преграды, которыми окружена Тласкала, доставили ей много природныхъ крѣпкихъ позиціи; по съ восточной стороны она была открыта вторженію непріятелей, и тутъ-то, на равнинѣ, шириною миль въ шесть, Тласкаланцы воздвигли грозную стѣну, до такой степени изумившую Испанцевъ, и посадили въ нее гарнизонъ изъ Отоміевъ.
   По восшествіи своемъ на престолъ, Монтезума возобновилъ въ гораздо большихъ размѣрахъ усилія покорить Тласкалу. Его побѣдоносное оружіе спускалось по скатамъ Андовъ въ отдаленныя области Никарагву и Вера-Пасъ; надменный духъ его не могъ снести сопротивленія ничтожнаго клочка земли, простиравшагося въ длину на пятнадцать лигъ а въ ширину не больше какъ на десять. Монтезума послалъ противъ республики сильную армію, подъ предводительствомъ своего любимаго сына; но армія была разбита и сынъ погибъ въ бою. Разгнѣванный и огорченный монархъ приступилъ къ еще грознѣйшимъ приготовленіямъ. Онъ соединилъ войска пограничныхъ городовъ съ войскомъ имперіи, и послалъ эти страшныя полчища въ обреченныя за гибель долины Тласкалы. Но смѣлые горцы удалились въ природныя твердыни своей земли, и оттуда, хладнокровно дождавшись благопріятнаго случая, ринулись какъ горный потокъ на нападающихъ и отбили ихъ назадъ съ ужаснымъ кровопролитіемъ.
   Не смотря на свои побѣды, Тласкаланцы были сильно стѣснены долговременными непріязненными дѣйствіями съ врагомъ, такъ далеко превосходившимъ ихъ въ числѣ и ресурсахъ. Войска Ацтековъ расположились между Тласкалой и берегомъ, отрѣзавъ всякое сообщеніе съ низменными странами и заставляя такимъ образомъ жителей продовольствоваться одними только произведеніями ихъ собственной почвы и мануфактуръ. Больше полустолѣтія Тласкаланцы не имѣли ни соли, ни хлопчатой бумаги, ни какао. Лишенія этого рода до такой степени подѣйствовали на ихъ вкусъ, что они снова пріучились къ употребленію соли не ранѣе, какъ черезъ нѣсколько поколѣній послѣ завоеванія. Въ-продолженіе краткихъ интерваловъ между войнами, говорятъ, ацтекскіе вельможи, какъ настоящіе рыцари, посылали къ тласкаланскимъ вождямъ въ подарокъ эти припасы, въ знакъ уваженія; но народъ, какъ увѣряетъ индійскій лѣтописецъ, не подозрѣвалъ этого и подобныя сношенія не вели ни къ чему далѣе, не производили никакого вреда благу республики, "которая сохраняла ненарушимо свои обычаи, доброе правленіе и поклоненіе своимъ богамъ".
   Таково было состояніе Тласкалы въ эпоху прибытія туда Испанцевъ. Существованіе республики могло казаться довольно ненадежнымъ подъ тѣнью страшной державы, нависшей какъ снѣжная лавина надъ ея главою, но она была все еще сильна своими внутренними способами, а еще сильнѣе непреклоннымъ духомъ народа; она пользовалась во всемъ Анагуакѣ репутаціею честности и умѣренности въ мирѣ, доблести на воинѣ; ея благородная любовь къ независимости заслужила ей уваженіе даже со стороны враговъ. При такихъ свойствахъ народнаго характера и до такой степени изощренной смертельной ненависти къ Мехикѣ, очевидно, что союзъ съ Тласкалой былъ бы чрезвычайно-полезенъ Испанцамъ въ ихъ теперешнемъ предпріятіи. Но онъ достался имъ не легко.
   Тласкаланцы знали о приближеніи и побѣдоносномъ пути христіанъ, вѣсть о которыхъ распространилась по всей плоской возвышенности; по они, по-видимому, не ожидали прихода чужеземцевъ въ своя границы. Теперь ихъ значительно озадачило посольство, требовавшее пропуска испанскаго войска черезъ ихъ землю. Великій совѣтъ собрался, но въ мнѣніяхъ членовъ было большое разногласіе. Нѣкоторые, припоминая преданія народнаго суевѣрія, полагали, что Испанцы тѣ самые бѣлые бородатые люди, о которыхъ предсказывали ихъ пророки и оракулы; во всякомъ случаѣ, они враги Мехики, и, слѣдственно, могутъ помогать имъ въ борьбѣ съ грозной монархіей. Другіе утверждали, что туземцы не могутъ имѣть ничего общаго съ предвѣщанными пришельцами: путь ихъ по странѣ обозначенъ низверженными изображеніями индійскихъ боговъ и посрамленными храмами. Почему Тласкаланцы могутъ звать, что они враги Монтезумы? Они принимали его посольства, брали его подарки, и теперь идутъ къ его столицѣ вмѣстѣ съ его васаллами.
   Послѣднія размышленія родились въ умѣ престарѣлаго Хикотенкатля, одного изъ четырехъ верховныхъ правителей республики. Онъ былъ почти слѣпъ, прожилъ, какъ говорятъ, далеко за столѣтіе. Сынъ его, запальчивый молодой человѣкъ одного имени съ отцомъ, начальствовалъ сильнымъ ополченіемъ тласкаланскихъ и отомійскихъ воиновъ на восточной границѣ. Старикъ совѣтовалъ напасть съ этимъ войскомъ на Испанцевъ: если оно побѣдитъ, то чужеземцы будутъ въ ихъ рукахъ; если его разобьютъ, то сенатъ можетъ отречься отъ такого дѣйствія, приписавъ его самовольству полководца, а не намѣреніямъ республики. Лукавый совѣтъ вождя поправился слушателямъ; хотя, конечно, въ немъ не было ничего рыцарскаго, и онъ не отличался прямотою, которою славились Тласкаланцы; но у Индійцевъ сила и хитрость, храбрость и обманъ допускались въ войнѣ равномѣрно, какъ и у варваровъ древняго Рима.-- Семпоалльскихъ пословъ рѣшено было задержать подъ предлогомъ, будто-бы желали ихъ присутствія при одномъ религіозномъ жертвоприношеніи.
   Между-тѣмъ, Кортесъ пришелъ съ своею храброю дружиной къ каменной оградѣ восточной границы Тласкалы. По той или другой причинѣ, только тамъ въ это время не было отомійскаго гарнизона и Испанцы вступили въ проходъ, не встрѣтивъ сопротивленія. Кортесъ поѣхалъ съ кавалеріею впередъ для рекогносцировки, приказавъ пѣхотѣ слѣдовать форсированнымъ маршемъ. Проѣхавъ лиги три или четыре, онъ увидѣлъ небольшой отрядъ Индійцевъ, вооруженныхъ мечами и щитами по обычаю страны. Они обратились отъ него въ бѣгство. Онъ дѣлалъ имъ знаки, чтобъ остановить ихъ, но, видя, что они только прибавляютъ шагу, далъ шпоры коню, чему послѣдовали и остальные всадники, и вскорѣ догналъ бѣгущихъ. Индійцы, убѣдившись въ невозможности уйдти, остановились, и, вмѣсто всегдашняго страха туземцевъ при видѣ вооруженныхъ всадниковъ, напали на нихъ съ яростью. Испанцы, однако, были имъ не по силамъ и вѣроятно изрубили бы ихъ безъ труда, еслибъ въ это время не показалось въ виду войско Индійцевъ, состоявшее изъ нѣсколькихъ тысячь человѣкъ и поспѣшавшее на выручку своихъ.
   Увидя ихъ, Кортесъ велѣлъ немедленно одному изъ своихъ скакать назадъ и ускорить маршъ пѣхоты. Индійцы, пустивъ свои метательные снаряды, атаковали съ бѣшеною запальчивостью маленькую дружину Испанцевъ. Они старались вырывать копья изъ рукъ всадниковъ и стаскивать ихъ съ лошадей. Имъ удалось сдернуть на землю одного Испанца, который вскорѣ умеръ отъ ранъ, и убить двухъ лошадей, которымъ, если вѣрить лѣтописцу, перерубили шеи съ одного удара добраго меча! Въ повѣствованіяхъ объ этихъ походахъ бываетъ иногда одинъ только шагъ -- и то небольшой -- отъ исторіи къ поэзіи. Потеря лошадей, которыхъ вообще было такъ немного и которыя были такъ важны но своему нравственному эффекту, сильно огорчила Кортеса, которому легче было бы лишиться лучшаго всадника изъ своей кавалеріи.
   Борьба была упорная и походила на баснословныя битвы испанскихъ балладъ, въ которыхъ горсть рыцарей сражается съ цѣлыми легіонами враговъ. Копья христіанъ производили и здѣсь ужасныя опустошенія; но имъ было бы нужно очарованное копье Астольфа, повергавшее однимъ прикосновеніемъ миріады, чтобъ одержать верхъ въ такомъ неровномъ бою. Вотъ почему они очень обрадовались, когда увидѣли быстро приближавшихся за помощь товарищей.
   Лишь-только пѣхота достигла поля битвы, она, выстроившись наскоро, дала такой залпъ изъ пищалей и самострѣловъ, что непріятель дрогнулъ. Оглушенные скорѣе, чѣмъ испуганные громомъ выстрѣловъ огнестрѣльнаго оружія, раздавшимся здѣсь въ первый разъ, Индійцы прекратили битву, отступили въ порядкѣ и оставили Испанцамъ открытую дорогу. Послѣдніе, слишкомъ довольные устраненіемъ этого препятствія, не думали о преслѣдованіи ретирующагося непріятеля и продолжали идти впередъ.
   Путь ихъ пролегалъ черезъ страну, усѣянную индійскими хижинами, среди цвѣтущихъ полей маиса и магуэйя, свидѣтельствовавшихъ о трудолюбіи и благосостояніи жителей. Тутъ ихъ встрѣтили два тласкаланскихъ посла, пришедшіе въ сопровожденіи двухъ Семпоалланцевъ. Депутаты эти, представясь генералу, извинялись въ нападеніи на его войска, увѣряя, что оно было сдѣлано самовольно и что въ столицѣ онъ будетъ принятъ со всевозможнымъ радушіемъ. Кортесъ выслушалъ ихъ благосклонно и притворялся, что вѣритъ имъ гораздо-больше, чѣмъ онъ повѣрилъ имъ въ сущности.
   Становилось поздно и Испанцы прибавили шагу, желая добраться до ночи къ какому-нибудь болѣе удобному для ночлега мѣсту. Они нашли его на берегахъ рѣки, лѣниво катившейся по равнинѣ; тамъ было нѣсколько покинутыхъ лачугъ, которыя солдаты перешарили въ надеждѣ добыть себѣ чего-нибудь съѣстнаго. Они нашли только нѣсколько смирныхъ животныхъ, похожихъ на собакъ, которыхъ немедленно убили, состряпали, и потомъ, приправя этотъ нелакомый ужинъ плодами туны, или индійской дикой смоковницы, росшей по сосѣдству, усмирили кое-какъ громкіе вопли своихъ голодныхъ желудковъ. Кортесъ принялъ на ночь всевозможныя предосторожности: отряды по сту человѣкъ каждый смѣняли другъ друга на часахъ, по нападенія не, было. Ночныя атаки не входили въ систему индійскаго образа войны.
   На разсвѣтѣ слѣдующаго дня, 2-го сентября, войска были снова на йогахъ и подъ оружіемъ. Кромѣ Испанцевъ, Кортесъ имѣлъ съ собою до трехъ тысячь индійскихъ вспомогательныхъ воиновъ, которыхъ старался набирать въ пройденныхъ имъ дружественныхъ мѣстахъ; на послѣднемъ роздыхѣ къ нему присоединилось триста человѣкъ. Выслушавъ литургію, войско тронулось далѣе. Оно шло въ сжатомъ боевомъ порядкѣ; генералъ совѣтовалъ своимъ, передъ выступленіемъ, не отставать и не выходить изъ рядовъ, такъ-какъ отсталые будутъ непремѣнно отрѣзаны бодрствующимъ и неусыпно стерегущимъ ихъ непріятелемъ. Конные ѣхали по трое въ рядъ, чтобъ удобнѣе поддерживать другъ друга. Кортесъ училъ ихъ держаться всегда вмѣстѣ, въ самомъ жаркомъ пылу битвы, и никогда не атаковывать поодиначкѣ; онъ показывалъ имъ также, какъ лучше держать копья, чтобъ ихъ не могли вырвать изъ рукъ Индійцы, безпрестанно покушавшіеся на это въ послѣдней битвѣ. Во той же причинѣ онъ приказывалъ имъ не размахивать копьями, а держать ихъ твердо и неподвижно, направляя прямо въ лица непріятелей.
   Не успѣло войско отойдти далеко, какъ его встрѣтили два остававшіеся въ Тласкалѣ Семпоалланца; они донесли генералу съ испуганными лицами, что были измѣннически схвачены и заключены въ темницу, что ихъ хотѣли принести въ жертву богамъ на приближающемся празднествѣ Тласкаланцевъ; но что имъ удалось убѣжать ночью съ большимъ трудомъ. Они принесли также непріятную вѣсть, что огромныя силы собираются противъ дальнѣйшаго похода Испанцевъ.
   Вскорѣ потомъ, завоеватели увидѣли сборище Индійцевъ, человѣкъ около тысячи, по-видимому, хорошо вооруженныхъ и размахивавшихъ оружіемъ въ знакъ браннаго вызова. Кортесъ, приблизясь на разстояніе звука голоса, велѣлъ переводчикамъ провозгласить, что онъ не имѣетъ враждебныхъ намѣреній, а желаетъ только пройдти черезъ ихъ страну, въ которую вступилъ какъ другъ. Объявленіе это было должнымъ образомъ внесено въ книгу королевскимъ нотаріусомъ Годоемъ, для того, чтобъ Испанцы не остались виноватыми въ случаѣ кровопролитія. Эта мирная прокламація была принята по обыкновенію градомъ стрѣлъ, камней и легкихъ копіи, которыя застучали по желѣзнымъ бронямъ Испанцевъ и добрались до кожи нѣкоторыхъ изъ нихъ. Взбѣшенные болью, они потребовали, чтобъ генералъ повелъ ихъ въ атаку, и онъ огласилъ воздухъ военнымъ крикомъ: "Сант-Яго, на нихъ!"
   Индійцы держались нѣсколько времени съ мужествомъ, но вскорѣ начало отступать съ поспѣшностью, однако въ порядкѣ. Разгорячившіеся Испанцы преслѣдовали съ большимъ жаромъ, чѣмъ благоразуміемъ, и допустили лукавому непріятелю завлечь себя въ тѣсное ущелье, пересѣченное ручьемъ, гдѣ неровность почвы не дозволяла дѣйствовать артиллеріи и мѣшала движеніямъ конницы. Продолжая напирать впередъ и обогнувъ одинъ крутой заворотъ, они вдругъ увидѣли передъ собою многочисленное войско, которое заслоняло тѣснину, и занимало раскидывавшіяся за нею поля. Удивленнымъ глазамъ Кортеса оно показалось состоящимъ тысячь изо ста человѣкъ; ни одно преданіе не опредѣляетъ его меньше, какъ въ тридцать тысячь.
   Индійцы представляли пестрое собраніе шлемовъ, оружія и разноцвѣтныхъ перьевъ, ярко блиставшихъ на утреннемъ солнцѣ и перемѣшивавшихся со знаменами, изъ которыхъ замѣтнѣе всѣхъ было украшенное изображеніемъ цапли на скалѣ. То былъ извѣстный гербъ дома Титкала, который, вмѣстѣ съ бѣлыми и желтыми полосами на тѣлахъ людей и такими же цвѣтами на ихъ перяныхъ панцыряхъ, показывалъ, что это были воины Хикотенкатля.
   Увидя Испанцевъ, Тласкаланцы испустило такой страшный военный крикъ или скорѣе визгъ, который пронзалъ слухъ своею рѣзкостью и который, вмѣстѣ съ печальнымъ громомъ индійскихъ барабановъ, слышныхъ дальше чѣмъ на полу-лигу разстоянія, поразилъ бы ужасомъ самыя храбрыя сердца. Грозная масса эта двигалась за христіанъ, какъ-будто готовясь задавить ихъ своимъ числомъ. Но отважная дружина, въ сомкнутомъ строю и прикрытая крѣпкими латами, приняла натискъ не дрогнувъ; безпорядочныя тьмы непріятелями, бѣснуясь и шумно толпясь вокругъ Испанцевъ, подавались назадъ, по-видимому, для того, чтобъ съ новыми и усугубленными силами снова устремиться впередъ.
   Кортесъ, бывшій по своему обыкновенію всегда впереди, тщетно порывался пробиться съ конницей сквозь чащу непріятеля и открыть проходъ пѣхотѣ. Люди его, конные и пѣшіе, держались въ боевомъ порядкѣ непоколебимо, не представляя врагамъ ни одного беззащитнаго пункта. Часть Тласкаланцевъ, уговорившись между собою, вдругъ напала на солдата, по имени Морана, одного изъ лучшихъ ѣздоковъ; они успѣли стащить его съ лошади, которую убили несчетными ударами. Пѣшіе Испанцы устремились съ отчаяннымъ усиліемъ на выручку товарища изъ рукъ непріятеля и на избавленіе его отъ ужасной участи плѣнника; закипѣла яростная борьба надъ распростертымъ трупомъ лошади; десять Испанцевъ было ранено прежде, чѣмъ имъ удалось вырвать у нападающихъ несчастнаго кавалериста, который былъ, однако, до того израненъ, что умеръ на другой день. Индійцы унесли съ торжествомъ мертваго коня и разослали разрубленные остатки его въ видѣ трофея по городамъ Тласкалы. Обстоятельство это смутило испанскаго генерала: оно отняло у животныхъ сверхъестественную силу, которою ихъ обыкновенно облекало суевѣрное воображеніе туземцевъ. Для сохраненія такого нравственнаго Эффекта, Кортесъ приказалъ потихоньку зарыть въ землю убитыхъ наканунѣ двухъ коней.
   Наконецъ, непріятель, тѣснимый всадниками и стаптываемый копытами лошадей, началъ мало-по-малу отступать. Во все время этой жаркой сѣчи, индійскіе союзники оказались весьма полезными Испанцамъ: они бросались въ воду и барахтались съ непріятелями съ отчаяніемъ людей, "которыхъ однимъ спасеніемъ была безнадежность на спасеніе". "Я вижу впереди одну только смерть!" кричалъ Маринѣ одинъ изъ семпоалльскихъ вождей: "намъ ни за что не пройдти здѣсь живыми." "Христіанскій Богъ съ нами", отвѣчала ему неустрашимая женщина. "Онъ проведетъ насъ."
   Среди шума битвы слышался голосъ Кортеса, ободрявшій солдатъ: "Если мы не побѣдимъ теперь", восклицалъ онъ, "крестъ Христа никогда не водрузится въ этой землѣ! Впередъ, товарищи! Развѣ были когда-нибудь примѣры, чтобъ Кастильцы оборачивались спиною къ врагамъ?" Одушевленные словами и геройскимъ примѣромъ вождя, солдаты съ отчаянными усиліями пробили себѣ наконецъ путь сквозь темныя колонны непріятеля и выбрались изъ ущелья на открытую равнину.
   Тутъ, зная свое превосходство, они съ раза почувствовали прежнюю самоувѣренность. Конница вскорѣ очистила пространство для маневровъ артиллеріи; густыя тучи противниковъ представляли выстрѣламъ вѣрную цѣль; громъ орудій, изрыгавшихъ потоки огня и клубы сѣрнистаго дыма, страшное опустошеніе въ рядахъ и страннымъ образомъ изувѣченныя тѣла убитыхъ -- все это привело варваровъ въ ужасъ и отчаяніе. У нихъ не было оружія, которое могло бы бороться противъ этихъ гибельныхъ жерлъ; ихъ собственные жалкіе метательные снаряды, пущенные невѣрною рукою, упадали по-видимому безвредно на заколдованныя головы христіанъ. Смущеніе ихъ увеличивалось отъ желанія уносить съ поля битвы мертвыхъ и раненныхъ, что было въ обычаѣ у народовъ Анагуака, но неминуемо подвергало ихъ теперь еще большимъ потерямъ.
   Восьмеро главныхъ индійскихъ вождей пало. Хикотенкатль, видя себя не въ силахъ держаться противъ Испанцевъ въ открытомъ полѣ, велѣлъ отступать. Тласкаланское войско, далеко не похожее на пораженныхъ паническимъ страхомъ варваровъ, оставило поприще въ порядкѣ хорошо устроенной арміи. Кортесъ теперь, какъ и наканунѣ, былъ слишкомъ доволенъ своимъ настоящимъ преимуществомъ, и не думалъ о преслѣдованіи. Время было за часъ до солнечнаго заката и онъ заботился только о томъ, какъ бы занять до ночи выгодную позицію, гдѣ можно освѣжить раненныхъ и расположиться на бивакахъ.
   Подобравъ раненныхъ, онъ тронулся впередъ не теряя времени, и передъ сумерками достигъ скалистой возвышенности Тцомпачтенетль, или "холма Тцомпачъ". Онъ былъ увѣнчалъ родомъ башни или храма, котораго развалины и теперь видны. Первое попеченіе генерала было о раненныхъ людяхъ и лошадяхъ. Къ-счастію, Испанцы нашли обильные запасы провизіи въ сосѣднихъ хижинахъ, и тѣ, по-крайней-мѣрѣ, которые не слишкомъ пострадали отъ оружія Индійцевъ, отпраздновали побѣду пиршествомъ и радостью.
   Число убитыхъ и раненныхъ съ обѣихъ сторонъ весьма загадочно. Индійцы должны были потерпѣть сильный уронъ, но обычай уносить съ поля битвы мертвыхъ дѣлаетъ исчисленіе невозможнымъ. Главный уронъ Испанцевъ состоялъ, по-видимому, во множествѣ раненныхъ. Первою цѣлью воиновъ Анагуака въ битвахъ было добываніе плѣнниковъ, которые украшали ихъ тріумфы и доставляли жертвы богамъ. Христіане были очень-часто обязаны своимъ спасеніемъ такому звѣрскому суевѣрію. Если вѣрить словамъ завоевателей, то потери ихъ въ сраженіяхъ были всегда незначительны; но тому, кто читалъ старинныя испанскія хроники о войнахъ ихъ съ невѣрными, все равно, Арабами или Американцами, не слишкомъ можно полагаться на ихъ численныя опредѣленія.
   Происшествія этого дня доставили Кортесу много печальныхъ предметовъ для размышленія. Нигдѣ не встрѣчалъ онъ такого стойкаго отпора; нигдѣ въ Анагуакѣ не встрѣчался онъ съ туземными воинами, до такой степени грозными по своему оружію, дисциплинѣ и доблестямъ. Далеко не обнаруживая суевѣрнаго страха прочихъ Индійцевъ при видѣ Испанцевъ и ихъ вооруженія, Тласкаланцы смѣло боролись съ ними и уступили только неизбѣжному превосходству военнаго искусства бѣлыхъ. К4къ важенъ былъ бы для него союзъ такого народа въ борьбѣ съ ихъ единоплеменниками -- Ацтеками! Но какъ привлечь ихъ на свою сторону? До-сихъ-поръ, они гордо отвергали всѣ его дружественныя предложенія; по-видимому, каждый шагъ Испанцевъ по этой многолюдной странѣ будетъ оспариваться съ такимъ же свирѣпствомъ. Воины его, а въ особенности Индійцы, праздновали дневныя событія бражничаньемъ и плясками, пѣснями веселья и криками торжества. Кортесъ поощрялъ ихъ, зная, какъ важна бодрость духа въ солдатахъ; но наконецъ возгласы ликованья замерли мало-по-малу, и въ тишинѣ ночной много Тревожныхъ мыслей толпилось въ умѣ генерала, когда маленькая армія его спала крѣпкимъ сномъ въ лагерь, расположенномъ вокругъ индійскаго холма.
   

III.
Р
ѣшительная побѣда.-- Индійскій совѣтъ.-- Переговоры съ непріятелемъ.-- Тласкалаyскій герой.
1519.

   Во весь слѣдующій день, Испанцы отдыхали безпрепятственно и собирались съ силами послѣ усталости и жаркой битвы вчерашняго дня. Имъ было довольно занятія: они должны были чистить оружіе, дополнять уменьшенный запасъ стрѣлъ и приводить въ готовность все, за случай дальнѣйшихъ военныхъ дѣйствіи, еслибъ данный непріятелю жестокій урокъ оказался недостаточнымъ и не отбилъ у него охоты воевать съ ними. На второй день отдыха, Кортесъ, не получая отъ Тласкаланцевъ никакихъ просьбъ о мирѣ и покорности, рѣшился отправить въ ихъ станъ посольство съ предложеніемъ прекращенія военныхъ дѣйствій и увѣреніемъ, что онъ желаетъ посѣтить ихъ столицу какъ другъ. Онъ избралъ для этого двухъ главныхъ вождей, взятыхъ въ плѣнъ въ послѣдней битвъ.
   Между-тѣмъ, не желая оставить людей своихъ въ опасномъ бездѣйствіи, которое непріятель могъ перетолковать какъ слѣдствіе робости и истощенія силъ, онъ взялъ съ собою конницу и легкія войска, способныя для этого дѣла, и отправился на фуражировку по сосѣдству. То была гористая страна, образуемая отраслью Тласкаланскаго-Хребта, съ зеленѣющимися скатами и долинами, покрытыми полями маиса и плантаціями магуэйя и съ многолюдными городами и деревнями на высотахъ. Въ одномъ изъ нихъ, какъ онъ разсказываетъ, оказалось три тысячи жилищъ. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ его встрѣчали рѣшительнымъ сопротивленіемъ, за которое онъ наказывалъ огнемъ и мечомъ. Послѣ успѣшной фуражировки, онъ возвратился къ своимъ, съ хорошимъ запасомъ провизіи и пригналъ съ собою нѣсколько сотъ индійскихъ плѣнниковъ. Въ лагерь, однако, онъ обращался съ ними кротко и старался вразумить ихъ, что онъ вовсе не желалъ прибѣгать къ такимъ насиліямъ, но вынужденъ къ нимъ неблагоразумными поступками ихъ же соотечественниковъ. Такимъ-образомъ, онъ надѣялся внушить народу убѣжденіе въ его силѣ и вмѣстѣ съ тѣмъ въ дружественныхъ намѣреніяхъ, если они будутъ вести себя дружелюбно.
   Въ лагерѣ своемъ, онъ нашелъ пословъ, возвратившихся уже изъ стана Тласкаланцевъ. Они встрѣтили Хикотенкатля лигахъ въ двухъ оттуда, гдѣ онъ былъ расположенъ съ многочисленнымъ войскомъ. Кацикъ далъ имъ аудіенцію публично и велѣлъ воротиться съ такимъ отвѣтомъ: "Испанцы могутъ идти въ Тласкалу когда вздумаютъ; но когда прійдутъ туда, то мясо ихъ будетъ отрѣзано отъ костей для жертвы богамъ! Если же они останутся на мѣстѣ, то я завтра посѣщу ихъ". Послы прибавили, что у него подъ начальствомъ сила несметная, состоящая изъ пяти дружинъ, а въ каждой дружинѣ не менѣе десяти тысячь человѣкъ. То былъ цвѣтъ тласкаланскихъ и отомійскихъ воиновъ, собранный подъ знамена своихъ вождей по приказанію сената, который рѣшился попробовать счастія въ правильномъ сраженіи и однимъ ударомъ истребить вторгвшихся въ республику чужеземцевъ.
   Этотъ смѣлый вызовъ поразилъ непріятнымъ образомъ Испанцевъ, неприготовленныхъ къ такому неодолимому упорству непріятеля, представившаго имъ уже много доказательствъ своей неустрашимости и отваги. Имъ предстояло встрѣтить, въ теперешнемъ ослабленномъ состояніи, еще болѣе грозное ополченіе враговъ. Война, но страшной участи, которая готовилась побѣжденнымъ, имѣла самый мрачный видъ и тяжко подавляла духъ завоевателей. "Мы боялись смерти", говоритъ безстрашный Берналь Діасъ со своимъ всегдашнимъ простодушіемъ, "потому-что мы были люди." Едва ли нашелся во всемъ войскѣ человѣкъ, который бы не исповѣдался отцу Ольмедо, во всю ночь раздававшему отпущеніе грѣховъ во имя святой церкви. Подкрѣпленные божественными таинствами религіи, католическіе воины спокойно ложились спать, приготовленные ко всякой участи, какая бы ихъ ни ожидала подъ знаменемъ креста.
   Такъ-какъ битва была неизбѣжна, то Кортесъ рѣшился выступить и сойдтись съ непріятелемъ въ открытомъ полѣ. Это показывало самоувѣренность, которая должна была устрашить Тласкаланцевъ и воодушевить его собственныхъ людей; онъ разсчитывалъ, что энтузіазмъ ихъ могъ до нѣкоторой степени простыть, еслибъ имъ пришлось выжидать нападенія противниковъ, сидя въ бездѣйствіи за окопами. Ярко взошло солнце на слѣдующее утро, 5 сентября 1519, дня, знаменитаго въ исторіи испанскихъ завоеваній. Генералъ сдѣлалъ смотръ своему войску и сказалъ солдатамъ нѣсколько словъ въ ободреніе и для совѣта. Пѣхоту онъ увѣщевалъ полагаться больше на остріе, чѣмъ на лезвее меча, и стараться пронзать непріятельское тѣло; конницѣ -- пускаться въ аттаку не во весь опоръ, направивъ копья прямо въ глаза Индійцевъ; артиллеріи, пищальникамъ и самопольщикамъ -- поддерживать другъ друга, однимъ заряжать въ то время, какъ другіе будутъ палить, и такимъ-образомъ не прекращать огня ни на минуту во все продолженіе дѣла; а главное, держаться въ сомкнутомъ и неразрывномъ строю, такъ-какъ отъ одного этого зависитъ все ихъ спасеніе.
   Не успѣли Испанцы отойдти на четверть лиги, какъ показалось тласкаланское войско, котораго густыя полчища занимали обширную луговую равнину, около шести квадратныхъ миль.. По наружности, число, о которомъ доносили Кортесу, не было преувеличено. Ничто не могло быть живописнѣе этихъ индійскихъ батальйоновъ, съ пестро-раскрашенными нагими тѣлами простыхъ воиновъ, фантастическими шлемами вождей, блестѣвшими золотомъ и до рогами каменьями, и яркими перяными одеждами, въ которыя они нарядились. Несчетныя копья и стрѣлы съ остріями изъ прозрачнаго ицтли или обожженной мѣди, сверкали на солнцѣ какъ фосфорическія блестки на поверхности взволнованнаго моря; надъ арьергардомъ могучаго ополченія виднѣлись знамена, на которыхъ красовались гербы главныхъ тласкаланскихъ и отомійскихъ вождей. Среди послѣднихъ замѣтнѣе всего было знамя съ бѣлою цаплей на скаль, дома Хикотэнкатля, а еще важнѣе золотой орелъ съ распущенными крыльями, подобный древне-римскому signum, богато украшенный изумрудами и серебряною рѣзьбою -- великій штандартъ республики Тласкалы.
   Вся одежда простыхъ воиновъ состояла въ поясѣ, обхватывавшемъ бедра; но тѣло было расписано красками отличительныхъ цвѣтовъ вождей, подъ знаменами которыхъ они сражались. Перяныя мантіи воиновъ высшаго разряда представляли на томъ же основаніи подобранные цвѣта, такъ точно, какъ у горныхъ Шотландцевъ цвѣтъ тартаны обозначаетъ кланъ, къ которому каждый принадлежитъ. Кацики и первоклассные вожди носили туники на ватѣ толщиною въ два дюйма, которыя плотно облегали тѣло и защищали также плечи и бедра; поверхъ ихъ, богатые Индійцы носили еще тонкія золотыя или серебряныя брони, а на ногахъ были кожаные сапоги или сандаліи. Но великолѣпнѣйшею частью ихъ костюма -- мантія изъ plumaje или перьевъ, съ затѣйливыми узорами, нѣсколько похожая на пышныя верхнія одежды, которыя рыцари среднихъ вѣковъ носили поверхъ латъ. Надъ этимъ живописнымъ и граціознымъ костюмомъ виднѣлся фантастическій головной уборъ изъ дерева или кожи, представлявшій обыкновенно голову какого нибудь дикаго звѣря, съ страшными рядами зубовъ. Этотъ шлемъ закрывалъ голову воина и производилъ самый уродливый и странный эффектъ; верхушка его украшалась великолѣпнымъ султаномъ изъ разноцвѣтныхъ тропическихъ перьевъ, которыхъ форма и цвѣта означали званіе и фамилію воина. Въ дополненіе къ оборонительному вооруженію, у нихъ были щиты, у иныхъ -- деревянные и обтянутые кожей, но больше составленные изъ легкой рамы, переплетенной камышемъ и подбитой хлопчатою бумагой; были еще щиты, на которыхъ хлопчатая бумага покрывалась эластическимъ веществомъ, такъ что они дѣлались солидными. Щиты эти покрывались пышными украшеніями, смотря по вкусу и состоянію хозяина, а по закраинѣ висѣла великолѣпная бахрама изъ перьевъ.
   Оружіемъ Индійцевъ были пращи, луки и стрѣлы, копья и дротики. Они были отличными стрѣлками и могли пускать разомъ по двѣ или даже по три стрѣлы; но искуснѣе всего мегали они дротики, изъ которыхъ одинъ родъ, съ веревкою, чтобъ бросающій могъ снова употребить его въ дѣло, былъ особенно страшенъ Испанцамъ. Острія, всѣхъ этихъ оружій были изъ кости, или минерала ицтли (обсидіана), твердаго прозрачнаго вещества, о которомъ мы уже говорили, способнаго заостряться какъ бритва, хотя и легко тупившагося. Копья и стрѣлы имѣли также мѣдные концы. Вмѣсто меча, они употребляли палицу, длиною фута въ три съ половиною, въ которую вдѣлывались на равныхъ разстояніяхъ поперегъ длины острыя лезвія ицтли,-- оружіе это было страшно въ ихъ рукахъ: одинъ очевидецъ увѣряетъ, что онъ видѣлъ разъ, какъ лошадь была убита палицей съ одного удара.
   Таково было вооруженіе тласкаланскаго воина и вообще всего народнаго семейства Анагуака. Щиты и брони изъ хлопчатой бумаги были такъ удобны, что сами Испанцы переняли ихъ въ-послѣдствіи, находя, что они защищаютъ тѣло не хуже желѣзныхъ латъ, но гораздо легче и удобнѣе ихъ. То и другое было достаточною обороной противъ стрѣлы или удара дротика, хотя и не могло устоять противъ огнестрѣльнаго оружія. Но какая броня въ состояніи ему противиться? Можно сказать безъ преувеличенія, что по удобству, красотѣ и крѣпости, оружіе индійскаго воина не уступало оружію образованнымъ народовъ древности.
   Увидя Кастильцевъ, Тласкаланцы подняли бранный вопль, который совершенно заглушалъ дикую музыку на раковинахъ, атабалахъ и трубахъ, выражавшую увѣренность въ скорой побѣдѣ надъ жалкими силами бѣлыхъ; когда Испанцы приблизились на разстояніе выстрѣла, Индійцы пустили въ нихъ тучу стрѣлъ, копіи и камней, затмившую на мгновеніе солнце и усыпавшую землю грудами метательныхъ снарядовъ варваровъ. Твердо и медленно подвигалась маленькая дружина Испанцевъ подъ этимъ смертоноснымъ ливнемъ, пока не подошла на столько, что огонь ея имѣлъ полную дѣйствительность. Тогда Кортесъ остановилъ своихъ; Испанцы выстроились и открыли вдоль всей линіи общій, метко-направленный огонь. Каждый выстрѣлъ несъ несомнѣнную смерть; ряды Индійцевъ валились такъ быстро, что товарищи ихъ изъ арьергарда не успѣвали убирать тѣлъ; ядра, проносясь черезъ густыя толпы, разбрасывая оторванные обломки оружія и изувѣченные члены воиновъ, сыпали гибель и отчаяніе. Дикари окаменѣли отъ изумленія; наконецъ, приведенные въ ярость нестерпимымъ опустошеніемъ въ своихъ полчищахъ, они вдругъ огласили воздухъ пронзительнымъ визгомъ и ринулись съ запальчивостью на христіанъ.
   Они двигались какъ лавина или какъ горный потокъ, отъ котораго дрожитъ земля, и который рушитъ на пути своемъ все. Маленькая дружина бѣлыхъ встрѣтила бодро эти подавляющія массы. Но никакая сила не могла тутъ устоять: Испанцы дрогнули, поколебались, были увлечены напоромъ и ряды ихъ разстроились. Напрасно кричалъ имъ генералъ сомкнуться и выстроиться снова. Голосъ его терялся отъ шума сѣчи и дикихъ воплей нападающихъ. Было мгновеніе, когда казалось, что все погибло для Испанцевъ и участь ихъ рѣшена!
   Но въ Груди ихъ было нѣчто, говорившее громче голоса генерала: -- отчаяніе; оно придало каждому сверхъ естественную душевную и тѣлесную силу. Нагота не защищала Индійцевъ отъ острія толедской стали; работая неутомимо добрыми мечами, испанская пѣхота успѣла наконецъ пріостановить стремленіе человѣческаго потока. Тяжелая артиллерія громила между-тѣмъ во флангъ нападающихъ, который потрясся отъ чугунной бури и пришелъ въ смятеніе. Самая многочисленность дикарей увеличивала ихъ разстройство. Въ это время, конница, подъ личнымъ предводительствомъ Кортеса, пустилась въ атаку и отбросила назадъ шумную толпу, которая стала отступать въ большемъ безпорядкѣ и съ большею торопливостью, чѣмъ шла впередъ.
   Нѣсколько разъ пытались Тласкаланцы возобновить натискъ, но все съ меньшимъ и меньшимъ одушевленіемъ, и съ большимъ урономъ. Они были слишкомъ-несвѣдущи въ военномъ искусствѣ, и не съумѣли воспользоваться своимъ страшнымъ численнымъ превосходствомъ. Правда, дикари были раздѣлены на дружины, изъ которыхъ каждая служила подъ знаменемъ своего частнаго вождя; но они не знали регулярнаго строя, и двигались массами, толкаясь и громоздясь другъ на друга. Они не умѣли сосредоточивать силы на какомъ-нибудь данномъ пунктѣ, или выдерживать напоръ нападенія, употребляя отряды на смѣну другъ друга послѣдовательно. Изо всей громады только немногіе могли участвовать въ битвѣ съ непріятелемъ, несравненно слабѣйшимъ въ числѣ. Остатокъ войска, остававшійся въ бездѣйствіи въ тылу, и хуже, чѣмъ безполезный, только шумно нажималъ на передовыхъ, мѣшалъ имъ двигаться и при малѣйшей неудачѣ, заражался паническимъ страхомъ и повергалъ все войско въ неисправимую суматоху. Короче сказать, все это весьма походило за битвы древнихъ Грековъ съ Персами.
   Огромное численное превосходство Индійцевъ могло бы все-таки, при страшной потеръ въ людяхъ, утомить до безсилія Испанцевъ, уже ослабѣвшихъ отъ ранъ и усталости продолжительной битвы. Но, къ счастію завоевателей, въ непріятельскомъ станѣ возникъ раздоръ. Одинъ изъ тласкаланскихъ вождей, начальствовавшій большою массою воиновъ, оскорбился заносчивостью Хикотенкатля, который обвинилъ его въ неискусствѣ и трусости во время предшествовавшей битвы. Обиженный кацикъ вызвалъ своего соперника на поединокъ, и хотя этотъ поединокъ не состоялся, однакожь, оскорбленный вождь, пылая ненавистью, рѣшился отомстить теперь же и увелъ съ поля битвы свою часть войска, доходившую до десяти тысячь человѣкъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ уговорилъ другаго изъ главныхъ вождей послѣдовать его примѣру.
   Ослабленный такимъ-образомъ почти на цѣлую половину своихъ первоначальныхъ силъ, и потерпѣвъ страшный уронъ въ числѣ убитыхъ и районныхъ, Хикотепкатль не могъ уже долѣе держаться противъ Испанцевъ. Оспоривая у нихъ поле битвы въ-теченіе четырехъ часовъ съ удивительнымъ мужествомъ, онъ, наконецъ, былъ вынужденъ отступить и предоставить его христіанамъ. Испанцы были слишкомъ утомлены и изранены и потому не могли преслѣдовать его; Кортесъ, довольный рѣшительною побѣдой, возвратился съ торжествомъ въ свою позицію, на холмъ Тцомначь.
   Со стороны Испанцевъ было весьма немного убитыхъ, не взирая на ужасное опустошеніе въ войскахъ непріятеля; Кортесъ вслѣдъ похоронить ихъ въ самомъ тайномъ мѣстѣ, желая скрыть не только число своихъ убитыхъ, но и самый фактъ, что бѣлые смертны. Весьма-многіе изъ Испанцевъ, однако, и всѣ лошади были ранены. Положеніе завоевателей было тѣмъ тягостнѣе, что у нихъ не доставало многихъ самыхъ нужныхъ припасовъ, какъ, на-примѣръ, масла и соли, которой, какъ я уже сказалъ, невозможно было достать по всей Тласкаль. Одежда ихъ, приспособленная къ болѣе-благодатному климату, не годилась для суроваго воздуха горъ, а стрѣлы и дротики, по насмѣшливому замѣчанію Берналя Діаса, "служили незавидною защитой противъ непогодъ".
   Но все-таки они имѣли много причинъ радоваться происшествіямъ того дня, и много поводовъ къ увѣренности въ своихъ силахъ и ресурсахъ. Не потому, чтобъ результатъ битвы научилъ ихъ презирать индійскихъ враговъ -- одинъ на одинъ и съ равнымъ оружіемъ, Индіецъ могъ бороться съ Испанцемъ, -- во послѣдняя побѣда утвердила безпрекословно превосходство военной пауки и дисциплины надъ физическою храбростью и числомъ враговъ. То было повтореніе древнихъ битвъ между Европейцами и Азіатцами; по горсть Грековъ, разбивавшая полчища Ксеркса и Дарія, не имѣла надъ своими противниками того явнаго преимущества, которое въ теперешнихъ воинахъ огнестрѣльное оружіе давало Испанцамъ. Употребленіе его доставляло превосходство, которое даже трудно оцѣпить; превосходство, которое въ спорѣ между двумя одинаково просвѣщенными народами, которые имѣли всѣ другія отношенія такія же, какія были между Испанцами и Тласкаланцами, повело бы, вѣроятно, къ такимъ же результатамъ. Ко всему этому, не должно упускать изъ вида дѣйствія конницы. Народы Анагуака не имѣли большихъ домашнихъ животныхъ и не знали никакого рабочаго скота. Воображеніе ихъ было поражено ужасомъ при чудномъ видѣ, какъ конь и всадникъ повинуются одному внушенію и кажутся одушевленными однимъ духомъ и одною волей; они терялись, когда видѣли страшное животное, съ "одѣтою въ громъ" шеей, которое стаптывало въ прахъ ихъ дружины, и весьма-натурально смотрѣли на него съ таинственнымъ страхомъ, внушаемымъ существомъ сверхъестественнымъ. Немного нужно размышленія о множествѣ физическихъ и нравственныхъ преимуществъ Испанцевъ надъ ихъ противниками, чтобъ объяснить себѣ результатъ послѣдняго боя, не унижая нисколько храбрости и воинскихъ способностей Индійцевъ.
   Кортесъ, полагая это время благопріятнымъ, рѣшился отправить къ Тласкаланцамъ еще посольство, съ требованіями въ родѣ прежнихъ. Но сенатъ былъ еще, повидимому, недовольно уничиженъ, хотя послѣднее пораженіе и произвело всеобщее уныніе. Махихкатцинъ. одинъ изъ четырехъ предсѣдателей республики, настаивалъ на своихъ прежнихъ аргументахъ въ пользу предложеннаго бѣлыми союза: -- войска Тласкалы были уже достаточно разбиты, и не надѣялись на успѣшный отпоръ Испанцамъ. Кромѣ того, онъ указывалъ на великодушіе ловкаго завоевателя съ плѣнными -- вовсе неестественное въ Анагуаки -- какъ на дополнительный поводъ къ союзу съ чужеземцами, которые умѣютъ быть друзьями такъ же, какъ и врагами.
   По Махихкагцина одолѣла военная партія, ненависть которой скорѣе изощрилась, чѣмъ усмирилась недавними пораженіями. Вражда ихъ поджигалась младшимъ Хикотенкатлемъ, который пламенно желалъ возстановить свою славу и смыть позоръ, запятнавшій въ первый разъ оружіе республики.
   Въ такомъ недоумѣніи, сенатъ обратился къ жрецамъ, которыхъ авторитетъ часто рѣшалъ несогласія въ индійскихъ совѣщаніяхъ. У нихъ, простодушно спросили, дѣйствительно ли бѣлые -- существа сверхъестественныя, или обыкновенные люди съ плотью и кровью. Посовѣтовавшись между собою, жрецы дали странный отвѣтъ, что Испанцы, хотя и не боги, но дѣти солнца и получаютъ главную силу свою отъ этого свѣтила; а потому, когда лучи его не будутъ ихъ освѣщать, то и сила ихъ исчезнетъ: въ-слѣдствіе чего опи присовѣтовали ночное нападеніе, отъ котораго скорѣе всего можно было ожидать успѣха. Въ этомъ ребяческомъ отвѣтѣ было, конечно, больше лукавства, чѣмъ легковѣрія; можетъ-статься, что его даже внушилъ самъ Хикотенкатль, или кацики его партіи, желавшіе примирить народъ съ мѣрою, противною укоренившемуся обычаю, или, даже вѣрнѣе, общему закону всего Анагуака. Было ли это мнѣніе плодомъ хитрости или суевѣрія, во оно восторжествовало; сенатъ республики уполномочилъ своего полководца попытать счастья въ ночной атакѣ на лагерь христіанъ и вручилъ ему десять тысячъ воиновъ.
   Дѣло велось такъ скрытно, что Испанцы не провѣдали о немъ ничего; но генералъ ихъ былъ не изъ числа тѣхъ, кого можно застигнуть въ-расплохъ днемъ или ночью; да въ добавокъ, къ счастію завоевателей, ясная ночь освѣщалась осенними лучами полной луны. Вдругъ одинъ изъ ведетовъ увидѣлъ на значительномъ разстояніи многочисленную массу Индійцевъ, приближавшуюся къ лагерю, и тотчасъ же поднялъ тревогу.
   Испанцы, какъ я уже говорилъ, спали всегда съ оружіемъ подъ бокомъ, а лошади, совершенно осѣдланныя, стояли разнузданными и привязанными къ пикетамъ. Въ пять минутъ, весь лагерь былъ подъ оружіемъ. Тогда увидѣли темныя колонны Индійцевъ, осторожно приближавшіяся по равнинѣ; только головы воиновъ поднимались надъ высокимъ маисомъ, которымъ были засѣяны промежуточныя поля. Кортесъ рѣшился не ждать атаки въ своихъ окопахъ, но выступить и устремиться на непріятеля, когда онъ подойдетъ къ подошвѣ холма.
   Тихо и украдкою приближались Тласкаланцы; христіанскій лагерь, притаившійся въ глубокомъ молчаніи, казался погруженнымъ въ крѣпкій сонъ. Но только-что Индійцы начали взбираться на покатость холма, какъ вдругъ раздался грозный военный крикъ Испанцевъ; за нимъ появилась мгновенно вся армія, скрывавшаяся за окопами, и ринулась внизъ подъ гору. Размахивавшіе оружіемъ бѣлые воины казались смущенному воображенію Тласкаланцевъ носящимися въ воздухѣ призраками или демонами, тѣмъ болѣе, что невѣрный свѣтъ луны умножалъ ихъ число и превращалъ коней и всадниковъ въ исполненія, чудовищныя тѣни.
   Едва дождавшись натиска христіанъ, пораженные паническимъ страхомъ варвары бросили слабый залпъ стрѣлъ, и не дѣлая дальнѣйшаго сопротивленія, побѣжали шумно и торопливо по равнинѣ. Конница безъ труда настигла бѣглецовъ, стаптывала и рубила ихъ безпощадно, пока Кортесъ, утомленный рѣзнею беззащитныхъ, но отозвалъ своихъ людей, которые оставили поле, усыпанное кровавыми трофеями побѣды.
   На другой день, испанскій главнокомандующій, слѣдуя обычной политикѣ своей послѣ каждаго рѣшительнаго удара, отправилъ новое посольство въ столицу республики. Послы получили инструкцію черезъ прелестную переводчицу, Марину. Эта замѣчательная женщина возбуждала общее удивленіе постоянствомъ и бодростью, съ которыми она переносила всѣ лишенія походной жизни. Далеко не обнаруживая природной слабости и робости своего пола, она не пугалась никакихъ тяжкихъ испытаніи и даже часто возбуждала къ новой энергіи унывающихъ солдатъ; участіе ея, когда бы ни представился случаи, всегда старалось облегчить страданія единоплеменниковъ.
   Чрезъ нее Кортесъ сообщилъ посламъ свои требованія и условія. Онъ дѣлалъ тѣ же предложенія дружбы и союза, что и прежде, обѣщая забыть все прошлое; но если ему откажутъ теперь, говорилъ онъ; то онъ войдетъ въ столицу республики какъ завоеватель, сроетъ до земли каждый домъ и предастъ мечу безъ разбора и пощады каждаго жителя! Отпуская пословъ, онъ приказалъ имъ предстать сенату съ символическими подарками: письмомъ въ одной рукѣ и съ стрѣлою въ другой.
   Послы Кортеса были почтительно выслушаны верховнымъ совѣтомъ Тласкалы, погруженнымъ въ глубокое уныніе. Неудача ночной аттаки погасила въ груди ихъ послѣднюю искру надежды. Войска ихъ уже нѣсколько разъ были разбиты, изъ открытомъ полѣ, и въ тайной засадъ. Храбрость и хитрость, всѣ ихъ средства, оказались равно безсильными противъ врага, котораго рука никогда не утомлялась, котораго взоръ никогда не смыкался. Имъ осталась одна покорность, и они отправили къ Испанцамъ четырехъ главныхъ кациковъ, которымъ поручили увѣрить въ безпрепятственномъ пропускѣ черезъ земли республики и въ дружелюбномъ пріемъ въ столицѣ. Союзъ, столько разъ предлагаемый Испанцами, былъ наконецъ принятъ, со многими неловкими извиненіями за прошлое; посламъ дали приказаніе зайдти по пути въ тласкаланскій лагерь, для увѣдомленія Хикотенкатля о рѣшеніи сената. Вмѣстѣ съ тѣмъ, они должны были требовать отъ него прекращенія дальнѣйшихъ непріязненныхъ дѣйствій и доставленія бѣлымъ людямъ изобильнаго продовольствія во всемъ необходимомъ.
   Но тласкаланскіе депутаты, прибывъ къ своему полководцу, не нашли въ немъ готовности слѣдовать этимъ инструкціямъ. Частыя битвы съ Испанцами, а, можетъ-быть, и природный доблестный духъ дѣлали его недоступнымъ суевѣрнымъ страхамъ простодушныхъ дикарей и онъ смотрѣлъ на грозныхъ чужеземцевъ не какъ на существа сверхъестественныя, но какъ на людей такихъ же смертныхъ, какъ онъ самъ. Вражда воина превратилась въ немъ въ чувство личной смертельной ненависти къ пришельцамъ, горсть которыхъ поражала его столько разъ; умѣего кппѣлъ замыслами мщенія и возстановленія своей помраченной славы. Онъ отказался распустить войско, все еще грозное, которымъ предводительствовалъ, а также отъ доставки съѣстныхъ припасовъ непріятелю: кромѣ того, онъ уговорилъ пословъ остаться въ его станѣ и повременить посѣщеніемъ Испанцевъ, которые, поэтому, не могли знать о благопріятныхъ для нихъ распоряженіяхъ тласкаланскаго сената.
   Кастильскіе писатели осуждаютъ поведеніе Хикотенкатля, называя его свирѣпымъ и кровожаднымъ варваромъ, что весьма естественно; но люди, которыхъ сужденіе независимо отъ національнаго пристрастія, выведутъ совершенно другое заключеніе. Они будутъ смотрѣть съ удивленіемъ на этотъ высокій, непоколебимый духъ, который устоялъ въ одинокомъ величіи среди окружавшихъ его развалинъ; они постигнутъ ясновидящую сметливость человѣка, котораго умъ проникъ сквозь покровъ предлагаемой Испанцами своекорыстной дружбы, предвѣщавшей отечеству его бѣдствія порабощенія; поймутъ благородный патріотизмъ, стремившійся къ спасенію родины во что бы ни стало, и къ вдохновленію въ сердца народа, среди собиравшихся пагубныхъ тучъ, своего собственнаго неустрашимаго духа, которымъ онъ хотѣлъ одушевить ихъ на послѣднюю борьбу за угрожаемую пришельцами независимость.
   

IV.
Ропотъ въ стан
ѣ завоевателей.-- Тласкаланскіе шпіоны.-- Мигъ съ республикою.-- Посольство отъ Монтезумы.
1519.

   Желая поддержать ужасъ кастильскаго имени и не дать непріятелю опомниться, Кортесъ, въ день отправленія своего посольства въ Тласкалу, пустился въ объѣздъ по окрестной странѣ, взявъ съ собой небольшой отрядъ конницы и легкой пѣхоты. Самъ онъ былъ тогда до такой степени разслабленъ лихорадкою и леченіемъ, что едва могъ держаться въ сѣдлѣ. Мѣстность была дикая; рѣзкіе вѣтры, налетавшіе съ морозныхъ вершинъ горъ, прохватывали насквозь легкую одежду христіанъ и знобили людей и лошадей. Четыре или пять изъ этихъ животныхъ выбились изъ силъ и генералъ, опасаясь потерять ихъ, отослалъ назадъ въ лагерь. Солдаты, принявъ это. за зловѣщій знакъ, упрашивали Кортеса воротиться, но онъ отвѣчалъ: "Мы сражаемся подъ знаменемъ креста; Богъ сильнѣе природы!" -- и продолжалъ свой походъ.
   Путь Испанцевъ пролегалъ по мѣстоположенію, испещренному дидими утесистыми горами и воздѣланными полями, со множествомъ городовъ и селъ, изъ которыхъ многіе были пограничными крѣпостями, занятыми Отоміями. Слѣдуя правилу древнихъ Римлянъ, Кортесъ щадилъ покорившагося врага, по страшно каралъ тѣхъ, кто осмѣливался сопротивляться; а такъ-какъ сопротивленіе бывало слишкомъ-часто, то путь его обозначался пепломъ и кровью. Послѣ кратковременнаго отсутствія, онъ благополучно возвратился въ станъ, обремененный добычею успѣшной фуражировки, которая принесла бы ему больше чести, еслибъ не сопровождалась такими жестокостями. Берналь Діасъ приписываетъ ихъ больше всего звѣрству индійскихъ союзниковъ, которыхъ въ пылу побѣды нельзя было ничѣмъ остановить. Но кто бы тутъ ни былъ виноватъ, это, по-видимому, нисколько не тревожило генерала, который объявляетъ въ письмѣ своемъ къ императору Карлу V: "Когда мы сражались подъ знаменемъ креста, за истинную вѣру и для службы вашего величества, то небо увѣнчало наше оружіе "полнымъ успѣхомъ; хотя невѣрныхъ было убито несметное множество, "однакожь Кастильцы потерпѣли очень-мало". Испанскіе завоеватели, судя по ихъ сказаніямъ, считали себя воинами церкви, сражающимися за великое дѣло христіанства, и не упоминали ни о какихъ мірскихъ побужденіяхъ, таившихся въ ихъ груди; въ такомъ же религіозномъ свѣтѣ смотритъ на нихъ и большая часть національныхъ историковъ послѣдующихъ временъ.
   Возвратясь въ свой лагерь, Кортесъ нашелъ новую причину къ безпокойству: возникъ ропотъ между его неугомонными сподвижниками. Терпѣніе ихъ истощилось отъ безпрестанныхъ опасностей и трудовъ, которымъ, по-видимому, нельзя было ждать конца. Побѣды, доставшіяся имъ послѣ такихъ неимовѣрныхъ усилій, не подвинули ихъ ни на волосъ впередъ. "Идея достигнуть Мехики" говоритъ старый воинъ-лѣтописецъ: "обратилась въ шутку во всемъ войскѣ"; а безконечная перспектива враждебныхъ столкновеній съ ожесточеннымъ и свирѣпымъ народомъ, среди котораго ихъ бросила судьба, повергала ихъ въ глубокое уныніе.
   Въ числѣ недовольныхъ было много бурливыхъ и заносчивыхъ крикуновъ, какими изобилуетъ любой лагерь -- они, подобно пустымъ пузырямъ, непремѣнно поднимаются на поверхность въ смутныя поры. То были большею частію приверженцы старинной партіи Веласкеса, которые имѣли земли на Кубѣ, куда мысли ихъ направлялись часто по-мѣрѣ-того, какъ они удалялись отъ берега. Теперь они приступили къ генералу, не какъ строптивые мятежники -- помня урокъ на Кубѣ -- но съ намѣреніемъ откровенно переговорить съ нимъ, какъ съ товарищемъ-авантюристомъ въ одномъ общемъ дѣлѣ. Фамильярный тонъ ихъ обнаруживалъ, на какой ногѣ равенства члены экспедиціи были между собою.
   Страданія ихъ -- они начали съ этого -- были нестерпимы. Каждый получилъ по одной ранѣ, а большая часть по двѣ и по три. Слишкомъ пятьдесятъ человѣкъ погибло такъ или иначе въ этомъ походѣ, послѣ выхода изъ Вера-Круса. Нѣтъ на свѣтѣ вьючнаго животнаго, котораго жизнь была бы несноснѣе той, какую они ведутъ, потому-что тѣ хоть отдыхаютъ ночью, а имъ нѣтъ покоя ни днемъ, ни ночью, отъ безпрестанныхъ битвъ и утомительной бдительности. Что же касается до завоеванія Мехики, то одна эта мысль была чистымъ сумасшествіемъ. Если они встрѣтили такой отпоръ со стороны крошечной республики Тласкалы, то чего жь должно ожидать отъ великой и могущественной Мехиканской Имперіи? Теперь на нѣсколько времени настало прекращеніе военныхъ дѣйствій, а потому лучше всего воспользоваться имъ и воротиться въ Вера-Крусъ. Правда, флотъ истребленъ, -- и этимъ поступкомъ, которому по опрометчивости не найдется ничего подобнаго даже въ преданіяхъ Римлянъ, генералъ взялъ на свою совѣсть отвѣтственность за участь всего войска; -- но все же тамъ осталось одно судно, которое можно послать въ Кубу за подкрѣпленіемъ и продовольствіемъ; а когда прибудетъ то и другое, то можно приступить къ дальнѣйшимъ дѣйствіямъ съ болѣе основательною надеждою на успѣхъ.
   Кортесъ выслушалъ эту странную рѣчь съ ненарушимымъ спокойствіемъ. Онъ зналъ своихъ товарищей, а потому, вмѣсто упрековъ или крутыхъ мѣрь, отвѣчалъ имъ съ такою же воинскою откровенностью, съ какою говорили они.
   Онъ допустилъ, что въ ихъ словахъ много правды. Страданія Испанцевъ были велики, даже болѣе страданій героевъ древней Греціи или древняго Рима, какъ о нихъ сохранились преданія. Но за то и слава Испанцевъ затмитъ на столько же славу тѣхъ и другихъ. Онъ самъ быль часто преисполненъ удивленія, видя, какъ его маленькая дружина бывала окружена тьмами варваровъ, и чувствовалъ, что одни только Испанцы могутъ торжествовать надъ такими страшными препонами. Да и у Кастильцевъ не достало бы на это силы, еслибъ надъ ними не бодрствовала рука Всемогущаго, на помощь которой они могутъ смѣло надѣяться и впредь: развѣ они сражаются не за Его дѣло? Правда, они боролись съ неимовѣрными опасностями и трудностями; но вѣдь они пошли сюда не въ надеждѣ наслаждаться праздностью и пустыми удовольствіями. Слава, какъ онъ говорилъ имъ еще въ самомъ началѣ похода, можетъ быть пріобрѣтена только трудомъ и опасностями. Они могутъ засвидѣтельствовать, что самъ онъ никогда не отказывался отъ своей доли того и другаго. "Это была истина" прибавляетъ честный лѣтописецъ, слышавшій весь этотъ разговоръ: "которой никто не могъ опровергнуть". Но, продолжалъ Кортесъ, если они встрѣчали препятствія, то одолѣли всѣ; даже теперь они пользуются плодами своихъ побѣдъ въ изобиліи, которымъ наслаждается лагерь, и они могутъ быть убѣждены, что Тласкаланцы, усмиренные безпрестанными пораженіями, скоро будутъ умолять о мирѣ, на какихъ бы условіяхъ его ни даровали. Идти назадъ нѣтъ никакой возможности: противъ нихъ возстанутъ самые камни, и Тласкаланцы будутъ гнать ихъ съ торжествомъ вплоть до моря. А какъ будутъ восхищаться Мехиканцы жалкими послѣдствіями ихъ хвастливой самоувѣренности! Прежніе друзья сдѣлаются врагами, и Тотонаки, чтобъ отвратить мщеніе Ацтековъ, противъ котораго Испанцы будутъ не въ силахъ защитить ихъ, присоединятся къ остальнымъ непріятелямъ. Вотъ почему надобно идти впередъ во что бы то ни стало, и вотъ почему онъ совѣтуетъ имъ усмирить свои малодушныя побужденія и, вмѣсто того, чтобъ оглядываться на Кубу, обратить глаза на Мехику, великую цѣль ихъ предпріятія.
   Пока происходила эта чудная бесѣда, много другихъ Солдатъ столпилось на томъ же мѣстѣ. Недовольные, ободренные присутствіемъ товарищей, такъ же какъ и кротостью генерала, отвѣчали, что они еще далеко не убѣждены, что другая побѣда, такая же какъ послѣдняя, будетъ ихъ неминуемою гибелью, что они идутъ въ Мехику только на убой, и тому подобное. Наконецъ, Кортесъ вышелъ изъ терпѣнія и прекратилъ споръ, стихомъ одной старинной пѣсни, который гласилъ, что лучше умереть съ честью, чѣмъ жить въ срамѣ; этому чувству отозвалась большая часть слушателей, которые, не смотря на свой частный, бурливый ропотъ, вовсе не имѣли намѣренія отказаться отъ экспедиціи, а еще больше покинуть своего вождя, къ которому всѣ были страстно привязаны. Недовольные, смущенные этимъ выговоромъ, разбрелись но своимъ палаткамъ, бормоча въ-полголоса проклятія на генерала, задумавшаго это сумасбродное предпріятіе, на Индійцевъ, которые его вели, и на своихъ собственныхъ соотечественниковъ, которые его поддерживали.
   Таковы были трудности, съ которыми приходилось бороться Кортесу: лукавый и свирѣпый непріятель; непостоянный и часто нездоровый климатъ; его собственная болѣзнь, усиленная безпокойствомъ на-счетъ того, какъ будетъ принята государемъ вѣсть о его дѣйствіяхъ; и наконецъ,-- также важное обстоятельство -- безпрестанныя неудовольствія среди его собственныхъ сподвижниковъ, единодушіе и постоянство которыхъ было основаніемъ всѣхъ его надеждъ, великимъ рычагомъ, долженствовавшимъ ниспровергнуть владычество Монтезумы.
   На слѣдующее утро послѣ описанныхъ нами происшествій, испанскій станъ былъ изумленъ появленіемъ небольшаго числа Тласкаланцевъ, украшенныхъ бѣлыми знаками, выражавшими миролюбивую цѣль. Они принесли съ собою множество съѣстныхъ припасовъ и нѣсколько бездѣлушекъ, что все, какъ они говорили, было прислано тласкаланскимъ полководцемъ, уставшимъ отъ войны и желавшимъ перемирія съ Испанцами. Онъ вскорѣ явится въ лагерь самъ, для личныхъ переговоромъ съ вождемъ чужеземцевъ. Извѣстіе это было всѣми принято съ радостью и послы встрѣтили самый дружелюбный пріемъ.
   Прошелъ день или два. Часть Тласкаланцевъ оставила испанскій станъ, а прочіе, человѣкъ около пятидесяти, остались въ немъ и возбудили недовѣрчивость въ Маринѣ. Она сообщила Кортесу свое подозрѣніе, что они шпіоны. Въ-слѣдствіе чего онъ приказалъ схватить нѣсколькихъ, допрашивалъ ихъ по одиначкѣ и убѣдился, что они были дѣйствительно посланы Хикотенкатлемъ для разузнанія состоянія христіанскаго лагеря, на который онъ намѣревался сдѣлать нападеніе. Удостовѣрившись въ истинѣ этого обстоятельства, Кортесъ рѣшился показать надъ виновными такой примѣръ, который отбилъ бы у непріятеля охоту къ повторенію подобныхъ попытокъ. Онъ велѣлъ отрубить у нихъ руки и отослалъ ихъ въ такомъ положеніи назадъ, приказавъ передать Тласкаланцамъ: "что они могутъ прійдти когда хотятъ, днемъ или ночью, и всегда найдутъ Испанцевъ готовыми встрѣтить ихъ".
   Печальный видъ изувѣченныхъ товарищей исполнилъ Индійцевъ ужасомъ и отчаяніемъ. Гордый духъ вождя ихъ поникъ и онъ потерялъ всю свою прежнюю самоувѣренность. Войско его, пораженное суевѣрнымъ страхомъ, лишилось бодрости и отказывалось служить противъ враговъ, которые читаютъ въ ихъ умахъ и угадываютъ ихъ замыслы прежде, чѣмъ они успѣютъ созрѣть.
   Наказаніе, которымъ Кортесъ покаралъ шпіоновъ, можетъ поразить читателя своимъ звѣрствомъ. Но должно помнить, что жертвами его были шпіоны; а шпіоны, по законамъ волны, просвѣщенныхъ ли народовъ или варваровъ, подвергаются смертной казни. Отсѣченіе же членовъ считалось болѣе кроткимъ наказаніемъ, опредѣляемымъ за преступленія нисшаго разбора. Если мы пугаемся жестокости приговора Кортеса, то надобно вспомнить, что такіе примѣры были въ тѣ времена весьма-обыкновенны; не далѣе, какъ у насъ {Т. е. въ Соединенныхъ-Штатахъ Сѣверной-Америки.} тѣлесныя наказанія или клейменіе раскаленнымъ желѣзомъ, существовало въ началѣ нынѣшняго столѣтія, и отрѣзаніе ушей въ прошломъ. Высшее просвѣщеніе не допускаетъ подобныя наказанія, какъ вредныя сами-по-себѣ и унизительныя для человѣчества; но въ шестнадцатомъ столѣтіи они входили въ уголовные законы образованнѣйшихъ націи Европы. Нельзя требовать отъ кого бы то ни было, а еще менѣе отъ человѣка, воспитаннаго для желѣзнаго ремесла войны, чтобъ онъ былъ впереди своего времени въ-отношеніи утонченности чувствъ и человѣколюбивыхъ идей. Мы можемъ довольствоваться даже тѣмъ, если онъ, въ неблагопріятныхъ для филантропіи обстоятельствахъ, не остается ниже идей своего вѣка.
   Когда всякое помышленіе о дальнѣйшемъ отпорѣ было покинуто, четыремъ посламъ республики позволили продолжать путь къ христіанамъ. За ними вскорѣ послѣдовалъ самъ Хикотепкатль, въ сопровожденіи многочисленной военной свиты. По мѣрѣ приближенія ихъ къ испанскому лагерю, послѣднихъ легко можно было узнать по бѣлымъ и желтымъ цвѣтамъ одежды, отличительной принадлежности дома Титкала. Все войско завоевателей радовалось этому несомнѣнному доказательству прекращенія военныхъ дѣйствій, и Кортесу стоило нѣкотораго труда остановить порывы восторга своихъ сподвижниковъ и заставить ихъ казаться равнодушными, какъ слѣдовало въ присутствіи врага.
   Испанцы глядѣли съ любопытствомъ на доблестнаго вождя, который такъ долго и упорно имъ противился, и который приближался теперь съ твердымъ и безстрашнымъ видомъ, скорѣе какъ человѣкъ вызывающій на бой, чѣмъ умоляющій о мирѣ. Онъ былъ нѣсколько выше средняго роста, широкоплечъ и мускулистъ, что обнаруживало большую силу и ловкость. Голова у него была большая, а морщины на лицѣ обозначали скорѣе безпрестанную суровую службу, чѣмъ лѣта, такъ-какъ ему было не больше тридцати-пяти. Подойдя къ Кортесу, онъ сдѣлалъ обычное привѣтствіе, коснувшись рукою земли и потомъ приложивъ ее къ головѣ; невольники, принесшіе курильницы, наполняли въ это время воздухъ благоуханіями.
   Далекій отъ малодушнаго желанія свалить вину на сенатъ, онъ принялъ на одного себя всю отвѣтственность за войну и говорилъ, что онъ считалъ бѣлыхъ людей врагами, такъ-какъ они пришли въ Тласкалу съ васаллами и союзниками Монтезумы. Онъ любилъ свою родину и желалъ защитить независимость, которую она сохранила послѣ столькихъ кровавыхъ войнъ съ Ацтеками. Онъ разбитъ. Можетъ-быть, они тѣ самые чужеземцы, которые по древнему преданію должны прійдти съ востока и принять во владѣніе эти страны. Онъ надѣется, что они воспользуются побѣдою съ умѣренностью и не затопчутъ въ прахъ свободу республики. Онъ пришелъ теперь отъ имени своего народа и предлагаетъ Испанцамъ покорность и увѣреніе, что они найдутъ его соотечественниковъ столько же вѣрными въ мирѣ, какъ они были тверды на войнѣ.
   Кортесъ не могъ не удивляться высокому духу вождя варваровъ, который не поникалъ подъ бременемъ несчастій. Храбрый умѣетъ почтить храбрость другаго; онъ принялъ однако строгій видъ, выговаривая Хикотенкатлю за его долгое упорство. Еслибъ онъ повѣрилъ слову Испанцевъ и принялъ предложенную ему дружбу, то избавилъ бы народъ свой отъ большихъ бѣдствій, которыя навлекъ на него своимъ упрямствомъ; но прошедшаго, продолжалъ генералъ, нельзя воротить, а потому онъ готовъ забыть все и принять Тласкаланцевъ въ подданство своему государю. Если они будутъ вѣрны, то найдутъ въ немъ твердую опору; если лживы, то онъ покараетъ ихъ тѣмъ самымъ мщеніемъ, которымъ хотѣлъ разразиться надъ ихъ столицей, еслибъ они не поспѣшили изъявить свою покорность. Угроза эта показалась вѣщею вождю, къ которому обращалась.
   Кацикъ приказалъ своимъ невольникамъ принести бездѣльные подарки изъ золота и ткани изъ перьевъ, предназначенные предводителю чужеземцевъ. "Они малоцѣнны" сказалъ онъ съ улыбкою: "но Тласкаланцы бѣдны; у нихъ мало золота и нѣтъ ни хлопчатой бумаги, ни соли. Ацтекскій императоръ оставилъ намъ только свободу и оружіе. Предлагаю это только какъ знакъ нашей доброжелательности". "Такимъ я его и принимаю" отвѣчалъ Кортесъ: "а такъ-какъ подарки эти отъ Тласкаланцевъ, то я цѣню ихъ выше всего, что бы то ни было, изъ другихъ рукъ, будь это хоть наполненный золотомъ домъ". Въ отвѣтѣ испанскаго генерала было столько же великодушія, сколько политики: съ помощію доброжелательства Тласкаланцевъ ему предстояло добраться до золота Мехики.
   Такъ кончилась кровавая война съ свирѣпою республикой. Еслибъ Тласкала продержалась хоть немного дольше, то война кончилась бы гибелью завоевателей, истощенныхъ ранами, бдѣніемъ, усталостью и сѣменами раздора и несогласія среди ихъ самихъ. Какъ бы то ни было, они вышли изъ этой страшной борьбы съ незапятнанною славой. Непріятелю они казались неуязвимыми, одаренными заколдованною жизнью, противъ которой безсильны случайности военнаго счастія и человѣческое оружіе. Не мудрено, что и сами завоеватели имѣли о себѣ подобныя мысли, и что послѣдній изъ ихъ воиновъ считалъ себя предметомъ особеннаго заступничества Провидѣнія, которое хранило его въ пылу битвы и сберегало для высокой цѣли.
   Пока Тласкаланцы были еще въ лагерѣ Кортеса, ему возвѣстили о прибытіи посольства отъ Монтезумы. Слухи о подвигахъ Испанцевъ разнеслись быстро по всей плоской возвышенности. Самъ императоръ слѣдилъ за каждымъ ихъ шагомъ, когда они поднимались по крутизнамъ Кордильеровъ и двигались впередъ по широкимъ равнинамъ ихъ высотъ. Онъ видѣлъ съ удовольствіемъ, какъ они направились къ Тласкалѣ, въ надеждѣ, что найдутъ Себѣ тамъ могилу, если они люди смертные; но велико было его огорченіе, когда одинъ гонецъ послѣ другаго приносилъ ему извѣстія о побѣдахъ, когда онъ узнавалъ, что самые грозные воины Анагуака были разсыпаны какъ беззащитныя стада мечами этой горсти непостижимыхъ чужеземцевъ.
   Суевѣрные страхи овладѣли имъ снова со всею прежнею силой. Онъ видѣлъ въ Испанцахъ "людей судьбы", которые должны были овладѣть его скипетромъ. Мучимый боязнью и неизвѣстностью, онъ отправилъ въ христіанскій лагерь новое посольство, состоявшее изъ пяти первыхъ вельможъ его двора, въ сопровожденіи двухсотъ невольниковъ. Они принесли съ собою подарокъ, котораго цѣнность была опредѣлена отчасти страхомъ, отчасти врожденною щедростью ацтекскаго монарха: три тысячи унцій золота, въ зернахъ или разнаго рода затѣйливо отдѣланныхъ вещахъ, съ нѣсколькими сотнями узорчатыхъ бумажныхъ плащей и множествомъ живописнаго издѣлія изъ перьевъ. Положивъ все это къ ногамъ Кортеса, послы сказали, что пришли поздравить его отъ имени своего повелителя съ новыми побѣдами "бѣлыхъ людей". Императоръ изъявлялъ только сожалѣніе, что не можетъ принять ихъ въ своей столицѣ, многочисленное населеніе которой такъ бурливо, что можетъ подвергнуть опасности жизнь Испанцевъ. Одного только намека на желаніе императора было бы достаточно для отдаленнѣйшихъ отъ него индійскихъ народовъ, но въ глазахъ Испанцевъ онъ имѣлъ мало вѣса. Тогда послы, видя всѣ старанія свои безплодными, прибѣгли къ другому средству: они предложили отъ имени своего повелителя дань кастильскому государю, съ тѣмъ только, чтобъ Испанцы отказались отъ своего желанія посѣтить столицу Монтезумы. Эта ошибка была еще опаснѣе первой: это значило показать въ одной рукѣ богатый призъ, а въ другой безсиліе защитить его. И между-тѣмъ, изобрѣтателемъ такой малодушной политики, несчастною жертвою суевѣрія, былъ монархъ, прославившійся среди индійскихъ народовъ своею неустрашимостью и предпріимчивостью -- гроза всего Анагаука!
   Кортесъ, выставляя повелѣнія своего государя какъ причину, но которой онъ не можетъ исполнить желаній Монтезумы, выразилъ глубочайшее почтеніе къ ацтекскому государю, и объявилъ, что если онъ теперь не имѣетъ средствъ отблагодарить ацтекскаго монарха, то надѣется отплатить ему въ будущемъ добрыми дѣлами!
   Мехиканскіе послы не очень радовались, найдя войну уже оконченою и миръ утвержденнымъ между ихъ смертельными врагами и Испанцами. Взаимная ненависть Мехиканцевъ и Тласкаланцевъ была такъ сильна, что ни тѣ, ни другіе не могли удерживать ее даже въ присутствіи испанскаго генерала, который видѣлъ съ удовольствіемъ вражду, подрывавшую могущество индійскаго монарха, а потому долженствовавшую служить вѣрнѣйшимъ источникомъ его собственныхъ успѣховъ.
   Двое изъ ацтекскаго посольства возвратились въ Мехику, для увѣдомленія своего государя о состояніи дѣлъ въ испанскомъ станѣ, а прочіе остались при Кортесѣ, который желалъ, чтобъ они видѣли собственными глазами, какое почтеніе ему оказываютъ Тласкаланцы. Между прочимъ, онъ не спѣшилъ посѣтить столицу своихъ новыхъ союзниковъ, не потому, чтобъ повѣрилъ Мехиканцамъ, старавшимся увѣрить его въ ихъ вѣроломствѣ, по ему хотѣлось подвергнуть ихъ болѣе продолжительному испытанію, а вмѣстѣ съ тѣмъ возстановить хорошенько свое здоровье. Въ это время, гонцы приходили къ нему ежедневно изъ города, съ просьбами скорѣе тронуться въ путь, и наконецъ явились за тѣмъ же въ испанскій лагерь нѣкоторые изъ престарѣлыхъ правителей республики, въ сопровожденіи многочисленной свиты и пяти сотъ тамановъ или носильщиковъ, для перевозки пушекъ и доставленія въ городъ багажа бѣлыхъ. Дальнѣйшее отлагательство было невозможно: отслуживъ благодарственный молебенъ Всемогущему, увѣнчавшему побѣднымъ торжествомъ оружіе Испанцевъ, они тронулись изъ мѣстъ, гдѣ станъ ихъ былъ раскинутъ около трехъ недѣль, на холмѣ Тцомпаче. Крѣпкая башня или теокаяли, воздвигнутая на его вершинѣ, была ими названа "Башнею Побѣды"; немногіе камни, уцѣлѣвшіе отъ ея развалинъ, показываютъ путешественнику мѣсто, достопамятное въ исторіи по храбрости и твердости испанскихъ завоевателей.
   

V.
Испанцы входятъ въ Тласкалу.-- Описаніе столицы республики.-- Попытки къ обращенію жителей въ христіанство.-- Ацтекское посольство.-- Испанцевъ приглашаютъ въ Чолулу.
1519.

   Городъ Тласкала, столица республики того же имени, находился лигахъ въ шести отъ мѣста испанскаго стана. Путь завоевателей пролегалъ по гористой мѣстности, гдѣ каждый клочокъ пахатной земли свидѣтельствовалъ о тщательномъ земледѣліи. Черезъ глубокую barranca или пропасть, они перешли по каменному мосту, который стоитъ и теперь, и, если вѣрить преданію, былъ сооруженъ нарочно для испанскаго войска. По дорогѣ они прошли черезъ нѣсколько значительныхъ городовъ, гдѣ ихъ встрѣчало радушное гостепріимство Индійцевъ. Подвигаясь впередъ, они видѣли на каждомъ шагу признаки близости многолюднаго города. Толпы народа высыпали для пріема и привѣта чудныхъ гостей; мужчины и женщины, въ живописныхъ одеждахъ, подносили Испанцамъ розовые букеты и гирлянды, или привязывали ихъ къ шеямъ и сбруѣ лошадей, точно такъ же какъ въ Семпоаллѣ. Жрецы, въ бѣлыхъ мантіяхъ, съ длинными заплетенными въ косы волосами, вмѣшивались въ толпы и окружали пришельцевъ облаками дыма изъ своихъ курильницъ. Такимъ образомъ вошли Испанцы въ ворота древней столицы Тласкалы. То было 23 сентября 1519 -- и день этотъ празднуется даже въ наше время теперешними жителями деревни Сан-Сальвадора.
   Народа столпилось столько, что городская полиція едва могла очищать мѣсто для прохода войска завоевателей; azoteas или плоскія крыши строеній, были усѣяны зрителями, жаждавшими взглянуть на дивныхъ пришельцевъ. Домы были увѣшаны цвѣточными гирляндами и Фестонами; арки изъ зеленыхъ вѣтвей, съ вплетенными въ нихъ розами и другими цвѣтами, были перекинуты черезъ улицы. Все населеніе города предавалось радости; воздухъ оглашался пѣснями и восклицаніями, перемѣшанными съ дикими звуками музыки индійскихъ инструментовъ, которая могла бы возбудить подозрѣніе въ Испанцахъ, еслибъ Марина не увѣрила ихъ въ ея дружелюбномъ значеніи, и еслибъ веселыя лица жителей не подтверждали истину ея словъ.
   Такъ двигалась эта пестрая и разнородная процессія вдоль главныхъ улицъ къ жилищу Хикотенкатля, престарѣлаго отца тласкаланскаго полководца и одного изъ четырехъ главныхъ правителей республики. Кортесъ сошелъ съ коня и обнялъ старца, почти слѣпаго, который удовлетворилъ своему любопытству какъ могъ, ощупавъ рукою станъ и лицо испанскаго генерала. Потомъ онъ повелъ гостей въ обширную залу своего дворца, гдѣ былъ приготовленъ пиръ для войска чужеземцевъ. Вечеромъ ихъ отвели въ назначенное для нихъ помѣщеніе, въ зданія и на открытую площадь одного изъ главныхъ теокалли или храмовъ; мехиканскимъ посламъ, по требованью Кортеса, отвели покои подлѣ его собственныхъ, чего онъ желалъ, чтобъ лучше наблюдать за ихъ безопасностью въ центрѣ смертельныхъ враговъ.
   Тласкала былъ одинъ изъ важнѣйшихъ и многолюднѣйшихъ городовъ плоской возвышенности. Въ письмѣ своемъ къ императору Карлу V, Кортесъсравниваетъ его съ Гранадою, утверждая, что городъ больше, укрѣпленнѣе и населеннѣе мавританской столицы, и также хорошо отстроенъ. Не взирая, однако, на увѣренія весьма достойнаго писателя прошлаго столѣтія, что остатки Тласкалы оправдываютъ такое показаніе, трудно повѣрить, чтобъ зданія индійскаго города могли соперничать съ памятниками восточнаго великолѣпія, легкія и воздушныя формы котораго пережили теченіе вѣковъ и возбуждаютъ удивленіе всякаго путешественника, хотя нѣсколько одареннаго изящнымъ вкусомъ. Дѣло въ томъ, что Кортесъ, подобно Коломбу, смотрѣлъ на предметы сквозь призму своего собственнаго восторженнаго воображенія, и придавалъ имъ размѣры и цвѣтъ, превосходившіе то, что оказывалось въ, дѣйствительности. Весьма-естественно человѣку, сдѣлавшему такія рѣдкія открытія, преувеличивать ихъ безсознательно въ своихъ собственныхъ глазахъ и въ глазахъ другихъ.
   Домы, большею частію, были построены изъ глины и земли; лучшіе изъ камня, или высушенныхъ на солнцѣ кирпичей. Жилища эти не имѣли ни дверей, ни оконъ, но отверстія для первыхъ были завѣшены циновками, обахрамленными кусочками мѣди или чѣмъ-нибудь подобнымъ, что издавало бренчащій звукъ и могло предупредить хозяина о приходѣ посѣтителя. Улицы были узки и темны. Народонаселеніе было, безъ сомнѣнія, значительное, если вѣрить Кортесу, что въ опредѣленные дни на рынокъ стекалось до тридцати тысячь человѣкъ. Сходбища эти были въ родѣ ярмарокъ и происходили въ каждый пятый день, какъ во всѣхъ большихъ городахъ того края; туда стекались жители окрестныхъ селеній, приносившіе на продажу всякаго рода домашнія и мануфактурныя произведенія, какія имъ только были знакомы. Въ особенности они славились глиняными издѣліями, неуступавшими лучшимъ въ Европѣ. Доказательствомъ образованности привычекъ Тласкаланцевъ было то, что Испанцы нашли тамъ цирюльни и паровыя бани съ горячею водою -- бани были въ большомъ употребленіи у жителей: а еще лучшее, доказательство ихъ просвѣщенія представляетъ бдительный надзоръ полиціи, которая предупреждала и уничтожала всякіе безпорядки между народомъ.
   Городъ раздѣлялся на четыре квартала, которые можно было считать четырьмя особенными городами, такъ-какъ они были выстроены въ разныя времена и отдѣлялись другъ отъ друга высокими каменными стѣнами, обозначавшими предѣлы каждаго. Каждымъ изъ этихъ кварталовъ управлялъ одинъ изъ четырехъ главныхъ правителей республики, который помѣщался въ обширномъ зданіи и былъ окруженъ своими непосредственными васаллами. Странное устройство и тѣмъ болѣе странное, что оно завѣряло общественный порядокъ и спокойствіе! Древняя столица, черезъ одну изъ частей которой протекалъ быстрый потокъ Загуаль, раскидывалась по вершинамъ и скатамъ холмовъ, у подошвы которыхъ собраны теперь жалкіе остатки нѣкогда цвѣтущаго народонаселенія. Далеко къ югозападу тянулись горы крутой Сіерра де-Тласкала и видѣлся громадный Maлинче, увѣнчанный обычною серебряною діадемой высочайшихъ Андовъ; скаты его были покрыты темною зеленью елей, исполинскихъ яворовъ и древнихъ дубовъ, которыхъ стебли поднимались футовъ на сорокъ или пятьдесятъ до начала вѣтвей. Облака, мчавшіяся съ отдаленнаго Атлантическаго Океана, собирались на страшныхъ пикахъ хребта, сгущались въ потоки и разливались по окрестнымъ городу равнинамъ, превращая ихъ въ эту пору года въ болота. Грозы, болѣе частыя и болѣе ужасныя, чѣмъ гдѣ-нибудь на плоской возвышенности, спускались но скатамъ горъ и потрясали до основанія легкія строенія города. Но хотя холодные порывы горныхъ вѣтровъ дѣлали климатъ суровымъ и рѣзко отличали его отъ ровной и благодатной температуры нагрѣтыхъ солнцемъ низменныхъ странъ, однакожъ онъ былъ благопріятнѣе развитію физической и нравственной энергіи человѣка. Бодрые духомъ и крѣпкіе тѣломъ земледѣльцы вырастали въ горныхъ ущельяхъ, равно способные обработывагь землю въ мирѣ и защищать ее войнѣ. Житель Тласкалы не походилъ на избалованное дитя природы, которая надѣляетъ любимцевъ своихъ слишкомъ-щедрыми дарами, и избавляетъ ихъ отъ малѣйшей дѣятельности: онъ добывалъ свои насущный хлѣбъ -- правда, изъ земли не неблагодарной -- въ потѣ лица. Онъ велъ жизнь умѣренную и трудовую. Отрѣзанный отъ торговыхъ сношеній долгими войнами съ Ацтеками, онъ по необходимости обратился къ земледѣлію, занятію, наиболѣе способствующему чистотѣ нравовъ и тѣлесной силѣ. Честная грудь его дышала патріотизмомъ, или мѣстною привязанностью къ почвѣ, естественнымъ плодомъ ея прилежнаго воздѣлыванія; духъ его возвышался гордымъ сознаніемъ независимости, -- природнаго права горцевъ. Таково было племя, съ которымъ Кортесъ заключилъ теперь союзъ для выполненія своего великаго предпріятія.
   Испанцы посвятили нѣсколько дней торжествамъ, которыми угощало ихъ щедрое гостепріимство четырехъ правителей республики, поочередно въ каждомъ кварталѣ города. Не смотря на такій доказательства дружелюбія, генералъ не отступалъ ни на минуту отъ правилъ своей всегдашней бдительности или строгой лагерной дисциплины; онъ тщательно заботился о спокойствіи гражданъ, запретивъ своимъ солдатамъ, подъ опасеніемъ строгихъ наказаній, отлучаться безъ именнаго позволенія изъ отведенныхъ имъ квартиръ. Строгость заведенныхъ имъ порядковъ возбуждала не разъ ропотъ его собственныхъ офицеровъ, осуждавшихъ ее, какъ излишнюю предосторожность: Тласкаланцы же нѣсколько обижались ею, какъ неосновательною и оскорбительною недовѣрчивостью къ ихъ правдивости. Но когда Кортесъ объяснилъ это, какъ потребность утвержденной военной системы, тласкаланскіе вельможи изъявили ему свое удивленіе и честолюбивый молодой полководецъ республики рѣшился устроить тоже самое, если будетъ возможно, въ рядахъ своего собственнаго войска.
   Убѣдившись въ искренности своихъ новыхъ союзниковъ, испанскій генералъ рѣшился приступить къ исполненію одной изъ главныхъ цѣлей своего предпріятія -- къ обращенію Тласкаланцевъ въ христіанство. По совѣту благоразумнаго отца Ольмеда, всегда сопротивлявшагося опрометчивымъ мѣрамъ, онъ откладывалъ это до удобнаго случая, который вскорѣ представился, когда правители республики предложили упрочить союзъ съ Испанцами, отдавъ своихъ дочерей въ жены Кортесу и его офицерамъ. Онъ сказалъ имъ, что это невозможно, пока онѣ будутъ коснѣть во мракѣ язычества. Тогда, при помощи добраго монаха, онъ объяснилъ, какъ могъ, ученіе истинной вѣры, показалъ имъ образъ Пресвятой Дѣвы и младенца Спасителя, и сказалъ, что это Богъ, поклоненіе которому спасетъ ихъ души, и что ихъ лживые идолы поведутъ только къ вѣчной пагубѣ и нескончаемымъ страданіямъ въ будущей жизни.
   Нѣтъ нужды повторять читателю этихъ поученій, которыя, вѣроятно, заключали въ себѣ догматы, вѣры. Хотя Кортесу и не удалось убѣдить своихъ слушателей, однако они внимали словамъ его съ благоговѣйнымъ страхомъ. Когда онъ кончилъ, они отвѣчали, что, конечно, Богъ Христіанъ долженъ быть Богъ великій и добрый, а потому они готовы дать ему мѣсто между божествами Тласкалы. Система многобожія Индійцевъ, подобно системѣ древнихъ Грековъ, была довольно-тягучаго и не притязательнаго свойства, такъ-что охотно принимала къ себѣ божества всякой другой религіи, не дѣлая надъ собою никакого усилія. Но каждый народъ, продолжали Тласкаланцы, долженъ имѣть своихъ настоящихъ боговъ-хранителей, а потому, для старости лѣтъ, они не могутъ отречься отъ службы богамъ, которые оберегали ихъ юность: это навлечетъ на нихъ мщеніе боговъ, а также мщеніе народа, который привязанъ къ своей вѣрѣ столько же, сколько къ своей свободѣ, и готовъ защищать то и другое до послѣдней капли крови!
   Очевидно, что дальнѣйшая настойчивость была бы теперь безполезна. Но пламенное усердіе Кортеса, разгорѣвшись еще сильнѣе отъ сопротивленія, поднялось такъ высоко, что онъ уже не видѣлъ препятствій и вѣроятно не отказался бы отъ вѣнца мученическаго, еслибъ этого потребовало такое благое дѣло. Но, къ-счастію, по-крайней-мѣрѣ для его мірскихъ успѣховъ, вѣнецъ этотъ не былъ ему предназначенъ.
   Добрый монахъ, видя, какой оборотъ принимаютъ дѣла, остановилъ во время своего духовнаго сына. Онъ сказалъ, что не желаетъ видѣть повторенія сценъ, происшедшихъ въ Семпоаллѣ, и убѣжденъ въ безполезности и непрочности насильственныхъ обращеній въ истинную вѣру: то, что вырастаетъ въ одинъ часъ, можетъ и умереть въ одинъ часъ. Къ чему ниспровергать алтарь, когда идолъ его остается воцареннымъ въ сердцѣ! или разрушать идола для того только, чтобъ онъ замѣнился другимъ? Лучше ждать съ терпѣніемъ дѣйствія времени и поученій, которыя смягчатъ сердце и приготовятъ къ принятію истины разумъ, а безъ этого нѣтъ надежды на прочное и здравое убѣжденіе. Эти основательныя доказательства были подкрѣплены представленіями Альварадо, Веласкеса де-Леона и другихъ лицъ, наиболѣе пользовавшихся довѣренностью Кортеса. Наконецъ, отклоненный отъ своего первоначальнаго намѣренія, воинъ-полемикъ согласился отказаться на время отъ попытокъ на обращеніе и удержаться отъ повторенія сценъ, которыя, судя по характеру Тласкаланцевъ, могли здѣсь кончиться иначе, чѣмъ въ Семпоаллѣ или на Козумелѣ.
   Въ продолженіе нашего повѣствованія, мы уже не разъ имѣли случай замѣтить благодѣтельныя слѣдствія посредничества отца Ольмеда. Едва-ли это будетъ преувеличеніе, если скажемъ, что благоразуміе его въ дѣлахъ духовныхъ способствовало успѣху экспедиціи такъ-же существенно, какъ храбрость и сметливость Кортеса въ мірскихъ. Ольмедо былъ истиннымъ ученикомъ школы добраго Ласъ-Казаса и сердце его не было объято тѣмъ свирѣпымъ Фанатизмомъ, который ожесточаетъ и закаливаетъ все, къ чему касается: оно согрѣвалось теплотою истиннаго христіанскаго милосердія. Онъ отправился въ новый свѣтъ миссіонеромъ къ язычникамъ и готовъ былъ жертвовать всѣмъ, кромѣ блага бѣдныхъ слѣпотствующихъ, которымъ посвятилъ свою жизнь. Если онъ послѣдовалъ за знаменами завоевателя, то съ единственною цѣлью смягчать ужасы войны обращать торжество креста къ благу туземцевъ, трудясь надъ исцѣленіемъ ихъ душъ. Онъ представлялъ собою необыкновенный примѣръ, какого, конечно, нельзя было ожидать отъ испанскаго монаха XVI столѣтія, религіознаго рвенія, ограничиваемаго разсудкомъ, пламеннаго усердія, умѣреннаго кроткимъ духомъ терпимости.
   Но хотя Кортесъ и отказался на этотъ разъ отъ обращенія Тласкаланцевъ, однако, онъ заставилъ ихъ, разбить цѣпи несчастныхъ, предназначенныхъ на жертвоприношеніе богамъ; такой человѣколюбивый поступокъ имѣлъ, къ-сожалѣнію, только кратковременное дѣйствіе, такъ-какъ по уходѣ его освобожденныя жертвы были замѣнены новыми.
   Онъ потребовали также, чтобъ Испанцамъ не мѣшали совершать богослуженіе. На одномъ изъ большихъ дворовъ или скверовъ быль воздвигнутъ огромный крестъ и тамъ ежедневно служили обѣдню въ присутствіи всего войска и несчетной толпы туземцевъ, которые, если и не понимали значенія обрядовъ, за то возчувствовали столько назидательнаго что научились уважать религію своихъ завоевателей. Непосредственное вмѣшательство свыше подѣйствовало однако на Тласкаланцевъ сильнѣе, чѣмъ лучшая проповѣдь воина или священника. Едва успѣли Испанцы выйдти изъ города, это говорятъ самые достойные авторитеты, -- спустилось тонкое и прозрачное облако, которое какъ свѣтлый столбъ окружило лучезарнымъ блескомъ крестъ и продолжало издавать кроткій небесный свѣтъ, въ-теченіе всей почіі, возвѣщая такимъ образомъ святой характеръ символа, озареннаго славою Божества!
   Рѣшившись допустить правила религіозной терпимости, испанскій генералъ согласился прицдть дочерей кациковъ. Пять или шесть прекраснѣйшихъ Индіанокъ были назначены такому же числу главныхъ Сподвижниковъ Кортеса, когда святое крещеніе смыло съ красавицъ пятно язычества, онѣ получили но обыкновенію кастильскія имена, въ замѣну своей отечественной варварской номенклатуры. Въ числѣ ихъ, донья Луиза, какъ ее назвали при крещеніи, дочь Хикотенкатля, была принцессою самаго высокаго рода въ Тласкалѣ. Отдана отцомъ она была двоимъ Альварадо, и потомство ея породнилось въ-послѣдствіи съ знатнѣйшими фамиліями Кастиліи. Открытыя и веселыя манеры Альварадо сдѣлали его любимцемъ Тласкаланцевъ; а благородная и прекрасная наружность, бѣлизна лица и свѣтлый цвѣтъ волосъ, доставили ему имя Тонатіу, "Солнца". Индійцы вообще любили давать Испанцамъ какія-нибудь характеристическія прозванія. Такъ-какъ Кортесъ являлся вездѣ съ Мариной или Малинге, какъ ее называли туземцы, то они отличали его пменемъ Малинтцина, или господина Мараны. Этими эпитетами, данными имъ первоначально въ Тласкалѣ, Коргесъ и Альварадо отличались въ-послѣдствіи всегда между индійскими народами.
   Пока всё это происходило, явилось другое посольство отъ мехиканскаго императора, пришедшее по обыкновенію съ драгоцѣннымъ приношеніемъ золота, богато изукрашенныхъ бумажныхъ тканей и издѣлій изъ перьевъ. Слова пословъ обнаруживали робость и малодушіе монарха, если не служили личиною болѣе хитрой политики. Теперь онъ самъ приглашала" Испанцевъ въ свою столицу, увѣряя въ искреннемъ и дружелюбивомъ пріемѣ. Онъ убѣждалъ ихъ не входить ни въ какія связи съ низкими варварами-Тласкаланцами, и уговаривалъ направиться къ Мехикѣ черезъ дружественный города, Чолулу, гдѣ, но его повелѣнію, все приготовлено для пріема бѣлыхъ чужеземцевъ.
   Тласкаланцы смотрѣли съ глубокимъ сожалѣніемъ на предполагаемое Кортесомъ посѣщеніе Мехики. Слова ихъ вполнѣ подтверждали все, что онъ прежде слыхалъ о могуществѣ и честолюбіи Монтсьумы. Войска его, говорили они, размѣщены по всему Протяженію материка: столица его сильно укрѣплена, и, по своему положенію на островѣ, можетъ-быть легко отрѣзана отъ всякаго сообщенія съ окрестною страною, такъ-что Испанцы, попавъ разъ въ эту западню, отдадутъ себя вполнѣ на его произволъ. Политика Монтезумы, продолжали Тласкаланцы, столько же лжива, сколько властолюбіе его безгранично. "Не вѣрь его ласковыми" словамъ", говорили они: "ни его учтивостямъ ни подаркамъ: слова его пусты, а дружба вѣроломна". На замѣчаніе Кортеса, что онъ надѣется примирить ихъ съ императоромъ, они отвѣчали, что это невозможно: какъ бы сладки ни были его рѣчи, онъ будетъ ненавидѣть ихъ въ душѣ.
   Съ такимъ же жаромъ противились они намѣренію генерала идти черезъ Чолулу, жители которой робкіе въ открытомъ нолѣ, тѣмъ болѣе опасны по своему лукавству и вѣроломству: они -- орудія Монтезумы и непремѣнно исполнятъ его волю. Вмѣстѣ съ этою недовѣрчивостью, Тласкаланцы обнаруживали суевѣрный страхъ, внушаемый этимъ древнимъ городомъ, религіознымъ центромъ Анагуака. Здѣсь богъ Кветцалькоатль имѣлъ первобытную резиденцію и свое владычество; храмъ его былъ славенъ но всей землѣ и жрецы его хвастались, чему и вѣрили, произвести по произволу изъ фонтановь храма наводненіе, которое поглотитъ въ своихъ волнахъ враговъ ихъ вѣры. Тласкаланцы напомнили также Кортесу, что въ то время, какъ другія отдаленныя мѣста присылали къ нему въ Тласкалу изъявленія своего доброжелательства и предложенія подданства его государю, Чолула, будучи только въ шести лигахъ, не сдѣлала ни того, ни другаго. Послѣдній аргументъ поразила" генерала больше всѣхъ остальныхъ и онъ немедленно отправилъ въ Чолулу требованіе изъявленія безусловной покорности.
   Въ числѣ посольствъ, приходившихъ съ разныхъ сторонъ къ испанскому генералу, пока онъ оставался въ Тласкалѣ, было и отъ ИхтлильхОчитля, сына великаго Незагуальпилли и безуспѣшнаго искателя тецкукской короны, которую, какъ мы уже говорили выше, онъ оспоривалъ у своего старшаго брата. Хотя притязанія его и были отвергнуты, однако онъ получилъ въ удѣлъ часть государства, которымъ управлялъ въ духѣ смертельной ненависти къ брату и къ поддерживавшему его Монтезумѣ. Теперь онъ предлагалъ услуги свои Кортесу, требуя за вознагражденіе содѣйствія его домогательству престола своихъ предковъ. Ловкій генералъ послалъ честолюбивому молодому принцу отвѣтъ, который поощрялъ его надежды и вмѣстѣ съ тѣмъ привязывалъ къ дѣлу Испанцевъ. Цѣлью Кортеса было присоединеніе къ себѣ всѣхъ недовольныхъ правленіемъ Монтезумы, какихъ и ему бы не удавалось найдти.
   Немного прошло времени прежде, чѣмъ явились изъ Чолулы депутаты, съ изъявленіями доброжелательства и приглашеніемъ Испанцевъ въ священный городъ. Посланцы эти были низкаго разбора, далеко ниже обыкновеннаго званія посланниковъ. На это обстоятельство указали Кортесу Тласкаланцы, и онъ принялъ его, какъ новый признакъ неуваженія; въ-слѣдствіе чего онъ отправилъ другое требованіе, объявляя, что если они не пришлютъ къ нему депутаціи изъ своихъ первыхъ сановниковъ, то онъ поступитъ съ жителями города какъ съ мятежниками своего государя, законнаго властелина этихъ царствъ! Угроза подѣйствовала: Чолуланцы не чувствовали, по-крайней мѣрѣ на это время, охоты оспоривать великолѣпныя притязаніи завоевателя. Въ станъ Кортеса пришло другое посольство, состоявшее изъ главныхъ Вельможъ, которые повторили Испанцамъ приглашеніе посѣтить ихъ столицу и старались извинить позднее появленіе свое опасеніями на Счетъ своей личной безопасности въ столицѣ враждебной республики. Предлогъ былъ благовидный и Кортесъ согласился съ ними.
   Теперь Тласкаланцы противились больше, чѣмъ когда-нибудь, предположенному Испанцами посѣщенію. Сильное ацтекское войско, какъ они провѣдали, собрано въ сосѣдствѣ Чолулы, и народъ дѣятельно приводитъ городъ въ оборонительное положеніе. Они подозрѣвали какую-нибудь вѣроломную хитрость Монтезумы, жаждавшаго гибели Испанцевъ.
   Вѣсти эти тревожили умъ Кортеса, но помогли отклонить отъ принятаго однажды намѣренія. Онъ чувствовалъ естественное любопытство видѣть почтенный городъ, прославленный въ исторіи народовъ Анагуака. Кромѣ того, онъ зашелъ слишкомъ-далеко и не могъ отступить, не подавъ повода подозрѣвать себя въ робости и недостаткѣ увѣренности въ своихъ силахъ, что должно было произвести дурное впечатлѣніе на его враговъ, союзниковъ и собственное войско. Послѣ краткаго совѣщанія со своими приближенными, онъ рѣшился направиться къ Чолулѣ.
   Прошло уже три недѣли со времени водворенія Испанцевъ въ гостепріимныхъ стѣнахъ Тласкалы, и около шести съ-тѣхъ-поръ, какъ они вступили на землю республики. Они были встрѣчены на порогѣ ея какъ непріятели, съ самою рѣшительною враждою. Теперь они разстаются съ тѣмъ же самымъ народомъ, какъ съ друзьями и союзниками,-- друзьями надежными, которые должны были стоять за пикъ неизмѣнно во все продолженіе ихъ труднаго предпріятія. Поэтому, результатъ помѣщенія ихъ въ Тласкалу былъ важнѣйшимъ шагомъ впередъ, такъ-какъ отъ содѣйствія этихъ храбрыхъ и воинственныхъ республиканцевъ зависѣлъ въ сильнѣйшей степени успѣхъ экспедиціи.
   

VI.
Чолула.-- Великій храмъ.-- Походъ на Чолулу.-- Пріемъ Испанцевъ.-- Открытіе заговора.
1519.

   Древній городъ Чолула, столица республики этого имени, лежитъ почти въ шести лигахъ на югъ отъ Тласкалы и около двадцати на востокъ, или скорѣе на юго-востокъ, отъ Мехики. По словамъ Кортеса, онъ содержалъ въ своихъ стѣнахъ двадцать тысячь домовъ и столько же въ окрестностяхъ; хотя нынѣ его населеніе не составляетъ и шестнадцати тысячь душъ. Каково бы ни было настоящее число его жителей, во время завоеванія это былъ, безспорно, одинъ изъ самыхъ многолюдныхъ и самыхъ цвѣтущихъ городовъ Новой-Испаніи.
   Онъ былъ основанъ въ отдаленной древности первобытными племенами, распространившимися по этой землѣ до Ацтековъ. До насъ дошло немного свѣдѣніи о формѣ его правленія, которое, какъ кажется, было учреждено на образецъ республиканскаго, наподобіе тласкаланскаго. Оно такъ хорошо соотвѣтствовало своей цѣли, что государство удержало свою независимость до весьма-поздняго періода времени, когда оно было, если не доведено Ацтеками до васальства, то по-крайней-мѣрѣ дошло до того подъ ихъ вліяніемъ, что наслаждалось уже не многими преимуществами отдѣльнаго политическаго существованія. Связь Чолульцевъ съ Мехикою вводила ихъ въ частое столкновеніе съ сосѣдями и родней -- Тласкаланцами. Но хотя Чолульцы и далеко превосходили этихъ Послѣднихъ въ утонченности и разнообразныхъ искусствахъ гражданственности, однакожь въ войнѣ они вовсе, не были ровней со смѣлыми горцами, Швейцарцами Анагуака, Чолульская столица была великимъ торжищемъ плоской возвышенности. Жители славились разными механическими искусствами, особливо обработкою металловъ, рукодѣліемъ тканей изъ хлопчатой бумаги и алоя (agave), и въ деликатномъ производствѣ особаго рода глиняной посуды, соперничествовавшей, какъ говорятъ, въ красотѣ съ флорентійскою. Но такое прилежаніе образованной и мирной общины къ искусствамъ, естественнымъ образомъ, не располагало къ войнѣ и дѣлало ее неспособною къ состязанію съ тѣми, у кого война была величайшимъ дѣломъ жизни. Чолульцевъ обвппяли въ изнѣженности; они отличались -- упрекъ ихъ соперниковъ -- не столько своей храбростью, сколько хитростью.
   Но столица, до того замѣчательная по своей утонченности и великой древности, была еще достопочтеннѣе по религіознымъ преданіямъ, которыми облекалась ея исторія. Здѣсь останавливался богъ Кветцалькоатль при своемъ переходѣ къ берегу; здѣсь провелъ онъ двадцать лѣтъ въ обученіи обитателей -- Тольтековъ искусствамъ гражданственности. Онъ познакомилъ ихъ съ лучшими формами правленія и съ болѣе духовной религіей, въ которой единственныя жертвы были плоды и цвѣты, свойственные времени года. Не легко опредѣлить, чему онъ училъ, потому-что его уроки сильно перемѣшались съ безнравственными догматами его собственныхъ жрецовъ и мистическими комментаріями миссіонеровъ. Вѣроятно, это было одно изъ этихъ рѣдкихъ и даровитыхъ существъ, которыя разсѣвали мракъ вѣка свѣтомъ своего собственнаго генія, которыя обоготворяются благодарнымъ потомствомъ и помѣщаются въ число небесныхъ свѣтилъ.
   Въ честь этого-то благосклоннаго божества была воздвигнута та изумительная насыпь, на которую и доселѣ путешественникъ заглядывается въ удивленіи, какъ на самое колоссальное сооруженіе въ Новой-Испапіи, соперничествующее въ размѣрахъ и нѣсколько схожее въ формѣ съ пирамидными строеніями древняго Египта. Время ея воздвиженія неизвѣстно, потому-что она была найдена тутъ, когда Ацтеки пришли на плоскую возвышенность. Она имѣла форму, общую мехиканскимъ теокалли -- форму усѣченной пирамиды, расположенной своими четырьмя боками на четыре главныя страны свѣта, и раздѣленной на такое же число уступовъ. Но ея первобытная очертанія уже сглажены дѣйствіемъ времени и стихій, а роскошная растительность кустарниковъ и дикихъ цвѣтовъ, распространившихся по ея поверхности, придаетъ ей видъ одного изъ тѣхъ симметрическимъ возвышеній, которыя накиданы скорѣе прихотью природы, чѣмъ искусствомъ человѣка. Въ-самомъ-дѣлѣ, еще сомнительно, не естественный ли холмъ ея нутро? И по-видимому, не невѣроятно, что оно искусственный составъ изъ камня и земли, которыми, какъ достовѣрно извѣстно, только обложены всѣ стороны его.
   Отвѣсная высота пирамиды -- сто-семьдесятъ-семь футовъ. Ея основаніе -- тысяча четыреста двадцать три фута въ длину, вдвое длиннѣе, чѣмъ основаніе большей пирамиды Хеопса. Нѣкоторую идею о ея размѣрахъ можетъ подать то обстоятельство, что ея основаніе, которое квадратно, покрываетъ около сорока четырехъ акровъ, а площадка на ея усѣченной вершинѣ обнимаетъ болѣе одного. Это напоминаетъ намъ о тѣхъ колоссальныхъ памятникахъ кирпичной работы, какіе еще видны въ развалинахъ на берегахъ Евфрата, и, въ гораздо-большей сохранности, на берегахъ Нила. Гумбольдтъ сравниваетъ объемъ мехиканскаго теокалли съ грудою кирпича, покрывающею квадратъ, въ четыре раза шире Вандомской-Площади и вдвое выше Лувра.
   На вершинѣ стоялъ великолѣпный храмъ, въ которомъ находилось изображеніе мистическаго божества, "бога воздуха", съ темнымъ лицомъ, непохожимъ на тотъ прекрасный цвѣтъ лица, какой у него былъ на землѣ, съ митрой на головѣ, поверхъ которой развѣвались огненныя перья, съ блистательнымъ золотымъ ожерельемъ на шеѣ, съ серьгами изъ мозаической бирюзы въ ушахъ, со скипетромъ, осыпаннымъ драгоцѣнными каменьями въ одной рукѣ, и съ хитро-росписапнымъ щитомъ, эмблеммой его управленія вѣтрами, въ другой. Святость мѣста, почтеннаго маститымъ преданіемъ, и великолѣпіе храма и службъ, содѣлывали его предметомъ почтенія по всей странѣ, и изъ отдаленнѣйшихъ концевъ Анагуака приходили пилигримы воздавать поклоненіе предъ алтаремъ Кветцалькоатля. Число ихъ было такъ велико, что придавало пестрому населенію города видъ нищенства; и Кортесъ, пораженный новизною, разсказываетъ намъ, что онъ видѣлъ толпы нищихъ, какія можно найдти только въ просвѣщенныхъ столицахъ Европы.
   Чолула была сходбищемъ не однихъ только неимущихъ ханжей. Многія изъ сродственныхъ племенъ имѣли въ городѣ свои собственные храмы, точно такъ же, какъ нѣкоторые христіанскіе народы имѣютъ въ Римѣ, и каждый храмъ былъ снабженъ своими собственными, особыми священнослужителями, для служенія божеству, которому онъ былъ посвященъ. Ни въ одномъ городѣ не было видано такого стеченія жрецовъ, такого множества ходовъ, такой пышности торжествъ, жертвоприношеній и религіозныхъ празднествъ. Короче, Чолула была тѣмъ же, чѣмъ у мухаммеданъ -- Мекка, или у христіанъ -- Іерусалимъ; это былъ святой городъ Анагуака.
   Между-тѣмъ, религіозные обряды совершались не чисто въ томъ духѣ, какой былъ первоначально предписанъ ея покровительнымъ божествомъ. Его алтари такъ же, какъ и алтари многочисленныхъ ацтекскихъ боговъ, были осквернены человѣческою кровью; и, какъ говорятъ, на икъ кровожадныхъ жертвенникахъ ежегодно приносилось по шести тысячь жертвъ. Великое множество этихъ жертвенниковъ можетъ быть выведено изъ показанія Кортеса, насчитавшаго въ городѣ четыреста башенъ; а ни одинъ храмъ не имѣлъ болѣе двухъ, многіе только по одной. Выше всѣхъ остальныхъ возносилась большая "пирамида Чолулы", съ своими неугасаемыми огнями, раскидывавшими лучезарный блескъ во всѣ стороны по столицѣ и возвѣщавшими народамъ, что тутъ таинственное богослуженіе -- увы! испорченное жестокосердіемъ и суевѣрствомъ!-- добраго божества.,
   Ни что не могло быть величественнѣе вида съ площади на усѣченной вершинѣ пирамиды. На сѣверъ простиралась эта смѣлая ограда изъ порфирныхъ скалъ, которую природа воздвигла вокругъ долины Мехики, съ громадными Попокатепетлемъ и Изтаксигуатлемъ, стоящими подобно двумъ колоссальнымъ часовымъ на охранѣ входа въ эту очарованную область. Далеко-далеко на югъ виднѣлась коническая голова Оризавы, уходящая высоко въ облака; а ближе -- голая, хотя и прекрасно сформованная Сьерра де-Малинче, бросающая свои широкія тѣни на равнины Тласкалы. Изъ этихъ горъ три -- волканы, выше высочайшаго горнаго пика въ Европѣ, закутанные въ снѣга, которые никогда не таютъ подъ знойнымъ солнцемъ тропиковъ. У ногъ зрителя лежитъ священный городъ Чолула, съ своими свѣтлыми башнями и шпицами, сверкающими на солнцѣ, покоясь среди садовъ и зеленѣющихъ рощъ, которыми тогда густо были усѣяны обработанныя окрестности столицы. Таково было великолѣпное зрѣлище, которое встрѣтило взоры завоевателей, и еще можетъ встрѣтить, съ легкой перемѣной, взоры новѣйшаго путешественника, когда съ площадки большой пирамиды его глаза странствуютъ по прекраснѣйшей части дивной плоской возвышенности Пуэблы.
   Но пора возвратиться къ Тласкаланцамъ. Въ назначенное утро, испанская армія пустилась въ походъ на Мехику чрезъ Чолулу. За нею слѣдовали толпы жителей, исполненныхъ удивленія къ неустрашимости людей, которые, въ столь маломъ числѣ, отваживались нападать на великаго Монтезуму въ его столицѣ. Еще безчисленное множество воиновъ вызывалось дѣлить опасности экспедиціи; но Кортесъ, оказывая имъ свою благодарность за ихъ добрую волю, выбралъ только шесть тысячь волонтеровъ съ собою въ походъ. Онъ не хотѣлъ обременять себя неповоротливою силою, которая могла бы затруднять его движенія; и, вѣроятно, не хлопоталъ о томъ, чтобъ предать себя во власть союзниковъ, которыхъ привязанность была еще слишкомъ-недавняя, и потому не могла доставить достаточнаго ручательства въ ихъ вѣрности.
   Перешедъ нѣсколько крутыхъ и холмистыхъ пространствъ земли, армія вступила въ широкую равнину, которая простирается на цѣлыя мили вокругъ Чолулы. На возвышеніи, болѣе шести тысячь футъ надъ поверхностью моря, Испанцы увидѣли богатыя произведенія различныхъ климатовъ, растущія бокъ-б-бокъ, поля высокаго маиса, сочное алоэ, пиллы или ацтекскій перецъ, и обширныя плантаціи кактуса, на которомъ кормится блестящая кошениль. Ни пяди земли, которая бы не была обработана; и почва -- вещь необыкновенная на возвышенности -- была орошаема многочисленными потоками и каналами, и хорошо отѣнена лѣсами, которые исчезли отъ жестокаго топора Испанцевъ. Къ вечеру, они достигли небольшаго ручья, на берегахъ котораго Кортесъ рѣшился расположиться станомъ на ночь, не желая нарушать спокойствіе города вводомъ въ него столь огромной силы въ неумѣстную пору.
   Тутъ къ нему нашло вскорѣ множество чолульскихъ кациковъ и ихъ спутниковъ, прибывшихъ посмотрѣть и привѣтствовать чужестранцевъ. Однакожь, когда они увидѣли въ станѣ своихъ тласкаланскихъ враговъ, они обнаружили знаки неудовольствія и дали понять, что ихъ присутствіе въ городѣ можетъ произвести безпорядокъ. Доводъ показался Кортесу основательнымъ, и онъ сообразно съ этимъ приказалъ своимъ союзникамъ оставаться на настоящихъ мѣстахъ и соединиться съ нимъ, когда онъ пойдетъ изъ города на Мехику.
   На слѣдующее утро, предводительствуя войскомъ, онъ имѣлъ входъ въ Чолулу, въ сопровожденіи однихъ Семпоаланцевъ, да горстью Тласкалаццевъ для присмотра за багажемъ. Его союзники при разставаньи сообщили ему множество предостереженій относительно народа, который онъ намѣревался посѣтить, увѣряя, что презираютъ его, какъ народъ торгашей, употребляющій опасное оружіе вѣроломства и хитрости. Когда войска стали подходить къ городу, дорога уже была обставлена толпами народа обоего пола и всякаги возраста; старики, дрожащіе отъ дряхлости, женщины съ дѣтьми на рукахъ, все жаждало взглянуть на иностранцевъ, которыхъ особы, оружіе и лошади были предметомъ напряженнаго любопытства для глазъ, никогда еще не встрѣчавшихъ ихъ доселѣ въ битвѣ. Испанцы, въ свою очередь, были исполнены удивленія при видѣ Чолульцевъ, гораздо-превосходившихъ, по одеждѣ и по наружности, тѣ народы, какіе они до-сихъ-поръ видали. Они особенно были поражены нарядомъ высшихъ сословій, одѣтыхъ въ шитые плащи, похожіе своей тканью и покроемъ на красивые алѣборносы или мавританскія епанчи. Жители обнаруживали тотъ же самый деликатный вкусъ къ цвѣтамъ, что и прочія племена плоской возвышенности, любившія украшать свои особы; они бросали въ солдатъ гирлянды и пучки цвѣтовъ. Безчисленное множество жрецовъ виднѣлось въ толпѣ; они раскачивали своими благовонными кадильницами въ то время, какъ музыка различнаго рода инструментовъ наигрывала посѣтителямъ свое веселое "добро пожаловать", и придавала всей сценѣ оттѣнокъ радости, восхищенія; очаровательности. Если все это не имѣло вида торжественнаго шествія, какъ въ Тласкалѣ, гдѣ мелодія инструментовъ заглушались кликами толпы; зато оно доставляло спокойную увѣренность въ гостепріимствѣ и дружественныхъ чувствахъ, что было не менѣе пріятно.
   Испанцы также были поражены чистотою города, шириною и большою правильностью улицъ, которыя, казалось, были расположены по установленному плану, прочностью домовъ и числомъ и величиною пирамидныхъ храмовъ. На дворѣ одного изъ этихъ послѣднихъ и въ окружающихъ его строеніяхъ они расположились на постой.
   Вскорѣ ихъ посѣтили главнѣйшіе вельможи города, которые, казалось, были-озабочены желаніемъ снабдить ихъ всѣмъ необходимымъ. Ихъ столъ былъ полонъ до изобилія, и, короче сказать, предъ ними расточались всѣ тѣ угожденія, какими предполагалось разсѣять ихъ опасенія и заставить отнести недовѣрчивость своихъ тласкаланскихъ друзей къ предразсудку и старой народной враждѣ.
   Въ нѣсколько дней, сцена измѣнилась. Отъ Монтезумы прибыли послы, которые, послѣ краткаго и непріятнаго намёка Кортесу, что его Приближеніе надѣлало много безпокойства ихъ повелителю; совѣщались отдѣльно съ мехиканскими послами, находившимися еще въ кастильскомъ станѣ, и отправились; взявъ одного изъ послѣднихъ съ собою. Съ этого времени, обращеніе съ ними хозяевъ-Чолульцевъ подверглось видимой перемѣнѣ. Они уже не навѣдывались въ станъ, какъ прежде, и когда ихъ приглашали; Извинялись подъ предлогомъ болѣзни; Доставка припасовъ стала ограниченнѣе, на томъ основаніи, что будто бы у самихъ Чолульцевъ не доставало маиса. Эти признаки отчужденія; независимо отъ временнаго затрудненія, произвели въ душѣ Кортеса серьёзную тревогу на-счетъ будущаго. Его опасенія становились не легче отъ донесеній Семпоаланцевъ, которые говорили ему, что, бродя вокругъ города, они видѣли, какъ многія улицы были перегорожены завалами, азотеи, какъ плоскія кровли домовъ были завалены огромными каменьями и другими метательными снарядами, какъ-бы заготовленными къ приступу: а въ нѣкоторыхъ мѣстахъ они находили ямы, прикрытыя сверху сучьями, и внутри -- воткнутые торчмя колья, какъ-бы для воспрепятствованія движеніямъ конницы. Нѣсколько Тласкаланцевъ, прибывшихъ Также изъ своего стана, извѣстили полководца, что въ отдаленномъ концѣ Города была принесена великая жертва, большею частью изъ дѣтей, для умилостивленія боговъ, повидимому, къ какому-нибудь замышленному предпріятію. Они присовокупили, что видѣли большія толпы гражданъ, оставляющихъ городъ съ женами и дѣтьми; какъ-бы для удаленія ихъ въ безопасное мѣсто. Эти новости подтвердили самыя дурныя опасенія Кортеса, который нисколько не сомнѣвался, что тутъ приводится въ движеніе какой-нибудь враждебный замыселъ. Еслибъ въ немъ оставались ещё какія-либо сомнѣнія, открытіе, сдѣланное Мариной, добрымѣ ангеломъ экспедиціи, обратило бы эти сомнѣнія въ достовѣрности.
   Пріятное обращеніе молодой Индіанки расположило къ ней жену одного изъ кациковъ, которая нѣсколько разъ побуждала Марину навѣстить ея домъ, давая смутно понять, что такимъ образомъ она избѣгнетъ участи, которая ожидаетъ Испанцевъ. Переводчица, видя всю важность полученія заразъ дальнѣйшихъ свѣдѣній, показала видъ, что ей нравится предложеніе, и въ то же время притворилась, будто весьма-недовольна бѣлыми людьми, которые ее удерживаютъ въ плѣну. Такимъ-образомъ, доведя легковѣрную Чолуленку до того, что та оставила свои предосторожности, Марина постепенно вкрадывалась въ ея довѣренность и дошла до того, что выманила у нея полный отчетъ о заговорѣ.
   Заговоръ, по ея словамъ, возъимѣлъ свое начало у ацтекскаго императора, который подослалъ къ великимъ кацикамъ, а въ числѣ прочихъ и ея мужу, богатые подкупы, чтобъ завѣряться на-счетъ ихъ въ своихъ видахъ. Испанцамъ готовилось нападеніе, когда они пойдутъ изъ столицы и будутъ выбираться изъ улицъ, въ которыхъ было наставлено множество препятствіи, чтобъ привести въ безпорядокъ конницу. Двадцати-тысячное войско Мехиканцевъ уже было расположено, станомъ не въ дальнемъ разстояніи отъ города, чтобъ подкрѣпить Чочульцевъ въ ихъ нападеніи. Заговорщики ожидали въ полной увѣренности, что Испанцы, затрудненные такимъ образомъ въ своихъ движеніяхъ, падутъ легкой добычей подъ значительною силою своего врага. Достаточное число плѣнниковъ предполагалось оставить на украшеніе чолульскихъ жертвоприношеній; остальныхъ отвести въ оковахъ въ столицу Монтезумы.
   Пока происходилъ этотъ разговоръ, Марина занималась откладываніемъ въ сторону такихъ цѣнныхъ вещей и платьевъ, какія располагала взять съ собою вечеромъ, когда ей будетъ можно убѣжать незамѣченной изъ испанскаго стана въ домъ къ своей чулульской пріятельницѣ, пособлявшей ей въ этой операціи. Оставивъ свою посѣтительницу въ такомъ занятіи, Марина нашла удобныи случай отлучиться на нѣсколько минутъ и, пришедъ въ комнату полководца, сообщила ему свои открытія. Онъ тотчасъ же приказалъ схватить жену кацика, которая, при допросѣ, вполнѣ подтвердила показаніе индійской любовницы.
   Свѣдѣнія, добытыя такимъ образомъ Кортесомъ, привели его въ величайшую тревогу. Онъ былъ славно заманенъ въ западню. Драться или бѣжать казалось одинаково трудно. Онъ находился во вражескомъ городѣ, гдѣ каждый домъ могъ быть обращенъ въ крѣпость и гдѣ на пути было надѣлано столько препятствій, что для маневровъ его артиллеріи и конницы не было почти никакой возможности. Въ довершеніе всего, сверхъ коварныхъ Чолульцевъ, ему еще надлежало бороться, при всѣхъ этихъ невзгодахъ, со страшными воинами Мехики. Онъ былъ подобенъ путнику, который въ потьмахъ сбился съ пути среди пропастей, гдѣ на всякомъ шагу Могъ разбиться въ дребезги, и гдѣ отступать и идти впередъ -- значитъ подвергаться одинакой опасности.
   Онъ желалъ добыть еще дальнѣйшаго подтвержденія и подробностей заговора. Въ-слѣдствіе этого, онъ попросилъ двухъ жрецовъ, находившихся по сосѣдству, изъ которыхъ одинъ имѣлъ большое вліяніе въ городѣ, посѣтить его станъ. Привѣтливымъ обращеніемъ и щедрыми подарками, полученными имъ самимъ отъ Монтезумы, -- обращая такимъ образомъ противъ дарителя его собственныя даянія,-- онъ выманилъ у нихъ полное подтвержденіе прежнихъ донесеній. Императоръ, со времени прибытія Испанцевъ, находился въ состояніи жалкаго сомнѣнія. Первыя его повелѣнія Чолульцамъ были -- принять иностранцевъ дружелюбно. Недавно онъ снова посовѣтовался съ своими прорицалищами и получилъ въ отвѣтъ, что Чолула будетъ могилой его враговъ, потому-что боги не преминутъ его поддержать, когда онъ будетъ мстить за святотатство, нанесенное святому городу. Ацтеки были такъ увѣрены въ успѣхѣ, что въ городѣ уже было припасено множество кандаловъ, или жердей съ ремнями, служащихъ для этой цѣли,-- вязать плѣнниковъ.
   Кортесъ, чувствуя теперь себя полнымъ обладателемъ фактовъ, отпустилъ жрецовъ съ наказами, едва-ли нужными, о сохраненіи тайны. Онъ сказалъ имъ, что его намѣреніе оставить городъ на слѣдующее утро, и требовалѣ, чтобъ они уговорили нѣкоторыхъ изъ главнѣйшихъ кациковъ дать ему свиданіе въ станѣ. Послѣ этого, онъ созвалъ на совѣтъ своихъ офицеровъ, хотя, какъ кажется, уже рѣшившись напередъ, что ему должно было дѣлать.
   Члены совѣта, смотря по характеру, были различнымъ образомъ поражены этимъ громовымъ извѣстіемъ. Робчайшіе, обезкураженные перспективой препонъ, которыя, казалось, умножались по мѣрѣ того, какъ они подходили ближе къ мехиканской столицѣ, были того мнѣнія, что имъ слѣдовало воротиться и искать убѣжища въ дружественномъ городѣ Тласкалы. Другіе, болѣе настойчивые, но благоразумные, совѣтовали взять болѣе на сѣверъ путь, первоначально рекомендованный ихъ союзниками. Большая часть поддерживала полководца, который все оставался при мнѣніи, что имъ нѣтъ инаго выбора, какъ идти впередъ. Отступить значило бы погибнуть. Полумѣры едва-ли были лучше, и могли произвести только робость, которая уронитъ ихъ въ глазахъ и друзей и враговъ. Настоящая ихъ политика говорила имъ, что нужно полагаться на самихъ себя, что должно нанести такой ударъ, который бы могъ устрашить враговъ и показать имъ, что Испанцевъ такъ же невозможно провести хитростью, какъ и сокрушить тяжестью числа и храбростью въ открытомъ полѣ.
   Когда кацики, убѣжденные жрецами, явились къ Кортесу, онъ удовольствовался ласковымъ упрекомъ въ недостаткѣ гостепріимства, и увѣрилъ ихъ, что Испанцы не будутъ долѣе бременемъ для ихъ города, ибо онъ, Кортесъ, располагаетъ его оставить рано слѣдующимъ утромъ. Онъ требовалъ отъ нихъ, впрочемъ, чтобъ они снабдили его подкрѣпленіемъ въ двѣ тысячи человѣкъ, для перевоза его артиллеріи и багажа. Старшины, по нѣкоторомъ совѣщаніи, согласились на требованіе, извѣстной степени благопріятствовать ихъ собственнымъ намѣреніямъ.
   По уходѣ ихъ, полководецъ потребовалъ къ себѣ ацтекскихъ пословъ, Онъ въ короткихъ словахъ познакомилъ ихъ съ тѣмъ, что открылъ измѣнническій заговоръ къ уничтоженію его арміи, котораго замыселъ, говорилъ онъ, приписывается ихъ государю, Монтезумѣ. Онъ присовокупилъ, что ему весьма-больно слышать, что императоръ запутанъ въ столь постыдной затѣѣ и что Испанцы должны теперь идти врагами противъ государя, котораго они надѣялись посѣтить какъ друга.
   Послы съ жаромъ увѣряли, что ничего не знаютъ о заговорѣ и убѣждены, что и самъ Монтезума невиненъ въ преступленіи, которое они вполнѣ сваливаютъ на Чолульцевъ. Ясно, что политика Кортеса побуждала его оставаться въ хорошихъ отношеніяхъ съ индійскимъ монархомъ; пользоваться какъ-можно-дольше его расположеніе и употребить въ дѣло свою воображаемую безопасность, чтобъ прикрыть свои будущія дѣйствія. Поэтому, онъ притворился, будто даетъ вѣру словамъ посланниковъ, и объявилъ, что не хочетъ думать, чтобъ монархъ, оказавшій Испанцамъ такъ много дружескихъ услугъ, захотѣлъ нынѣ повершить все это дѣломъ такой безпримѣрной низости. Открытіе, присовокупилъ онъ, ихъ двойной двуличности усугубило его досаду на Чолульцевъ, надъ которыми онъ намѣренъ разразиться такимъ мщеніемъ, которое можетъ послужить полнымъ возмездіемъ за обиды, нанесенныя ими Монтезумѣ и Испанцамъ. За тѣмъ онъ отпустилъ пословъ, озаботившись, невзирая на это наружное довѣріе, назначить надъ ними строгій надзоръ, чтобъ предупредить ихъ сообщеніе съ городскими жителями.
   Эта ночь была ночью глубокой тоски для арміи. Почва, на которой она стояла, казалось, колебалась подъ ногами, и каждое мгновеніе могло быть минутою, назначенною къ ея истребленію. Бдительный вождь взялъ всѣ возможныя предосторожности къ спасенію, увеличивъ число часовыхъ и установивъ пушки такимъ образомъ, чтобъ онѣ могли защищать подходы къ стану. Его глаза, этому весьма можно повѣрить, въ-теченіе ночи не смыкались. Каждый Испанецъ лежалъ въ своемъ оружіи, и каждый конь стоялъ осѣдланъ и взнузданъ, въ готовности къ немедленному дѣйствію. Но Индійцы не замышляли никакого нападенія, и тишина не была нарушена ни чѣмъ, кромѣ случайныхъ звуковъ, какіе слышатся въ многолюдномъ городѣ, даже и тогда, когда онъ погруженъ въ глубокій сонъ, да хриповатымъ крикомъ жрецовъ, провозглашавшихъ съ башенокъ теокалли, въ свои трубы, часы ночи.
   

VII.
Страшное кровопролитіе.-- Возстановленіе спокойствія.-- Размышленія о кровопролитіи.-- Дальн
ѣйшія происшествія.-- Посланникъ отъ Монтезумы.
1519.

   Съ первымъ лучомъ разсвѣта, Кортесъ уже носился верхомъ, управляя движеніемъ своего небольшаго войска. Главныя свои силы онъ выстроилъ на большомъ четвероугольникѣ или дворѣ, окруженномъ отчасти, какъ уже было упомянуто и прежде, строеніями, а частью -- высокою стѣною. Тутъ было трое воротъ для входа; къ каждымъ изъ нихъ онъ приставилъ но сильному караулу. Остатокъ своихъ войскъ, съ большими пушками, онъ размѣстилъ внѣ ограды, такимъ образомъ, чтобъ ему можно было повелѣвать подходами и обезпечить находящихся внутри отъ всякой помѣхи въ ихъ кровавой работѣ. За ночь до срока были посланы повелѣнія къ тласкаланскимъ вождямъ, чтобъ, они были на готовѣ идти по условленному знаку въ городъ и соединиться съ Испанцами.
   Едва были кончены распоряженія, явились чолульскіе кацики, ведя за собою толпу вспомогательныхъ воиновъ, тамановъ, еще въ большемъ количествѣ, чѣмъ было прошено. Они были введены вдругъ въ четвероугольникъ, находившійся, какъ мы видѣли, во власти испанской пѣхоты, выстроившейся вокругъ стѣнъ. Тутъ Кортесъ отвелъ нѣкоторыхъ изъ кациковъ въ сторону. Принявъ суровый видъ, онъ напрямикъ сталъ ихъ обвинять ш. заговорѣ, и въ крупныхъ выраженіяхъ показалъ имъ, что коротко знакомъ со всѣми подробностями. Онъ посѣтилъ, говорилъ онъ, ихъ городъ по приглашенію ихъ императора; пришелъ какъ друга., уважалъ жителей и ихъ собственность, и въ избѣжаніе всякаго повода къ подозрѣнію, оставила, большую часть своихъ сила, внѣ стѣнъ. Они приняли его съ наружнымъ видомъ ласки и гостепріимства; полагаясь на это, онъ была, заманенъ въ западню, и нашелъ, что вся эта ласка была только личина для прикрытія самаго чернаго вѣроломства.
   Чолульцы были поражены, какъ громомъ, этимъ обвиненіемъ. Ими овладѣло какое-то неопредѣленное благоговѣніе, когда они глядѣли во всѣ глаза на таинственныхъ иностранцевъ, и чувствовали себя въ присутствіи существъ, которыя, казалось, имѣли власть читать мысли, едва образовавшіяся у нихъ въ душѣ. Передъ такими судьями нечего было дѣлать ни съ криводушіемъ, ни съ запирательствомъ. Они признались во всемъ и старались извинить себя, слагая вину на Монтезуму. Кортесъ, при этомъ, принявъ видъ высочайшаго негодованія, сталъ ихъ увѣрять, что отговорки ни къ чему не послужатъ, еслибъ бфли даже на чемъ-нибудь и основаны, такъ какъ онѣ не составляетъ оправданія, и потому онъ тотчасъ же, за ихъ измѣну, покажетъ Надъ ними такой примѣръ, что слухъ объ этомъ прогремитъ во всѣ концы обширнаго Анагуака.
   Тутъ роковой знакъ, выстрѣлъ изъ пищали, былъ поданъ. Въ одно мгновеніе всѣ мушкеты и стрѣлометы были наведены на несчастныхъ Чолульцевъ, находившихся посреди двора, и страшный залпъ посыпался на нихъ градомъ. Они стояли, столпившись на срединѣ въ кучу, какъ стадо ланей, и были захвачены въ-расплохъ, потому-что не слыхали предшествовавшаго разговора съ старшинами. Они едва оказывали какое-либо сопротивленіе Испанцамъ, которые, вслѣдъ за залпомъ изъ своихъ метательныхъ орудій, бросились на нихъ съ мечами, и какъ полуголыя тѣла туземцевъ не представляли никакой защиты, Испанцы рубили ихъ такъ же легко, какъ жнецы во время жатвы косятъ спѣлый хлѣбъ. Нѣкоторые старались перелѣзть черезъ стѣны, по только доставляли вѣрнѣйшую мету пищальникамъ и стрѣлкамъ. Иные бросались въ ворота, но были принимаемы на длинныя пики солдатами, которые ихъ охраняли. Нѣсколькимъ удалось, лучше прочихъ, спастись тѣмъ, что они прятались въ кучи убитыхъ, которыми скоро была завалена земля.
   Между-тѣмъ, пока происходило это смертоубійство, соотечественники побитыхъ Индійцевъ, сбѣжавшіеся на шумъ побоища, бѣшено нападали на Испанцевъ извнѣ. Но Кортесъ уставилъ баттарею своихъ тяжелыхъ орудій на такомъ мѣстѣ, которое повелѣвало входами, и сметалъ ряды нападающихъ, едва они успѣвали броситься. Въ промежутки между выстрѣлами, -- а эти промежутки, при несовершенномъ въ тѣ времена состояніи пауки, были гораздо-продолжительнѣе, чѣмъ теперь, -- онъ отбивалъ напоръ, пуская въ средину толпы конницу. Кони, пушки, оружіе Испанцевъ, все это было ново Чолульцамъ. Не смотря на новизну ужаснаго зрѣлища, на трескъ огнестрѣльнаго оружія, смѣшивавшійся съ оглушительнымъ громомъ артиллеріи, когда ея удары раздавались среди строеній, отчаянные Индійцы рвались толпою заступать мѣсто своихъ падшихъ товарищей.
   Пока происходила эта лютая борьба, Тласкаланцы, услышавъ условленный сигналъ, двинулись скорымъ шагомъ въ городъ. Они обвязали себѣ голову, по повелѣнію Кортеса, гирляндами осоки, чтобъ ихъ вѣрнѣе можно было отличить отъ Чолульцевъ. Подоспѣвъ въ самый разгаръ схватки, они кинулись сзади на беззащитныхъ горожанъ, которыхъ, съ одной стороны, топтала кастильская конница, а съ другой давили мстительные враги. Не имѣя силъ долѣе держаться, они подались. Нѣкоторые стали искать убѣжища въ ближайшихъ строеніяхъ; по эти строенія были отчасти деревянныя, и потому поспѣшно предавались огню. Другіе бѣжали въ храмы. Одна значительная куча, со множествомъ жнецовъ впереди, заняла большой теокалли. Въ народѣ, какъ уже было упомянуто, существовало преданіе, что, по разрушеніи части стѣнъ, Богъ пошлетъ наводненіе для потопленія своихъ враговъ. Суевѣрные Чолульцы съ великимъ трудомъ успѣли выворотить изъ стѣнъ зданія нѣсколько камней. Но отъ этого поднялась не вода, а пыль. Ложный богъ покинулъ ихъ въ минуту крайности. Въ отчаяніи, они кинулись въ деревянныя башенки, вѣнчавшія храмъ, и стали сыпать на Испанцевъ камни, дротики и пылающія стрѣлы, пока тѣ взбирались по большой лѣстницѣ, которая въ числѣ ста двадцати ступеней шла по фасу пирамиды вверхъ. Но огненный ливень падалъ безвредно на стальные шишаки христіанъ, которые воспользовались только горящими древками, и подожгли деревянную крѣпостцу, быстро загорѣвшуюся. Гарнизонъ все еще держался, и хотя ему была, говорятъ, предложена пощада, однакожъ, ею воспользовался только одинъ Чолулецъ. Остальные бросались стремглавъ съ парапета и гибли бѣдственно въ пламени.
   Въ эту минуту, въ прекрасномъ городѣ, который такъ недавно покоился въ безопасности и мирѣ, все было смятеніе и гвалтъ. Стоны умирающихъ, неистовыя мольбы о пощадѣ побѣжденныхъ, смѣшивались съ громкими кликами битвы Испанцевъ, которые топтали конями врага, и съ пронзительнымъ свистомъ Тласкаланцевъ, дававшихъ полную волю своей долго лелѣянной ненависти къ стариннымъ соперникамъ. Сумятица увеличивалась еще болѣе отъ безпрерывныхъ перекатовъ ружейнаго огня и отъ треска падающихъ бревенъ, за которымъ слѣдовали огромныя вспышки пламени, затмѣвавшія румяный свѣтъ утра; и все это вмѣстѣ составляло отвратительную смѣсь видовъ и звуковъ, которые превращали святой городъ въ пандемоніумъ. Когда сопротивленіе упало, побѣдители вломились въ дома и святилища, расхищая все, что ни содержалось въ нихъ цѣннаго, посуду, драгоцѣнности, одѣянія и съѣстные припасы. Простые Тласкалаццы жаждали послѣднихъ двухъ болѣе, чѣмъ первыхъ, и такимъ образомъ облегчили дѣлежъ добычи, къ великому удовольствію своихъ христіанскихъ союзниковъ. Достойно замѣчанія, что среди этого всеобщаго своевольства, повелѣнія Кортеса были до того уважаемы, что ни женщинамъ, ни дѣтямъ не было сдѣлано никакого насилія, хотя послѣднія, точно такъ же, какъ и толпы мужчинъ, забирались въ плѣнъ Тласкаланцами, чтобы потомъ обратить ихъ въ рабство. Эти сцены насилія продолжались нѣсколько часовъ, покуда Кортесъ, движимый просьбами нѣкоторыхъ чолульскихъ вождей, уцѣлѣвшихъ отъ побоища, подкрѣпленными со стороны мехиканскихъ посланниковъ мольбами, согласился, безъ вниманія, какъ онъ говорилъ, къ послѣднимъ, къ представителямъ Монтезумы, ударить солдатамъ отбой и положить конецъ, сколько онъ могъ, дальнѣйшимъ оскорбленіямъ. Двое изъ кациковъ были также отпущены къ своимъ соотечественникамъ съ увѣреніями въ прощеніи и покровительствѣ всѣмъ, кто обратится къ послушанію.
   Эти мѣры возъимѣли свое дѣйствіе. Соединенными усиліями Кортеса и кациковъ смятеніе съ великимъ трудомъ было утишено. Нападавшіе, Испанцы и Индійцы, собрались подъ свои обоюдныя знамена, а Чолульцы, положившись на увѣренія своихъ вождей, постепенно возвратились въ дома.
   Первымъ дѣломъ Кортеса было склонить тласкаланскихъ вождей освободить своихъ плѣнныхъ. Таково было ихъ уваженіе къ испанскому повелителю, что они согласились на это, хотя и не безъ ропота, довольствуясь, какъ только могли, богатой добычей, захваченной у Чолульцевъ и состоявшей изъ разныхъ роскошей, уже давно неизвѣстныхъ въ Тласкдлѣ. Второю его заботою было очистить городъ отъ отвратительныхъ нечистотъ, особливо отъ мертвыхъ тѣлъ, которыя лежали грудами, тлѣли на улицахъ и на большомъ четвероугольникѣ. Полководецъ, въ своемъ письмѣ къ Карлу V, допускаетъ три тысячи убитыхъ; большая часть повѣствованій говоритъ, что было шесть тысячь, а нѣкоторые увеличиваютъ еще болѣе. Такъ-какъ старѣйшій и главный кацикъ былъ въ числѣ убитыхъ, то Кортесъ содѣйствовалъ Чолульцамъ въ постановленіи на его мѣсто преемника. Потомки главнаго чолульскаго кацика, согласно съ показаніемъ Бустаменте, живутъ нынѣ въ Пуэблѣ. Этими мирными мѣрами довѣріе было постепенно возстановлено. Обнадеженные обитатели окрестностей стали приходить толпами въ столицу, къ замѣщенію уменьшеннаго народонаселенія. Рынки были опять открыты и обычныя занятія благоустроенной, промышленной общины возобновились по прежнему. Только длинныя груды черныхъ, тлѣющихъ развалинъ обличали ураганъ, который такъ недавно пронесся по городу, и стѣны, окружавшія сцену избіенія на большомъ четверогугольникѣ, стоявшія болѣе пятидесяти лѣтъ послѣ событія, разсказывали печальную повѣсть о чолульскомъ побоищѣ.
   Это событіе оставило темное пятно на памяти завоевателей. И нынѣ мы не можемъ взглянуть, безъ содроганія, на участь прекрасной и цвѣтущей столицы, захваченной такимъ образомъ въ домашнемъ быту и преданной неистовствамъ грубыхъ и безпощадныхъ солдатъ. Но, чтобъ судить о дѣлѣ, какъ слѣдуетъ, мы должны перенестись въ тотъ вѣкъ, когда оно случилось. Затрудненіе, встрѣчающее насъ въ самомъ началѣ, состоитъ въ томъ, какое найдти оправданіе самому праву завоеванія? Но надлежитъ припомнить, что въ этотъ періодъ времени, и еще гораздо-позже, на религіозную невѣрность -- нужды нѣтъ, на чемъ бы ни основанную, на невѣжествѣ или на воспитаніи, наслѣдственную ли или пріобрѣтенную, еретическую или языческую -- смотрѣли, какъ на грѣхъ, который долженствовалъ быть наказанъ огнемъ и мечемъ въ этомъ мірѣ. Это ученіе было основаніемъ инквизиціи и тѣхъ иныхъ видовъ религіозныхъ гоненій, какими запятнаны лѣтописи, въ то или другое время. Землевладѣніе язычниковъ, гдѣ бы оно ни было найдено, почиталось безспорнымъ достояніемъ церкви; за неимѣніемъ законнаго владѣльца, его требовалъ и имъ овладѣвалъ святѣйшій престолъ, и, какъ уже собственность послѣдняго, оно передавалось главою церкви какому бы то ни было свѣтскому владѣтелю, Такъ, Александръ VI пожаловалъ огромную часть западнаго полушарія Испанцамъ, а восточнаго Португальцамъ.
   Съ жалуемымъ такимъ образомъ правомъ завоеванія, доставалась и обязанность, на которой оно, можно сказать, было основано -- выручать народы, сидящіе во тмѣ, изъ вѣчной гибели. Эта обязанность признавалась лучшими и храбрѣйшими, человѣкомъ рясы, вѣропроповѣдникомъ и воиномъ въ крестовомъ походѣ. Сколько бы она ни опошлялась мірскими побужденіями и не смѣшивалась съ свѣтскими видами честолюбія и корыстолюбія, она все-таки дѣйствовала на умъ христіанскаго завоевателя. Мы видѣли, до какой степени она преобладала надъ всѣми разсчетами личной выгоды въ груди Кортеса. И потому, уступка папы, основанная на указанномъ долгѣ обращенія, и усиливающая его собою, была принятымъ, а въ понятіи того вѣка и здравымъ основаніемъ праву завоеванія.
   Правда, это право не могло быть истолковано въ такомъ смыслѣ, будто бы оно давало власть на какое-либо ненужное дѣйствіе насилія къ туземцамъ. Настоящій походъ, до того періода его исторіи, до котораго мы теперь достигло, вѣроятно, былъ менѣе запятнанъ такими дѣйствіями, чѣмъ почти всякое подобное предпріятіе испанскихъ открывателей въ новомъ свѣтѣ. Въ-продолженіе всего похода, Кортесъ запрещалъ всякія безпричинныя обиды жителямъ, всякія оскорбленія личности или собственности, и наказывалъ виновниковъ съ примѣрною строгостью. Онъ былъ вѣренъ своимъ друзьямъ и, можетъ-быть, за единственнымъ исключеніемъ, не безпощаденъ къ врагамъ. По политикѣ ли или по принципу онъ такъ дѣйствовалъ, во всякомъ случаѣ это должно быть отнесено къ его чести; хотя, подобно всѣмъ проницательнымъ умамъ, онъ могъ чувствовать, что принципы и политика идутъ рядомъ.
   Онъ вступилъ въ Чолулу, какъ другъ, по приглашенію индійскаго императора, который имѣлъ дѣйствительное, если не признаваемое, вліяніе падь государствомъ. Онъ былъ принятъ какъ другъ, со всѣми знаками благоволенія; но потомъ, безъ всякаго оскорбленія ни съ его стороны, ни со стороны его спутниковъ, онъ открылъ, что имъ предстоятъ быть жертвой злоумышленнаго заговора,-- что они стоятъ надъ подкопомъ, который можетъ быть взорванъ всякую минуту, и погребсти ихъ всѣхъ въ своихъ развалинахъ. Его спасеніе, какъ онъ вѣрно усматривалъ, не оставляло на выборъ ничего, кромѣ предупрежденія удара своихъ враговъ. За всѣмъ тѣмъ, кто станетъ сомнѣваться, что наказаніе, такимъ-образомъ наложенное, было чрезмѣрно,-- что та же самая цѣль могла быть достигнута направленіемъ удара на виновныхъ старшинъ, а не на чернь, которая только повиновалась повелѣніямъ своихъ начальниковъ. Но гдѣ видано, чтобъ страхъ, былъ разборчивъ въ своихъ отправленіяхъ? или чтобъ страсти свирѣпыхъ солдатъ, воспламененныя сознанными обидами, могли быть соразмѣряемы въ минуту взрыва?
   Мы будемъ, можетъ-статься, безпристрастнѣе въ своемъ приговорѣ къ поведенію завоевателей, если сравнимъ его съ поведеніемъ нашихъ собственныхъ современниковъ, въ сколько-нибудь подобныхъ обстоятельствахъ. Жестокости въ Чолулѣ были не такъ гнусны, какъ кровопролитія, совершенныя надъ потомками этихъ самыхъ Испанцевъ, въ послѣднюю войну на полуостровѣ, самыми образованными народами нашего времени: Британцами, на-примѣръ, въ Бадахосѣ, -- Французами -- въ Тарагони, и въ сотнѣ другихъ мѣстъ. Безотчетная рѣзня, истребленіе собственности и, пуще всего, тѣ оскорбленія хуже смерти, отъ которыхъ женская часть населенія была защищена въ Чолуль, представляютъ роспись неистовствъ, столько же черныхъ, какъ и тѣ, какія взводятся на Испанцевъ, съ однимъ исключеніемъ, что новѣйшимъ жестокостямъ, можно сказать, нѣтъ никакого оправданія, кромѣ храбраго и патріотическаго сопротивленія туземцевъ. Разсматривая эти событія, которыя, по своей обычности, производятъ небольшое впечатлѣніе на наши чувства, мы должны сдѣлаться снисходительнѣе въ своихъ сужденіяхъ о прошедшемъ, такъ-какъ эти событія показываютъ, что человѣкъ, въ состояніи раздраженія, дикій ли онъ или образованной,-- значительно одинъ и тотъ же во всѣ вѣки. Онъ можетъ научить насъ, это одинъ изъ самыхъ лучшихъ уроковъ исторіи, -- что таковы неизбѣжныя бѣдствія войны даже и у самыхъ образованныхъ народовъ. Крайняя заботливость въ избѣжаніи этихъ золъ есть въ итогѣ сильнѣйшая очевидность, -- сильнѣе той, какую представляютъ успѣхи наукъ и искусствъ,-- нашему хваленому прогрессу въ гражданственности.
   Мое намѣреніе далеко не защита жестокихъ поступковъ старинныхъ завоевателей. Пусть эти поступки тяготѣютъ надъ ихъ главами. То была желѣзная порода, которая рисковала въ своемъ дѣлѣ и жизнью и состояніемъ, и такъ-какъ завоеватели мало заботились на-счетъ своихъ собственныхъ опасностей и страданій, имъ не изъ чего было расточать сочувствіе къ своимъ несчастнымъ врагамъ. Но, чтобъ судить ихъ, какъ слѣдуетъ, мы не должны ихъ судить подъ вліяніемъ нащего собственнаго вѣка. Мы должны перенестись сами въ ихъ вѣка, и стать на ту точку зрѣнія, какую представляла гражданственность ихъ времени. Только такимъ-образомъ мы можемъ достигнуть до безпристрастной критики въ обозрѣніи минувшихъ поколѣній. Мы должны распространить на нихъ ту же самую справедливость, какой мы будемъ имѣть случай требовать отъ потомства, когда оно, при свѣтѣ высшей гражданственности, будетъ разсматривать темныя или двусмысленныя мѣста въ нашей собственной исторіи, которыя едва-ли останавливаютъ на себѣ взоръ современниковъ.
   Но какъ бы ни разбирали этотъ поступокъ въ видахъ нравственныхъ, это неоспоримо было дѣйствіе политики. Народы Анагуака взирали съ удивленіемъ, смѣшаннымъ съ благоговѣніемъ, на небольшой отрядъ христіанскихъ воиновъ, неуклонно подающійся впередъ по плоской возвышенности, на встрѣчу всѣмъ препонамъ, опрокидывая армію за арміей, съ такою же, по-видимому, легкостью, какъ добрый корабль разбрасываетъ своимъ носомъ сердитыя волны, или, лучше, какъ лава, которая, катясь изъ своего волкана, бѣжитъ все впередъ, неостанавливаясь ни отъ какихъ препонъ, ни отъ скалъ, ни отъ деревьевъ, ни отъ зданіи, унося ихъ съ собою или низвергая и истребляя ихъ въ своемъ огненномъ пути. Храбрость Испанцевъ -- этихъ "бѣлыхъ боровъ", какъ ихъ часто называла -- производила то, что ихъ считали непобѣдимыми. Но не прежде, какъ по прибытіи ихъ въ Чолулу, туземцы узнали, какъ ужасно было ихъ мщеніе, -- и стали трепетать!
   Никто такъ не трепеталъ, какъ ацтекскій императоръ на своемъ престолѣ среди горъ. Онъ читалъ въ этихъ событіяхъ темные признаки, чертимые перстомъ рока. Онъ чувствовалъ, что его имперія исчезаетъ, какъ утренній туманъ. Онъ очень могъ это чувствовать. Нѣкоторые изъ самыхъ важныхъ городовъ въ сосѣдствѣ Чолулы, устрашенные судьбою этой столицы, отправляли уже своихъ посланниковъ въ кастильскій станъ, предлагая свою покорность и умилостивляя иностранцевъ богатыми дарами, золотомъ и рабами. Монтезума, всполошенный этими знаками отпаденія; опять прибѣгъ къ совѣту своихъ немощныхъ божествъ; но хотя алтари и курились свѣжими гекатомбами человѣческихъ жертвъ, онъ не получилъ въ отвѣтъ ничего отраднаго. Поэтому, онъ рѣшился отправить къ Испанцамъ другое посольство, отрекаясь отъ всякаго участія въ чолульскомъ заговорѣ.
   Между-тѣмъ, Кортесъ проводилъ время въ этой столицѣ. Онъ полагалъ, что впечатлѣніе, произведенное минувшими сценами и настоящимъ возстановленіемъ спокойствія, доставляло самый чудесный, удобный случай къ благому дѣлу обращенія. Въ-слѣдствіе этого онъ понуждалъ гражданъ принять крестъ и оставить ложныхъ хранителей, которые ихъ покинули въ крайности. Но преданія вѣковъ покоились на святомъ городѣ, распространяя вокругъ сіяніе славы его, какъ вокругъ "святилища боговъ" религіозной столицы Анагуака. Надѣяться на обращеніе значило ожидать слишкомъ-многаго, ожидать, чтобъ народъ добровольно отказался отъ своего преимущества и низшелъ на уровень обыкновенной общины. Однакожь, Кортесъ не пересталъ бы настаивать на своемъ, хотя это было и не по вкусу жителямъ, еслибъ не возобновленное посредничество мудраго Ольмедо, который убѣдилъ его отложить дѣло до покоренія всей страны.
   Однакожь, испанскій полководецъ имѣлъ удовольствіе растворить клѣтки, въ которыхъ содержались жертвы для закланія и выпустить трепещущихъ узниковъ на свободу и жизнь. Онъ также наложилъ руку на большой теокалли, и посвятилъ ту часть зданія, которая была каменной и избѣгла бѣшенства пламени, цѣлямъ христіанской церкви и распятіе изъ камня и извести, гигантскихъ размѣровъ, простирая свои руки надъ городомъ, провозглашало, что народонаселеніе, находившееся внизу, состояло подъ покровительствомъ креста. На этомъ самомъ мѣстѣ нынѣ стоитъ храмъ, осѣняемый темными кипарисами невѣдомой древности, и посвященный Богородицѣ de los Remedies. Надъ нимъ господствуетъ образъ Пресвятой Дѣвы, какъ говорятъ, оставленный самимъ завоевателемъ, и индійскій духовникъ, потомокъ древнихъ Чолульцевъ, совершаетъ мирную службу римско-католическаго исповѣданія на томъ мѣстѣ, гдѣ его предки торжествовали кровожадные обряды мистическаго Кветцалькоатля.
   Пока происходили эти событія, прибыли изъ Мехики посланники. Они, какъ водится, были обременены богатыми дарами, состоявшими изъ посуды, золотыхъ украшеній и между-прочимъ, изъ искусственныхъ птицъ, сдѣланныхъ въ подражаніе индійскимъ пѣтухамъ, съ перьями изъ того же драгоцѣннаго металла. Къ этому присовокуплялось полторы тысячи хлопчато-бумажныхъ одеждъ деликатной работы. Императоръ даже выражалъ свое сожалѣніе о чолульской катастрофѣ, оправдывался отъ всякаго участія въ заговорѣ, который, онъ говорилъ, нанесъ заслуженное возмездіе на головы своихъ виновниковъ, и объяснялъ существованіе въ сосѣдствѣ ацтекской силы необходимостью подавленія тамъ нѣкоторыхъ безпорядковъ.
   Нельзя смотрѣть на это малодушное поведеніе Монтезумы безъ смѣшанныхъ чувствъ жалости и презрѣнія. Не легко согласить его мнимую невинность въ заговорѣ со многими сопряженными съ нимъ обстоятельствами. Но, какъ всегда, такъ и тутъ, надо припомнить, что его исторія можетъ быть собрана только изъ испанскихъ писателей и такихъ туземцевъ, которые процвѣтали послѣ завоеванія, когда страна сдѣлалась испанской колоніей. Ни одно ацтекское повѣствованіе первобытныхъ временъ не пережило въ формѣ, способной къ истолкованію. Суровая участь этого злополучнаго монарха виною тому, что онъ долженъ быть обязанъ чертами своего портрета кисти своихъ враговъ.
   Болѣе двухъ недѣль протекло съ-тѣхъ-поръ, какъ Испанцы вступили въ Чолулу; теперь Кортесъ рѣшился, не теряя времени, продолжать снова свой походъ къ столицѣ. Его суровая вымостка до такой степени запугала Чолульцевъ, что онъ чувствовалъ себя уже внѣ опасности, оставляя за собою дѣятельнаго врага, который могъ ему быть вреденъ въ случаѣ отступленія. Онъ имѣлъ удовольствіе, до своего ухода, исцѣлить, по-крайней-мѣрѣ, по наружнымъ признакамъ -- вражду, которая такъ долго существовала между святымъ городомъ и Тласкалой, и которая въ-теченіе переворота, измѣнившаго такъ скоро, судьбы страны, никогда уже не растравлялась.
   Тутъ онъ получилъ, съ нѣкоторымъ безпокойствомъ, просьбу отъ своихъ семпоалланскихъ союзниковъ о дозволеніи имъ удалиться изъ похода и возвратиться въ свои дома. Они слишкомъ-рѣзко навлекли на себя ожесточеніе ацтекскаго императора своими оскорбленіями его сборщикамъ и своимъ содѣйствіемъ Испанцамъ, и потому боялись идти въ его столицу. Напрасно Кортесъ старался ихъ разувѣрить обѣщаніями своего покровительства. Ихъ обычная недовѣрчивость и страхъ "великаго Монтезумы" были непреодолимы. Полководецъ узналъ объ ихъ рѣшимости съ сожалѣніемъ, потому-что они были безпредѣльно полезны дѣлу своею прочною вѣрностью и мужествомъ. Все это было причиной, что ему труднѣе было сопротивляться ихъ разсудительному требованію. И потому, щедро вознаградивъ ихъ за службу богатымъ гардеробомъ и сокровищами императора, онъ отпустилъ своихъ вѣрныхъ союзниковъ, прежде своего собственнаго выступленія изъ Чолулы. Онъ воспользовался ихъ возвращеніемъ домой, и отправилъ письма къ Хуану де-Эскаланте, своему помощнику въ Вера-Крусѣ, увѣдомляя его объ успѣшномъ ходѣ экспедиціи. Онъ повелѣвалъ этому Офицеру усилить укрѣпленія мѣста такъ, чтобъ какъ-можно-лучше выдержать какое бы то ни было враждебное вмѣшательство Кубы, событіе, въ-отношеніи къ которому Кортесъ былъ всегда на сторожъ,-- и подавить возстаніе туземцевъ. Онъ особенно поручалъ его покровительству Тотонаковъ, какъ союзниковъ, которые за вѣрность къ Испанцамъ были подвергнуты но малому мщенію Ацтековъ.
   

VIII.
Продолженіе по хода.-- Всходъ на Большой Волканъ.-- Мехиканская долина.-- Впечатл
ѣніе, произведенное ею на Испанцевъ.-- Поведеніе Монтезумы.-- Спускъ Испанцевъ въ долину.

   Въ Чолулѣ все было вновь приведено въ порядокъ, и потому союзное войско Испанцевъ и Тласкаланцевъ выступило въ бодромъ духъ изъ города и снова пустилось въ походъ на Мехику. Путь лежалъ чрезъ прекрасныя саванны и роскошныя плантаціи, которыя простирались на цѣлыя лиги во всѣ стороны. На походѣ войско встрѣчали по временамъ посольства изъ сосѣдственныхъ городовъ, нетерпѣливо желавшихъ снискать покровительство бѣлыхъ людей и умилостивить ихъ дарами, особливо золотомъ, къ которому ихъ аппетитъ вообще былъ извѣстенъ по всей странѣ.
   Нѣкоторые изъ этихъ городовъ были союзниками Тласкаланцевъ и всѣ обнаруживали большое неудовольствіе на притѣснительное правленіе Монтезумы. Туземцы предостерегали Испанцевъ не вдаваться въ его власть, не вступать въ его столицу, и указывали какъ на очевидно-враждебное расположеніе на то, что онъ велѣлъ запереть туда прямую дорогу, на тотъ конецъ, чтобъ иностранцы были вынуждены избрать другую, которая по своимъ узкимъ проходамъ и крѣпкимъ мѣстностямъ дастъ ему способы захватить ихъ въ весьма-невыгодномъ положеніи.
   Извѣщеніе не было брошено Кортесомъ даромъ; онъ прилежно наблюдалъ за движеніями, мехиканскихъ посланниковъ и удвоилъ свои собственныя предосторожности относительно нечаяннаго нападенія. Веселый и дѣятельный, онъ былъ всегда тамъ, гдѣ его присутствіе было необходимо, то въ авангардѣ, то въ аррьергардѣ, ободряя слабыхъ, подстрекая вялыхъ, и стараясь возжигать въ груди другихъ тотъ же самый духъ мужества, какой пылалъ въ немъ самомъ. Ночью онъ никогда не забывалъ рундовъ, для надзора, чтобъ каждый былъ на своемъ мѣстѣ. Въ одномъ случаѣ, его бдительность чуть-чуть не сдѣлалась для него роковою. Онъ подошелъ такъ близко къ одному часовому, что тотъ, не въ состояніи будучи различить въ темнотѣ его особу, поднялъ на него самострѣлъ; но по счастію, восклицаніе полководца, сказавшаго ночной отзывъ, остановило движеніе, которое въ противномъ случаѣ привело бы походъ къ окончанію и отсрочило еще на нѣкоторое время судьбу имперіи Монтезумы.
   Войско дошло, наконецъ, до мѣста, упоминаемаго дружелюбными Индійцами, гдѣ дорога расходилась на двое; и точно, одна ея вѣтвь, какъ они предсказывали, была завалена огромными срубленными деревьями и большими камнями, которые были накиданы поперегъ. Кортесъ спросилъ у мехиканскихъ пословъ, что это значитъ. Они сказали, что это было сдѣлано по повелѣнію императора, въ предупрежденіе того, чтобъ Испанцы не взяли пути, который, на нѣкоторомъ разстояніи, почти непроходимъ для конницы. Однакожь, они признались, что это была самая прямая дорога, и Кортесъ, объявивъ, что этого было довольно, чтобъ рѣшить его въ ея пользу, такъ какъ Испанцы ставятъ ни во что всѣ препоны, приказалъ расчистить завалъ. Нѣкоторыя деревья, какъ намъ разсказываетъ Берналь Діасъ, можно было видѣть спустя много лѣтъ по сторонамъ дороги. Этотъ случай оставилъ въ умѣ полководца немного сомнѣнія на-счетъ замышляемой измѣны Мехиканцевъ. Но онъ былъ слишкомъ-хорошій политикъ и не обнаружилъ своихъ подозрѣній.
   Испанцы оставляли тутъ луговую страну, такъ-какъ дорога вилась вверхъ по сьеррѣ, которая раздѣляетъ двѣ великія плоскія возвышенности -- мехиканскую и пуэблскую. Воздухъ, пока они поднимались, становился острѣе и пронзительнѣе, и вѣтры, обдувавшіе оледѣнѣлые бока горъ, заставляли солдатъ дрожать подъ толстыми бумажными бронями и приводили въ окоченѣніе и людей и лошадей.
   Они проходили между двухъ горъ, высочайшихъ на сѣверо-американскомъ материкѣ, Попокатепетля, "Курящійся Холмъ", и Ицтаксигуатля или "Бѣлая женщина", имя, внушенное, безъ-сомнѣнія, блестящей снѣжной одеждой, простертой по ея широкой и изломанной поверхности. Ребяческое суевѣріе Индійцевъ взирало на эти знаменитыя горы, какъ на боговъ, и на Ицтаксигуатль, какъ на жену своего грознѣйшаго сосѣда. Преданіе описывало сѣверный волканъ, какъ жилище отшедшихъ душъ злыхъ правителей, которыхъ огненныя муки въ темничныхъ обителяхъ производятъ тѣ страшныя завыванія и содроганія, какія бываютъ во времена изверженія. Это была классическая баснь древности. Эти суевѣрныя легенды облекла гору мистическимъ ужасомъ, который заставлялъ туземцевъ трепетать при покушеніи взойдти на нее, что, въ-самомъ-дѣлѣ, было, по естественнымъ причинамъ, дѣломъ невѣроятной трудности.
   Большой Волканъ, какъ былъ названъ Попокатепетль, поднимается до огромной высоты 17,852 футовъ надъ уровнемъ моря; болѣе 2,000 футовъ выше "монарха-горъ" (Монблана), высочайшаго возвышенія въ Европѣ. Въ-теченіе нынѣшняго столѣтія онъ рѣдко представлялъ признаки своего волканическаго происхожденія, и "Курящійся-Холмъ" почти потерялъ свое притязаніе на это названіе. Но во время завоеванія онъ часто бывалъ въ дѣйствіи, и свирѣпствовалъ съ необыкновенною яростью, когда Испанцы находились въ Тласкалѣ) зловѣщее предзнаменованіе, какъ полагали, для туземцевъ Анагуака. Его вершина, округленная осадками послѣдовательныхъ изверженій въ правильный конусъ, имѣла обычный видъ волканическихъ горъ, когда тому не препятствовали провалы внутрь кратера. Возносясь къ небесамъ, съ своимъ серебрянымъ покровомъ изъ вѣчно-нетающаго снѣга, онъ былъ виденъ во всѣ стороны на широкихъ равнинахъ Мехики и Пуеблы, какъ первый предметъ, который утреннее солнце привѣтствовало своимъ восходомъ, какъ послѣдній, на которомъ видѣли его вечерніе лучи, разливающіе сіяніе славы надъ его головою; конусъ представлялъ разительную противоположность съ разоренною пустынею песка и лавы тотчасъ же подъ нимъ, и съ густою бахрамою погребальныхъ сосенъ, хоронившихъ его основаніе.
   Мистическіе ужасы, висѣвшіе надъ этимъ мѣстомъ, и дикая любовь къ приключеніямъ были причиною, что нѣкоторые изъ Испанцевъ пожелали попытаться взойдти на гору его; по объявленію туземцевъ, ни одинъ человѣкъ не могъ совершить этого, если хотѣлъ остаться въ живыхъ. Кортесъ ободрялъ ихъ на предпріятіе, желая показать Индійцамъ, что нѣтъ подвига, который бы былъ выше безстрашной смѣлости его послѣдователей. Въ-слѣдствіе этого, одинъ изъ его капитановъ, Діэго Ордасъ, съ девятью Испанцами и многими Тласкаланцами, ободренными ихъ примѣромъ, предпринялъ восхожденіе. Оно было сопряжено съ большею трудностью, чѣмъ предполагалось.
   Нижняя часть была одѣта частымъ лѣсомъ, поросшимъ столь густо, что въ нѣкоторыхъ мѣстахъ едва можно было сквозь него проникнуть. Однакожь, по мѣрѣ того, какъ они подавались вйередъ, онъ росъ рѣже, умаляясь постепенно въ разбросанную, недорослую растительность, пока, наконецъ, на высотѣ нѣсколько болѣе тринадцати тысячь футовъ, не исчезалъ совершенно. Индійцы, которые до-сихъ-поръ не отставали, устрашенные странными подземными звуками волкана, бывшаго въ это самое время въ разгарѣ, оставили ихъ тутъ. Путь выходилъ на черную поверхность стекловиднаго волканическаго песка и лавы, которой обломки, остановившіеся, въ ея кипучемъ ходѣ, въ тысячѣ фантастическихъ видовъ, противополагали постоянныя затрудненія ихъ движенію впередъ. Среди этихъ препонъ, поднимался огромный утесъ Pico del Fraile, замѣчательный предметъ снизу, въ отвѣсную высоту на полтораста футовъ; онъ принуждалъ ихъ сдѣлать обширный обходъ. Вскорѣ они дошли до предѣловъ вѣчнаго снѣга, гдѣ имъ представились новыя трудности, такъ-какъ вѣроломный ледъ не давалъ твердой опоры ногѣ, а неосторожный шагъ могъ низвергнуть ихъ въ ледяныя пропасти, которыя зіяли вокругъ. Къ увеличенію ихъ бѣдствія, дыханіе въ этихъ воздушныхъ областяхъ становилось до того затруднительно, что каждое усиліе сопровождалось острыми болями въ головѣ и во всемъ тѣлѣ. Они все еще шли впередъ, пока, подошедъ ближе къ кратеру, не встрѣтили непреодолимой преграды:-- его пылающая утроба стала изрыгать такія громады дыма, искръ и пепла, стремя ихъ внизъ по бокамъ горы, что чуть не задушила и не ослѣпила ихъ. Снести этого не могли уже ихъ смѣлые составы, и они, хотя неохотно, принуждены были оставить покушеніе взойдти на конусъ. Они принесли съ собой оттуда нѣсколько огромныхъ льдинъ -- любопытное зрѣлище въ тропическихъ странахъ, -- какъ трофей своего подвига, который поразилъ умы туземцевъ чудомъ, доказавъ, что Испанцамъ самыя грозныя и таинственныя опасности были только препровожденіемъ времени. Предпріятіе въ высочайшей степени характеризуетъ смѣлый духъ гидальга тѣхъ дней, рыцаря, который, будучи недоволенъ опасностями, какія предстояли ему на пути, казалось, бѣгалъ за ними изъ чисто донкихотовской любви къ приключеніямъ. Донесеніе объ этомъ дѣлѣ было представлено императору Карлу Пятому, и фамиліи Ордаса было дозволено ознаменовать этотъ подвигъ помѣщеніемъ въ свой гербъ огнедышащей горы.
   Полководецъ не удовольствовался результатомъ этой попытки. Спустя два года, онъ отправилъ на гору другую партію, подъ начальствомъ Франсиско Монтаньйо, всадника испытанной рѣшимости. Цѣль этого восхожденія состояла въ томъ, чтобъ добыть Сѣры для составленія пороха для арміи. Гора въ это время была спокойна, и экспедиція была совершена съ возможнымъ успѣхомъ. Испанцы, въ числѣ пяти человѣкъ, взобрались за самый край кратера, который представлялъ въ своемъ жерлѣ неправильный эллипсъ, болѣе лиги въ окружности. Его глубина могла быть отъ восьмисотъ до тысячи футовъ. На днѣ угрюмо мерцало темное пламя, испуская сѣрные пары, которые, охлаждаясь по мѣрь подъема, осаждались по бокамъ впадины. Партія бросила жребій, кому спуститься въ корзинѣ въ эту отвратительную бездну. Жребій палъ на самого Монтаньйо и онъ былъ опущенъ своими товарищами до глубины четырехъ-сотъ футовъ! Это было повторено нѣсколько разъ, пока отважный гидальго не набралъ достаточнаго количества сѣры для потребностей арміи. Это смѣлое предпріятіе возбудило въ свое время всеобщее удивленіе. Кортесъ заключаетъ свое донесеніе объ этомъ къ императору справедливымъ сужденіемъ, что, сообразивъ все, не столько предстояло бы неудобствъ привезти себѣ порохъ изъ Испаніи.
   Но пора намъ возвратиться отъ своего отступленія, которое, можетъ-статься, извинятъ, какъ фактъ, объясняющій замѣчательнымъ образомъ тотъ химерическій духъ предпріимчивости, который пылалъ въ груди испанскаго всадника въ шестнадцатомъ столѣтіи; онъ не уступалъ рыцарству, живущему въ романсахъ этой страны.
   Войско продолжало свой путь чрезъ извилистыя ущелья сьерры. Дорога была почти та же самая, которою въ настоящее время ѣздятъ гонцы изъ столицы въ Пуэблу, на Мекамску. Это былъ; не тотъ путь, котораго обыкновенно держатся путешественники изъ Вера-Круса, слѣдующіе болѣе окольнымъ путемъ вокругъ сѣверной подошвы Ицтаксигуатля, не столь утомительнымъ въ сравненіи съ первымъ, хотя и уступающимъ ему въ живописности мѣстоположеній и романтическихъ видовъ. Холодные вѣтры, которые тутъ дули по сторонамъ горъ, принесли съ собой бурю со стрѣльчатой изморозью и снѣгомъ, отъ котораго христіане терпѣли еще больше, чѣмъ Тласкаланцы, воспитанные съ дѣтства среди дикихъ пустынь собственныхъ родныхъ горъ. Уже наступила ночь, и ихъ страданія могли бы сдѣлаться несносными; но по счастію они нашли убѣжище въ удобныхъ каменныхъ зданіяхъ, которыя мехиканское правительство разставило на опредѣленныхъ промежуткахъ по дорогамъ для удобства путешественниковъ и своихъ собствевныхъ гопцевъ. Ово и не грезило, что предуготовило защиту для своихъ враговъ.
   Войска, освѣженныя ночнымъ отдыхомъ, успѣли рано утромъ на слѣдующій день достигнуть гребня сьерры Агуалко, который простирается, какъ завѣса, между двумя большими горами, съ сѣвера на югъ. Тутъ ихъ походъ сталъ уже сравнительно легче, и они шли впередъ скорымъ шагомъ, такъ-какъ уже чувствовали, что ступаютъ по землѣ Монтезумы.
   Они прошли недалеко впередъ, и, огибая одинъ уголъ сьерры, внезапно наткнулись на видъ, который болѣе чѣмъ вознаградилъ муки предшествовавшаго дня. То былъ видъ Мехиканской-Долины или Теночтитлана, какъ обыкновеннѣе называли ее туземцы. Она простиралась предъ ними, съ своимъ живописными видами воды, лѣса и обработанныхъ равнинъ, съ своими блестящими городами и тѣнистыми холмами, какъ веселая и пышная панорама. Въ чрезвычайно разрѣженной атмосферѣ этихъ верхнихъ странъ, даже и отдаленные предметы получаютъ яркость колорита и различимость очертаній, что, кажется, уничтожаетъ разстояніе. Разстилаясь далеко впередъ подъ ногами, виднѣлись благородные дубовые, смоковничные и кедровые лѣса, а за ними -- желтыя поля маиса и высокаго магуэя, перемѣшанныя съ огородами и цвѣтущими садами; цвѣты, по большому на нихъ запросу для религіозныхъ празднествъ, изобиловали въ этой многолюдной долинѣ, даже еще болѣе, чѣмъ въ другихъ частяхъ Анагуака. Посреди этого великаго водоема, были видны озера, занимавшія тогда гораздо огромнѣйшую часть поверхности, чѣмъ теперь; ихъ берега были густо населены городами и деревнями, и въ самой срединѣ -- какъ-бы индійская императрица въ своемъ жемчужномъ вѣнцѣ -- покоился на лонѣ водъ прекрасный городъ Мехика, съ своими бѣлыми башнями и пирамидными храмами,-- далеко-славная "Венеція Ацтековъ". Выше всего воздымался царственный холмъ Чапольтепекъ, мѣстопребываніе мехиканскихъ монарховъ, увѣнчанный тою самою рощею гигантскихъ кипарисовъ, которая нынѣ бросаетъ свои широкія тѣни по землѣ. Въ отдаленіи, за голубыми водами озера, и почти закрытое промежуточными листьями, виднѣлось блестящее пятнышко, это была -- соперничествующая столица Тецкуко,-- и еще далѣе темный поясъ порфира, обнимающій вокругъ долину, подобно богатой оправѣ, которую природа предназначила прекраснѣйшей изъ своихъ драгоцѣнностей.
   Таковъ былъ дивный видъ, открывшійся взорамъ завоевателей. И даже нынѣ, когда надъ этой сценой совершилась столь грустная перемѣна, когда величественные лѣса срублены и почва, не защищаемая отъ знойныхъ лучей тропическаго солнца, во многихъ мѣстахъ уже предана безплодію; когда воды удалились, оставивъ по себѣ широкіе и страшилищные края, выложенные бѣлѣющею солью, потому-что города и деревни на ихъ берегахъ распались въ развалины; даже и нынѣ, когда запустѣніе гнѣздится надъ ландшафтомъ, красоты, какими обозначила его природа, такъ неизгладимы, что ни одинъ, даже самый холодный путешественникъ, не можетъ глядѣть на нихъ съ иными чувствами, кромѣ удивленія и восхищенія.
   Каковы же, если такъ, были ощущенія Испанцевъ, когда, послѣ всѣхъ трудовъ, подъятыхъ ими за проложеніе себѣ пути въ верхніе предѣлы атмосферы, облачная скинія раздѣлилась предъ ихъ глазами, и они увидѣли эти дивныя сцены во всемъ первоначальномъ великолѣпіи и красотѣ! Это было зрѣлище необозримое, и странники, въ горячемъ порывѣ своихъ чувствъ, воскликнули: "Вотъ обѣтованная земля!"
   Но за этимъ чувствомъ удивленія вскорѣ послѣдовали другія, совсѣмъ инаго свойства, потому-что они видѣли во всемъ этомъ ясные признаки гражданственности и власти, далеко превосходящей все, что они доселѣ встрѣчали. Тѣ, которые были поробче, обезкураженные перспективой, устрашились неровнаго спора и требовали, какъ уже дѣлывали въ нѣкоторыхъ случаяхъ и прежде, чтобъ ихъ вели назадъ въ Вера-Крусъ. Но не таково было дѣйствіе, произведенное на пылкій духъ полководца. Его любостяжаніе разгоралось при видѣ ослѣпительной добычи, развернутой у ногъ; и если онъ чувствовалъ въ душѣ естественное безпокойство предъ страшнымъ перевѣсомъ враждебныхъ силъ, его самоувѣренность возобновлялась, когда онъ вглядывался въ ряды своихъ ветерановъ, которыхъ лица, измятыя непогодами и избитое вооруженіе говорили о выигранныхъ битвахъ и сломленныхъ препятствіяхъ; когда онъ вглядывался въ смѣлыхъ варваровъ, которые съ алчностью, возбужденною видомъ страны своихъ враговъ, казались на горахъ орлами, готовыми ринуться на свою добычу. Доводами, упросами и угрозами онъ старался возстановить колеблющуюся бодрость солдатъ, убѣждая ихъ не помышлять объ отступленіи теперь, когда они уже достигли цѣли, которой такъ домогались, и когда золотыя ворота были уже отворены для ихъ пріема. Въ этихъ усиліяхъ, ему весьма помогали храбрые рыцари, которымъ честь была такъ же дорога, какъ и состояніе; наконецъ, самые вялые духомъ увлеклись въ нѣкоторой степени энтузіазмомъ своихъ предводителей, я полководецъ имѣлъ удовольствіе видѣть, какъ его колеблющіяся колонны опять тронулись своимъ обычнымъ скорымъ шагомъ въ походъ внизъ по склонамъ сьерры.
   Съ каждымъ шагомъ ихъ движенія впередъ, лѣса становились рѣже, клочки обработанной земли чаще, и въ зеленыхъ и уютныхъ уголкахъ виднѣлись деревеньки, которыхъ жители, выходя на встрѣчу, оказывали войскамъ благосклонный пріемъ. Повсюду они слышали жалобы на Монтезуму, особливо на безчувственность, съ какою онъ уволилъ у поселянъ молодыхъ людей въ рекруты для своихъ армій, а дѣвушекъ въ свой гаремъ. Эти признаки неудовольствія, принятые Кортесомъ къ свѣдѣнію, доставили ему не малую пріятность. Онъ видѣлъ, что "горный", какъ его называли, "престолъ" Монтезумы стоялъ, въ-самомъ-дѣлѣ, надъ волканомъ, въ которомъ дѣятельно работали внутри стихіи; онъ, казалось, всякій частъ могъ сдѣлаться свидѣтелемъ взрыва. Онъ ободрялъ нерасположенныхъ туземцевъ положиться на его покровительство, такъ-какъ онъ пришелъ для расправы за сдѣланныя имъ несправедливости. Сверхъ-того, онъ воспользовался случаемъ благопріятнаго расположенія ихъ къ себѣ и забросилъ въ нихъ столько лучей духовнаго просвѣщенія, сколько могло дозволить время и поученіе отца Ольмедо.
   Онъ подвигался впередъ легкими переходами, нѣсколько задерживаемый толпою любопытныхъ жителей, Собиравшихся по большимъ дорогамъ, чтобъ посмотрѣть на иностранцевъ. Онъ останавливался на каждомъ замѣчательномъ или важномъ мѣстѣ, и на пути былъ встрѣченъ еще посольствомъ изъ столицы. Оно состояло изъ многихъ ацтекскихъ вельможъ, обремененныхъ, какъ водится, богатыми дарами золота и одеждъ, подбитыхъ мѣхами и перьями. Посланіе императора заключалось въ тѣхъ же самыхъ умилостивительныхъ выраженіяхъ, какъ и прежде. Онъ снизошелъ даже до того, что подкупалъ Испанцевъ къ возвращенію, суля, въ такомъ случаѣ, четыре ноши золота полководцу и по ношѣ на каждаго капитана,-- ноша мехиканскаго шамана составляла около пятидесяти фунтовъ, или восьмисотъ унцій,-- съ ежегодною данью ихъ государю, на
   Но человѣка, котораго не могъ устрашить враждебный строй армій, нельзя было отвратить отъ намѣренія женскими просьбами. Онъ принялъ посольство съ своей обычной вѣжливостью, объявляя, какъ и прежде, что онъ не въ состояніи будетъ дать отвѣтъ своему собственному государю, если теперь воротится, не посѣтивъ императора въ столицѣ. Гораздо-легче будетъ устроить дѣла ври личномъ свиданіи, чѣмъ посредствомъ дальнихъ переговоровъ. Испанцы пришли въ мирномъ расположеніи духа. Монтезума найдетъ ихъ такими; но если ихъ присутствіе станетъ для него отяготительно, имъ будетъ легко его избавить отъ этого.
   Между-тѣмъ, ацтекскій монархъ былъ добычей самыхъ черныхъ опасеній. Предполагалось, что упомянутое выше посольство встрѣтитъ Испанцевъ прежде, нежели они переберутся черезъ горы. Когда онъ узналъ, что это совершено и что страшные чужеземцы уже переходятъ долину, самый порогъ его столицы, въ его груди угасла послѣдняя искра надежды. Подобно человѣку, который внезапно очутился на самомъ краю какой-нибудь темной и зіяющей пропасти, онъ былъ до того проведенъ въ замѣшательство, что не въ силахъ былъ собраться съ мыслями, или даже понять свое положеніе. Онъ былъ жертвой безусловнаго рока, противъ котораго не помогаетъ никакая предусмотрительность или предосторожность. Эти странныя существа, которыя такимъ образомъ наводнили его берега, вдругъ упали съ какой нибудь дальней планеты: такъ они были отличны отъ всего, что онъ когда-либо видывалъ, и по наружности, и по нравамъ; такъ превосходили -- хоть ихъ всего была горсть числомъ -- союзные народы Анагуака въ силѣ и наукѣ, и во всѣхъ грозныхъ принадлежностяхъ войны! Они были уже въ долинѣ. Громадная горная защита, которую такъ благосклонно обстановила вокругъ столицы природа для ея обороны, была уже перейдена. Золотыя видѣнія безопасности и покоя, которымъ онъ такъ долго предавался, верховная власть, дошедшая къ нему отъ предковъ, его обширныя императорскія владѣнія -- все пройдетъ. Это ему казалось какимъ-то страшнымъ сномъ, отъ котораго ему приходилось теперь пробудиться, увы! къ еще болѣе страшной дѣйствительности...
   Въ припадкѣ отчаянія онъ затворился въ своемъ дворцѣ, отказался отъ пищи, и искалъ облегченія въ молитвѣ и жертвоприношеніи. Но прорицалища были нѣмы. Тогда онъ схватился за болѣе-разумное средство, и созвалъ совѣтъ изъ своихъ главныхъ и старѣйшихъ вельможъ. Тутъ было то же самое раздѣленіе мнѣній, какое преобладало и прежде. Какама, молодой король Тецкуко, племянникъ Монтезумы, совѣтовалъ ему принять Испанцевъ вѣжливо, какъ пословъ иностраннаго государя, чѣмъ они и сами себя величали. Куитлагуа, воинственный братъ Монтезумы, убѣждалъ его немедленно созвать войска и выгнать пришлецовъ изъ столицы, или умереть обороняя ее. Но монарху было трудно собраться съ духомъ на эту окончательную борьбу. Съ опущеннымъ взоромъ и унылымъ выраженіемъ лица онъ воскликнулъ: "О, къ чему тутъ сопротивленіе, когда боги объявили себя противъ насъ! Но я всего болѣе сокрушаюсь за тѣхъ, кто старъ и дряхлъ, за женщинъ и дѣтей, слишкомъ слабыхъ сражаться или бѣжать. Что до меня и до храбрыхъ людей вокругъ меня, мы должны обнажить свою грудь на бурю и встрѣтить ее, когда сможемъ!" Таковы печальные и симпатическіе звуки, которыми, какъ говорятъ, ацтекскій императоръ выразилъ горечь своей скорби. Онъ бы разъигралъ славнѣйшую роль, еслибъ привелъ свою столицу въ оборонительное положеніе и приготовился, какъ послѣдній изъ Палеологовъ, погребсти себя подъ развалинами ея.
   Онъ тотчасъ же приготовился отправить къ Испанцамъ послѣднее посольство съ своимъ племянникомъ, тецкукскимъ владѣтелемъ, для приглашенія ихъ въ Мехику.
   Христіанская армія, между-тѣмъ, достигла ужь до Амакисмекана, хорошо-выстроеннаго города со многими тысячами жителей. Испанцы были благосклонно приняты кацикомъ, помѣщены въ просторныя, удобныя каменныя зданія и, при выступленіи изъ города, одарены, въ числѣ вещей, золотомъ до суммы трехъ тысячь caslellanos. Простоявъ здѣсь дня два, они спустились, среди цвѣтущихъ плантацій маиса и магуэя, изъ которыхъ послѣднія могутъ быть назвали ацтекскими виноградниками, къ озеру Чалко. Первымъ мѣстомъ ихъ отдыха былъ Ахотцинко, городъ значительной величины, котораго большая часть стояла тогда на сваяхъ надъ водою. Это былъ первый образчикъ для Испанцевъ, подобной морской архитектуры. Каналы, пересѣкавшіе городъ вмѣсто улицъ, представляли одушевленную сцену отъ множества лодокъ, скользившихъ туда и сюда, съ грузомъ съѣстныхъ припасовъ и другихъ предметовъ продовольствія жителей. Испанцы были особенно поражены стилемъ и удобною постройкою домовъ, выведенныхъ наиболѣе изъ камня, и общимъ видомъ довольства и даже изящества, какой здѣсь преобладалъ.
   Кортесъ, хотя былъ принятъ съ величайшими знаками гостепріимства, однакожь, нашелъ нѣкоторый поводъ къ недовѣрчивости въ стремленіи, какое обнаруживалъ народъ, видѣть и приближаться къ Испанцамъ. Нѣкоторые, недовольствуясь тѣмъ, что глазѣли на нихъ по дорогамъ, пробирались украдкой даже въ ихъ квартиры, и 15 или 20 несчастныхъ Индійцевъ были застрѣлены часовыми, какъ шпіоны. Но, кажется, сколько мы можемъ судить о такомъ отдаленномъ времени, къ подобному подозрѣнію не было дѣйствительной причины. Не скрываемая недовѣрчивость двора и предостереженія, какія Кортесъ подучилъ отъ своихъ союзниковъ, побудивъ, весьма-естественно, полководца быть на сторожѣ, кажется, сообщили, во-крайней-мѣрь, въ настоящемъ случаѣ, чрезмѣрную чуткость его опасливости.
   Рано утромъ на слѣдующій день, когда армія готовилась оставить это мѣсто, прибылъ гонецъ съ просьбою къ полководцу отложить свое выступленіе до прибытія тецкукскаго короля, который шелъ къ нему на встрѣчу. Это было не задолго до его появленія. Его несли въ паланкинѣ или качалкѣ, богато украшенной золотыми бляхами и драгоцѣнными каменьями, со столбиками вычурной работы, поддерживающими балдахинъ изъ зеленыхъ перьевъ, любимаго цвѣта ацтекскихъ государей. Его сопровождала многочисленная свита вельможъ и нисшихъ служителей. Очутившись въ присутствіи Кортеса, владѣтель Тецкуко вышелъ изъ паланкина; пока онъ выступалъ, покорные чиновники мели предъ нимъ землю. Съ вида онъ былъ молодой человѣкъ, около двадцатипяти лѣтъ отъ роду, съ пріятной наружностью, прямой и величавый въ своихъ пріемахъ. Онъ сдѣлалъ мехиканскій поклонъ, какимъ обыкновенно привѣтствуютъ особь высокаго сана, касаясь правой рукой до земли и поднимая ее къ головѣ. Когда онъ всталъ, Кортесъ его обнялъ; тутъ молодой князь извѣстилъ его, что прибылъ, какъ представитель Монтезумы, просить Испанцевъ пожаловать въ его столицу. Затѣмъ онъ поднесъ въ даръ полководцу три жемчужины необыкновенной величины и блеска. Кортесъ, въ возвратъ, набросилъ на шею Какимъ цѣпь изъ граненаго хрусталя, которая тамъ, гдѣ хрусталь былъ такъ же рѣдокъ, какъ и алмазы, можно допустить, имѣла цѣнность столь же дѣйствительную, какъ и послѣдніе. Послѣ такого размѣна вѣжливостей и самыхъ дружескихъ и почтительныхъ увѣреній со стороны Кортеса, индійскій князь удалился, произведя за Испанцевъ, сильное впечатлѣніе превосходствомъ своей осанки и обращенія надо всѣмъ, что только они видѣли доселѣ въ странѣ.
   Начавъ свой путь, армія слѣдовала но южнымъ берегамъ озера Чалко, осѣненннымъ въ то время благородными рощами и огородами, которые сверкали осенними плодами невѣдомыхъ названіи, во богатыхъ и искусительныхъ красокъ. Чаще всего она проходила чрезъ обработанныя поля, колыхавшіяся желтою жатвою и орошаемыя каналами, проведенными изъ сосѣдняго озера. Все показывало заботливое и экономическое земледѣліе, существенно необходимое для поддержки сплошнаго народонаселенія.
   Оставивъ землю, Испанцы пошли по большой плотинѣ или гати, которая тянется мили на четыре или на пять въ длину и раздѣляетъ озеро Чалко отъ Хочикалко за западѣ. Она была шириною, въ самой узкой части, въ копье, а въ нѣкоторыхъ мѣстахъ такъ просторна, что можно было ѣхать восьми вершникамъ въ рядъ. Это была прочная постройка изъ камня и извести, бѣжавшая прямо поперегъ озера, она поразила Испанцевъ, какъ одно изъ самыхъ замѣчательныхъ сооруженій, какія они видѣли въ этой странѣ.
   Проходя эту насыпь, они любовались веселымъ зрѣлищемъ, какое представляли имъ толпы Индійцевъ, сновавшихъ взадъ и впередъ въ своихъ легкихъ пирогахъ, жаждавшихъ взглянуть на иностранцевъ, или развозившихъ произведенія страны по сосѣднимъ городамъ. Они были изумлены видомъ чинампъ (chinampas), или пловучихъ садовъ, этихъ странствующихъ острововъ зелени, -- къ которымъ мы еще будемъ имѣть случаи возвратиться въ-послѣдствіи,-- усѣянныхъ цвѣтами и произрастеніями и движущихся по водамъ подобно плотамъ. Во всѣ стороны по берегу, а иногда и далеко на озеръ, имъ были видны городки и деревеньки, которые, будучи полу-укрыты листьями и бѣлѣя группами у береговъ, представлялись вдали какъ-бы кучами дикихъ лебедей, спокойно плавающихъ поверхъ водъ.-- Столь новая и чуждая сцена исполнила ихъ грубыя сердца изумленіемъ. Это казалось очарованіемъ, и они не могли ни съ чѣмъ сравнить этого, кромѣ волшебныхъ картинъ въ "Амадисъ Гаульскомъ" (Amadis de Gaula). Сказать по правдъ, немногія картины въ этой или во всякой другой рыцарской легендъ могли превзойдти дѣйствительность ихъ собственнаго опыта.-- Жизнь искателя приключеній въ новомъ свѣтѣ была романъ, приведенный въ дѣйствіе. Поэтому, что жь за чудо, если Испанецъ тѣхъ дней, напитывая свое воображеніе дома грёзами очарованія и ихъ осуществленіемъ за моремъ, развернулъ дон-кихотовскій энтузіазмъ, романтическую восторженность характера, непостижимую холоднымъ нравамъ другихъ страпъ.
   На пол-дорогѣ чрезъ озеро, армія остановилась въ городъ Куитлагуакъ, мѣстъ, умѣренномъ по объему, но отличавшемся красотою своихъ зданій, самыхъ изящныхъ, по словамъ Кортеса, какія только онъ видѣлъ до того въ странѣ. Подкрѣпивъ въ этомъ мѣстъ нѣсколько свои силы, Испанцы продолжали свой путь по плотинѣ. Хотя она въ этой сѣверной половинѣ была и шире, однакожь, войска много затруднялись въ пути отъ толпы Индійцевъ, которые, не довольствуясь тѣмъ, что глазѣли на нихъ съ яликовъ, вскарабкивались на гать и устанавливались по объ стороны дороги. Полководецъ, опасаясь, чтобъ его ряды не пришли въ безпорядокъ, и чтобъ слишкомъ-большая короткость не могла уменьшить въ туземцахъ спасительнаго страха, былъ вынужденъ прибѣгнуть не только къ приказу, но и къ угрозамъ очистить проходъ. Тутъ, по-мѣрѣ-того, какъ подавались впередъ, онъ находилъ значительную перемѣну въ чувствахъ народа въ-отношеніи къ правительству. Онъ слышалъ только о пышности и великолѣпіи, но ни слова объ угнетеніяхъ Монтезумы. Казалось, почтеніе ко двору было сильнѣе всего въ его непосредственномъ сосѣдствѣ.
   Съ гати армія спустилась на ту узкую полосу земли, которая отдѣляетъ воды Чалки отъ Тецкукскаго-Озера, и которая въ тѣ дни, на многія мили пространства, теперь обнаженнаго, была покрыта водою. Переходя чрезъ этотъ полуостровъ, Испанцы вошли въ царское мѣстопребываніе Ицтапалапанъ, содержавшее въ себѣ, по словамъ Кортеса, двѣнадцать или пятнадцать тысячъ домовъ. Имъ управлялъ братъ императора, Куитлагуа, который, для большей почести полководцу, пригласилъ вельможъ нѣкоторыхъ сосѣднихъ городовъ, подобно ему, изъ царскаго дома Мехико, присутствовать на свиданіи. Оно происходило съ большой церемоніей, и, послѣ обычныхъ даровъ золотомъ и тонкими тканями, Испанцамъ поставили въ одной изъ большихъ залъ дворца полдникъ. Превосходство архитектуры и здѣсь возбудило удивленіе полководца, который, въ жару своего энтузіазма, не поколебался сказать, что нѣкоторыя изъ зданій равняются лучшимъ постройкамъ Испаніи. Они были каменныя; потолки въ просторныхъ покояхъ -- изъ пахучаго кедроваго дерева; а стѣны -- обиты тонкими хлопчато-бумажными тканями, окрашенными въ яркіе цвѣта.
   Но гордостью Ицтапалапана, на который его владѣлецъ щедро расточалъ свои попеченія и доходы, были знаменитые сады. Они покрывали необъятное пространство земли; были расположены правильными четвероугольниками; дорожки, которыя ихъ пересѣкали, были обставлены рѣшетками, поддерживающими стлавшіяся по нимъ растенія и ароматные кустарники, обременявшіе воздухъ своими благовоніями. Сады были снабжены фруктовыми деревьями, доставленными изъ дальнихъ мѣстъ, и яркимъ семействомъ цвѣтовъ, принадлежащихъ къ мехиканской флорѣ, разставленныхъ научно и роскошно растущихъ въ ровной температурѣ плоской возвышенности. Естественная сухость атмосферы уравнивалась посредствомъ водопроводовъ и каналовъ, которые разносили воду по всѣмъ концамъ пространства.
   Въ одномъ отдѣленіи находился птичникъ, наполненный многочисленными родами птицъ, замѣчательныхъ въ этой странѣ и яркостью перьевъ, и звонкостію нѣнія. Сады пересѣкались каналомъ, имѣвшимъ сообщеніе съ озеромъ Тецкуко; онъ имѣлъ достаточную величину для входа лодокъ изъ озера. Но самымъ многотруднымъ сооруженіемъ былъ огромный каменный водоемъ, наполненный на значительную высоту водою и хорошо снабженный различными родами рыбы. Это водохранилище имѣло въ окружности тысячу шесть-сотъ шаговъ и было окаймлено гульбищемъ, тоже изъ камня, довольно просторнымъ для прохода четыремъ человѣкамъ въ рядъ. По бокамъ шли затѣйливыя изваянія, и рядъ ступеней велъ къ водѣ, которая питала упомянутые выше водопроводы или, собираясь въ фонтаны распространяла всегдашнюю влажность.
   Таковы свѣдѣнія, переданныя объ этихъ знаменитыхъ садахъ въ тотъ періодъ времени, когда подобные сады были неизвѣстны въ Европѣ; -- самый ранній примѣръ сада растеній въ Европѣ, говорятъ, былъ въ Падуѣ, въ 1445 году (Carli, Lettres Aniérfcainës, tom. I. let. 21). Мы весьма могли бы сомнѣваться въ существованіи годовъ въ полу-образованной землѣ, еслибъ это не было дѣломъ такой извѣстности въ свое время и столь яснаго свидѣтельства со стороны завоевателей. Но не прошло и одного поколѣнія послѣ завоеванія, какъ надъ этими прекрасными сценами совершилась грустная перемѣна. Самый городъ былъ брошенъ, и берега озера усыпаны обломками зданій, которыя нѣкогда составляли его украшеніе и славу. Сады раздѣлили участь города. Отступившія воды унесли съ собою средства къ пропитанію, обративъ цвѣтущія равнины въ грязное и гадкое болото, логовище отвратительныхъ пресмыкающихся; и водяная птица строитъ себѣ гнѣздо въ томъ мѣстѣ, которое нѣкогда называлось царскими дворцами!
   Въ городѣ Ицтапалапанѣ Кортесъ остановился на ночь. Можемъ себѣ вообразить, какая вереница идей должна была толпиться въ умѣ завоевателя, когда, окруженный этими очевидными признаками гражданственности, онъ готовился, съ горстью своихъ спутниковъ, войдти въ столицу монарха, который, какъ онъ имѣлъ обильныя причины думать, взиралъ на него съ недовѣрчивостью и отвращеніемъ. Эта столица была уже только въ нѣсколькихъ миляхъ разстоянія, явственно видная изъ Ицтапалапана. И когда длинные ряды ея сверкающихъ зданій, озаряемыхъ лучами вечерняго солнца, трепетали въ темноголубыхъ водахъ озера, она казалась скорѣе созданіемъ волшебницъ, чѣмъ произведеніемъ смертныхъ рукъ. Въ этотъ-то очарованный городъ Кортесъ готовился вступить на слѣдующее утро.
   

IX.
Окрестности Мехики.-- Свиданіе съ Монтезумой.-- Еходъ въ столицу.-- Гостепріимный пріемъ.-- Пос
ѣщеніе императора.

   Съ первыми слабыми лучами разсвѣта, испанскій полководецъ былъ уже на ногахъ, собирая своихъ спутниковъ. Они сходились съ біющимся серццемъ подъ свои знамена; труба разсыпала свои возбудительные звуки по водѣ и по лѣсу; звуки эти замирали только въ отдаленномъ эхо горъ. Священные огни на алтаряхъ безчисленныхъ теокалли, смутно видные сквозь сѣдые туманы утра, обозначали мѣстоположеніе столицы, пока храмъ, башня и дворецъ не открылись вполнѣ въ великолѣпномъ сіяніи, которое солнце, взошедъ надъ восточнымъ краемъ горизонта, разлило на прекрасную долину. Это было восьмое ноября 1519, -- день, замѣчательный въ исторіи: въ этотъ день, Европейцы впервые ступили ногой въ столицу западнаго свѣта.
   Кортесъ, съ своимъ небольшимъ отрядомъ конницы, составлялъ родъ передовой стражи арміи. Потомъ шла испанская пѣхота, которая, во время лѣтняго похода, пріобрѣла дисциплину и загорѣлый видъ ветерановъ. Багажъ занималъ средину, а тылъ замыкался темными рядами тласкаланскихъ воиновъ. Все число войска должно было составлять безъ малаго семь тысячь, изъ которыхъ менѣе четырехъ-сотъ было Испанцевъ.
   Нѣкоторое разстояніе армія шла узкимъ перешейкомъ, который раздѣляетъ тецкукскія воды отъ чалкскихъ, и потомъ вступила на большую плотину, которая, за исключеніемъ одного заворота у начала, тянется совершенно прямою чертой чрезъ соляныя волны Тецкуко къ воротамъ столицы. Это была та самая гать, или, лучше, основаніе той гати, которая еще составляетъ большую южную подъѣзжую дорогу къ Мехикѣ. Испанцы болѣе чѣмъ когда-либо имѣли случай удивляться механическимъ познаніямъ Ацтековъ въ геометрической точности, съ какою было исполнено сооруженіе, и прочности его постройки. Оно было составлено изъ огромныхъ камней, хорошо связанныхъ цементомъ, и столь широко на всемъ своемъ протяженіи, что по немъ можно было ѣхать десятерымъ вершникамъ въ рядъ.
   Проходя по плотинѣ, они видѣли многіе обширные города, стоящіе на сваяхъ и простирающіеся далеко по водѣ, -- родъ архитектуры, который весьма нравился Ацтекамъ и былъ избранъ ими въ подражаніе архитектурѣ главнаго города. Дѣловое народонаселеніе получало хорошія средства къ существованію отъ промысла солью, которую оно добывало изъ водъ великаго озера. Налогъ на торгъ этимъ предметомъ составлялъ значительный источникъ доходовъ для казны.
   Повсюду завоеватели встрѣчали очевидные признаки многолюднаго и благоденствующаго населенія, превосходящаго все, что они досель видѣли. Храмы и главнѣйшія зданія городовъ были покрыты твердой бѣлой штукатуркой, которая блестѣла подобно финифти въ горизонтальныхъ лучахъ утра. Берегъ большаго водовмѣстилища былъ еще гуще осыпанъ городами и деревнями, чѣмъ берегъ Чалко. Вода затмѣвалась роями челноковъ, наполненныхъ Индійцами, которые вскарабкивались съ обѣихъ сторонъ за гать и глазѣли съ любопытнымъ удивленіемъ на иностранцевъ. Испанцы и тутъ любовались на эти волшебные острова цвѣтовъ, иногда осѣненные значительной величины деревьями, подымающіеся и опускающіеся при легкомъ колебаніи волнъ. На разстояніи полу-лиги отъ столицы, они встрѣтили крѣпкій веркъ или каменную куртину, которая шла поперегъ плотины. Она была двѣнадцати футъ въ высоту и укрѣплена на оконечностяхъ башнями, посрединѣ ея были зубчатыя ворота (gate-way, chemin de barrière), которыя открывали войскамъ проходъ. Это называлось Холокскимъ-Укрѣпленіемъ, и сдѣлалось достопамятнымъ въ послѣдующія времена, какъ мѣсто, которое занималъ Кортесъ въ знаменитой осадѣ Мехико.
   Тутъ они были встрѣчены нѣсколькими сотнями ацтекскихъ вождей, вышедшихъ возвѣстить о приближеніи Монтезумы, и поздравивъ Испанцевъ, пригласить въ его столицу. Они были одѣты въ фантастическій, торжественный національный нарядъ, съ махтлатлемъ, или хлопчатобумажнымъ поясомъ и широкимъ плащомъ изъ того же самаго вещества, или изъ блестящаго перянаго шитья, красиво-развѣвающимся на плечахъ. На шеяхъ и рукахъ у нихъ красовались ожерелья и запястья изъ бирюзовой мозаики, съ которою затѣйливо смѣшивалась нѣжная оперка; ихъ уши, нижнія губы и кое-у кого носъ, были украшены серьгами изъ драгоцѣнныхъ каменьевъ или полумѣсяцами изъ лучшаго золота. Такъ-какъ каждый кацикъ совершалъ предъ полководцемъ обычное форменное народное привѣтствіе порознь, то эта скучная церемонія пріостановила походъ болѣе чѣмъ на часъ. Послѣ этого, армія уже не встрѣчала ни какихъ дальнѣйшихъ остановокъ, пока не подошла къ мосту близь городскихъ воротъ; Деревянный мостъ этотъ, замѣщенный потомъ каменнымъ, былъ переброшенъ чрезъ отверстіе плотины, доставлявшее исходъ водамъ, когда ихъ возмущали вѣтры или когда они вздувались отъ внезапнаго прилива въ дождливую пору. Это былъ подъемный мостъ, и Испанцы, переходя его, чувствовали, до какой степени они отдаются на произволъ Монтезумы, который, отрѣзывая имъ такимъ-образомъ сообщеніе съ страною, могъ держать ихъ плѣнниками въ своей столицѣ.
   Среди этихъ непріятныхъ размышленіи, они увидѣли блестящую свиту императора, выходящую изъ большой улицы, которая проходила тогда, какъ проходитъ и теперь, чрезъ самое сердце города. Предъ ними, посреди толпы индійскихъ вельможъ, предшествуемыхъ тремя государственными сановниками, несшими золотые жезлы, показался царскій паланкинъ, горящій полированнымъ золотомъ. Его несли на плечахъ вельможи; а балдахинъ яркаго перянаго издѣлія, усѣянный драгоцѣнностями и украшенный серебряною бахромою, поддерживали надъ нимъ четыре ассистента того же сана. Они были босы и шли медленнымъ, мѣрнымъ шагомъ, опустивъ глаза въ землю. Когда шествіе приблизилось на приличное разстояніе, оно остановилось, и Монтезума слѣзъ съ своей качалки и пошелъ впередъ, опираясь на руки владѣльцевъ Тецкуко и Ицтапалапана, племянника и брага, которые оба, какъ мы видѣли, уже были знакомы съ Испанцами. Между-тѣмъ, какъ монархъ выступалъ изъ балдахина, услужливая свита устилала землю хлопчато-бумажными тканями. Его подданные, высшаго и нисшаго званія, стоявшіе въ рядъ по обѣимъ сторонамъ гати, когда онъ проходилъ мимо, склонялись впередъ, устремивъ глаза въ землю; а нѣкоторые высшаго разряда простирались предъ нимъ ницъ. Такова была дань почтенія, приносимая индійскому монарху.
   На Монтезумѣ былъ поясъ и просторный четвероугольный народный плащъ, тильматли. Плащъ былъ сдѣланъ изъ самой тонкой хлопчато-бумажной ткани, съ вышитыми концами, собранными въ узелъ вокругъ шеи. Его ноги защищались сандаліями съ золотыми подошвами; а кожаные ремни, которыми онѣ были привязаны къ лодыжкамъ, украшались изящной работой изъ того же металла. И плащъ, и сандаліи были усѣяны жемчугомъ и драгоцѣнными каменьями, въ числѣ которыхъ были видны изумруды и чальчивипгль -- зеленый камень, цѣнившійся у Ацтековъ выше всего. На головѣ у него не было инаго украшенія, кромѣ султана (panache) изъ перьевъ царскаго зеленаго цвѣта; султанъ ниспадалъ ему на спину, -- отличительный знакъ скорѣе военнаго, чѣмъ царственнаго сана.
   Въ это время ему было около сорока лѣтъ отъ роду. Собой онъ былъ высокъ и тонокъ, но не дурно сложенъ. Волоса у него, черные и прямые, была не очень-длинны; носить короткіе почиталось непристойнымъ для особъ высшаго званія. Борода у него была рѣдкая; цвѣтъ лица нѣсколько блѣднѣе того, который часто встрѣчается въ его смуглой, или, лучше сказать, мѣдно-цвѣтной породѣ. Его черты, хотя и важныя въ своемъ выраженіи, не представляли того вида меланхоліи, сказать правду, унынія, какимъ харатеризуется его портретъ, и какой онѣ могли принять позже. Онъ выступалъ съ достоинствомъ, и вся его осанка, умѣряемая выраженіемъ благосклонности, какой бы нельзя было предполагать, судя по слухамъ, ходившимъ о его характерѣ, была достойна великаго государя.-- Таковъ портретъ знаменитаго индійскаго императора, оставленный намъ послѣ этого перваго свиданія съ бѣлыми людьми.
   Когда онъ приблизился, армія остановилась. Кортесъ, спѣшившись, бросилъ поводья пажу, и, поддерживаемый нѣсколькими изъ главнѣйшихъ рыцарей, выступилъ къ нему на встрѣчу. Свиданіе долженствовало имѣть необыкновенный интересъ для обѣихъ сторонъ. Въ Монтезумѣ Кортесъ видѣлъ властителя обширныхъ царствъ, которыя онъ прошелъ; его великолѣпіе и власть трудно было бы выразить за какомъ бы то ни было языкѣ. Въ Испанцѣ, съ другой стороны, ацтекскій государь разсматривалъ то странное существо, котораго исторія, казалось, была столь таинственно сопряжена съ его собственной; существо, предсказанное прорицалищами; тотъ, котораго подвиги провозглашали чѣмъ-то выше человѣка. Но каковы бы ни были чувства монарха, онъ до такой степени умѣлъ ихъ въ себѣ подавить, что принялъ гостя съ царскою вѣжливостью и изъявилъ свое удовольствіе, что видитъ его лично въ своей столицѣ. Кортесъ отвѣчалъ выраженіями самаго глубокаго почтенія и признательности за существенныя доказательства, какія императоръ представилъ Испанцамъ въ своей щедрости. Затѣмъ онъ повѣсилъ на шею Монтезумѣ блестящую цѣпь изъ цвѣтнаго хрусталя; за тѣмъ онъ сдѣлалъ движеніе, какъ бы въ намѣреніи его обнять, но былъ удержанъ двумя ацтекскими вельможами, оскорбившимися оскверненіемъ, какое грозило священной особѣ ихъ владыки. Размѣнявшись такимъ-образомъ вѣжливостями, Монтезума назначилъ своего брата проводить Испанцевъ къ мѣсту ихъ пребыванія въ столицѣ и, вошедъ опять въ качалку, скрылся, среди простертой ницъ толпы, точно такимъ же образомъ, какъ и прибылъ. Испанцы быстро послѣдовали за нимъ, и съ распущенными знаменами и музыкою вскорѣ вступили въ южную часть Теночтитлана.
   Тутъ, опять, имъ представился новый поводъ къ удивленію; то было -- величіе города и превосходный стиль его архитектуры. Жилища бѣднѣйшаго разряда были, правда, по-большей-части изъ тростника и глины. Но большая въѣзжая улица, по которой они теперь шли, была уставлена домами знати, ободренной императоромъ къ избранію себѣ мѣстопребыванія въ столицѣ. Они были выстроены изъ краснаго ноздреватаго камня, добытаго изъ окрестныхъ каменоломенъ, и хотя рѣдко доходили въ высоту до двухъ ярусовъ, часто, однакожь, покрывали собою обширное пространство земли. Плоскія кровли азотеи защищались каменными брустверами, такъ-что каждый домъ былъ вмѣстѣ и крѣпость. Иногда 0ти кровли походили на цвѣтники, такъ густо онѣ были уставлены цвѣтами; но чаще цвѣты воспитывались въ широкихъ уступистыхъ садахъ, расположенныхъ между строеній. Повременамъ представалъ на пути большой четыреугольникъ или торговая площадь, окруженная каменными и штукатурными портиками; или воздвигался громадный пирамидальный храмъ, увѣнчанный остроконечными святилищами и алтарями, на которыхъ курились неугасимые огни. Большая улица, выходящая на южную часть, въ противность большей части прочихъ, была просторна и тянулась на нѣсколько миль почти по прямой чертѣ, какъ упомянуто выше, чрезъ центръ города. Зритель, стоящій на одномъ ея концѣ, устремляя свой взоръ въ глубокую даль цѣлой перспективы храмовъ, уступовъ и садовъ, могъ ясно различать другой видъ, съ отдаленными голубыми горами, которыя, въ прозрачной атмосферѣ плоской возвышенности, казалось, почти соприкасались съ зданіями.
   Но болѣе всего произвели впечатлѣніе на Испанцевъ толпы народа, который роился по улицамъ и на каналахъ, тѣснясь въ каждой двери и въ каждомъ окнѣ, и усѣявшія кровли строеній. "Я хорошо помню это зрѣлище", восклицаетъ Берналь Діасъ: "и теперь, спустя такъ много лѣтъ, оно представляется мнѣ ясно, какъ-будто оно было только вчера". Но каковы должны быть ощущенія самихъ Ацтековъ, когда они смотрѣли на этотъ зловѣщій народъ! Когда они слышали, впервые, стукъ хорошо-цементованной мостовой подъ желѣзнымъ топотомъ лошадей, странныхъ животныхъ, которыхъ отъ страха облекли въ такіе сверхъестественные ужасы; когда они глядѣли на дѣтей востока, обнаруживающихъ свѣтлымъ цвѣтомъ лица свое небесное происхожденіе; видѣли блестящіе мечи и шлемы изъ стали, металла, имъ невѣдомаго, сверкающаго на солнцѣ подобно метеорамъ; когда они слышали звуки неземной музыки, по-крайней-мѣрѣ такіе, какихъ никогда не пробуждали ихъ грубые инструменты! Но всякое душевное движеніе исчезало въ чувствѣ смертельной злобы, когда они смотрѣли на своихъ ненавистныхъ враговъ, Тласкаланцевъ, ступающихъ недовѣрчиво по улицамъ и бросающихъ, глэзѣя по сторонамъ, взоры лютости и изумленія, какъ какіе-нибудь дикіе лѣсные звѣри, которые случайно забрели изъ своихъ родимыхъ логовищъ въ убѣжища гражданственности.
   Слѣдуя, по просторной улицѣ, войска не разъ переходили мосты, наброшенные черезъ каналы, по которымъ, предъ ихъ глазами, быстро скользили индійскія лодки съ небольшими грузами плодовъ и овощей для теночтитланскихъ рынковъ. Наконецъ, они остановились предъ широкою площадью близь центра города, гдѣ находилось огромное пирамидальное зданіе, посвященное богу войны, покровителю Ацтековъ, второе по величинѣ, такъ же, какъ я по святости, послѣ чолульскаго храма, покрывавшее то самое пространство земли, какое нынѣ занимаетъ отчасти большой мехиканскій соборъ.
   Обращенный фасадомъ къ западнымъ воротамъ храмовой ограды, стоялъ низкій рядъ каменныхъ строеній, занимающихъ обширное пространство земли; это былъ дворецъ Ахаякатля, отца Монтезумы, построенный лѣтъ за пятьдесятъ этимъ монархомъ. Онъ былъ отданъ подъ постой Испанцамъ. Самъ императоръ находился на дворъ, гдѣ хотѣлъ сдѣлать имъ пріемъ. Приблизившись къ Кортесу, онъ взялъ изъ сосуда съ цвѣтами у одного изъ рабовъ тяжелое ожерелье, изъ скорлупы одного вида раковъ, весьма цѣнимой Индійцами, оправленной въ золото и соединенной тяжелыми звѣньями изъ того же металла. На этой цѣпи висѣло восемь украшеній, также изъ золота, сдѣланныхъ на подобіе той же раковины, каждое длиною въ пядень; работа была нѣжна, потому-что ацтекскіе золотыхъ-дѣлъ-мастера, по признанію знатоковъ, оказывали въ своемъ ремеслѣ искусство не ниже своихъ европейскихъ собратій. Монтезума, повѣсивъ роскошное ожерелье на шею полководцу, сказалъ: "этотъ дворецъ принадлежитъ вамъ, малинче (эпитетъ, какой онъ всегда обращалъ къ Кортесу) и вашимъ братьямъ. Отдохните послѣ трудовъ -- это вамъ весьма-нужно, а чрезъ нѣсколько времени я опять васъ навѣщу". Съ этими словами онъ удалился со своей свитой, обнаруживъ въ этомъ дѣйствіи утонченную внимательность, какой нельзя было ожидать отъ варвара.
   Первою заботою Кортеса было осмотрѣть свои квартиры. Строеніе, хотя и помѣстительное, было низко и состояло изъ одного яруса, за исключеніемъ, правда, средины, гдѣ возвщшался дополнительный этажъ. Покои были большаго размѣра и, по свидѣтельству самихъ завоевателей, удобны къ помѣщенію цѣлой арміи! Суровые горцы Тласкалы были, вѣроятно, не очень привередливы, и легко могли найдти себѣ убѣжище во внѣшнихъ пристройкахъ, или подъ временными навѣсами на пространныхъ дворахъ. Лучшіе покои были обвѣшены яркими хлопчато-бумажными обоями, полы покрыты цыновками или рогожами. Тутъ были также низкіе стулья, выдѣланные изъ цѣльныхъ штукъ дерева, со тщательной рѣзьбой, и въ большей части покоевъ постели, сдѣланныя изъ пальмовыхъ листьевъ, сотканныхъ въ плотныя цыновки, съ одѣялами для ногъ, и иногда хлопчато-бумажными балдахинами. Эти цыновки были единственныя постели, какія только употреблялись туземцами и высшаго и нисшаго разряда.
   Послѣ быстраго обзора этого гигантскаго зданія, полководецъ распредѣлилъ свои войска по квартирамъ и принялъ бдительныя предосторожности къ безопасности, какъ-будто предчувствовалъ осаду, вмѣсто дружественнаго угощенія.-- Мѣсто было огорожено каменною стѣною значительной толщины, съ башнями или тяжелыми контр-форсами въ промежуткахъ, доставлявшими надежныя средства къ оборонѣ. Онъ установилъ свою пушку такъ, что могъ господствовать надъ подходами, разставилъ по укрѣпленіямъ часовыхъ и, словомъ сказать, усилилъ во всѣхъ отношеніяхъ до такой степени военную дисциплину, до какой только она соблюдалась въ походѣ. Онъ очень-хорошо зналъ, какъ было важно его небольшому войску, по-крайней-мѣрѣ въ настоящемъ, расположить въ свою пользу добрую волю гражданъ; и, во избѣжаніе всякой возможности столкновенія, онъ запретилъ, подъ смертною казнью, солдатамъ оставлять квартиры безъ приказанія. Взявъ всѣ эти предосторожности, онъ дозволилъ своимъ людямъ принять участіе въ щедромъ полдникѣ, который былъ для нихъ приготовленъ.
   Они такъ долго находились въ этой странѣ, что могли уже примириться, если не лакомиться, особенной кухней Ацтековъ. Аппетитъ солдата не часто бываетъ разборчивъ, и въ настоящемъ случаѣ нельзя сомнѣваться, чтобъ Испанцы не воздали полной справедливости вкуснымъ произведеніямъ царской поварни. Въ-продолженіе стола, имъ прислуживало множество мехиканскихъ рабовъ, разставленныхъ по дворцу, которые старались изо всѣхъ силъ исполнить приказанія иностранцевъ, Когда кончился обѣдъ и гости совершили свою сізсту, важную для Испанцевъ не менѣе самой пищи, опять было возвѣщено прибытіе императора.
   Монтезуму сопровождали не многіе изъ главнѣйшихъ вельможъ. Онъ былъ принятъ Кортесомъ съ большимъ уваженіемъ; и когда обѣ стороны заняли свои мѣста, между ними, при посредствѣ доньи Марины, началась бесѣда; всадники и ацтекскіе старшины стояли вокругъ въ почтительномъ безмолвіи.
   Монтезума много разспрашивалъ о странѣ Испанцевъ, объ ихъ государѣ, объ образѣ его правленія, и особенно объ ихъ собственныхъ побудительныхъ причинахъ къ посѣщенію Анагуака. Кортесъ объяснялъ эти причины желаніемъ видѣть столь отмѣннаго монарха и объявить ему истинную вѣру, исповѣдываемую христіанами. Съ рѣдкою скромностью, онъ удовольствовался тѣмъ, что выговорилъ этотъ намекъ, предоставляя ему пока созрѣть въ умѣ императора до будущаго совѣщанія. Послѣдній спросилъ, не его ли соотечественники были тѣ бѣлые люди, которые въ прошломъ году высаживались на восточные берега имперіи. Онъ показалъ, что имѣетъ точныя свѣдѣнія о дѣйствіяхъ Испанцевъ съ ихъ прибытія въ Табаско по настоящее время, о чемъ извѣстія правильно передавались посредствомъ іероглифной живописи. Онъ любопытствовалъ также относительно сана своихъ посѣтителей въ ихъ странѣ, развѣдывая, не были ли они родней государю. Кортесъ отвѣчалъ, что они были родня другъ другу и подданные великаго монарха, у котораго они всѣ были на особомъ счету. Передъ своимъ уходомъ, Монтезума освѣдомился объ именахъ главнѣйшихъ всадниковъ и о мѣстѣ, какое они занимали въ арміи.
   Въ заключеніе свиданія, ацтекскій государь велѣлъ своимъ приближеннымъ принести подарки, заготовленные для гостей. Они состояли изъ хлопчато бумажныхъ одеждъ въ такомъ количествѣ, что ихъ, говорятъ, достало по полному прибору на каждаго человѣка, со включеніемъ и союзниковъ. Онъ не преминулъ присовокупить къ этому и обычную придачу золотыхъ цѣпей и другихъ украшеній, которыя раздавалъ щедрой рукой Испанцамъ. За тѣмъ онъ удалился съ тою же самою церемоніею, съ какою вошелъ, оставивъ въ каждомъ глубокое впечатлѣніе своею щедростью и любезностью, столь непохожею на то, чего они готовы были по разсказамъ ожидать, и что они почитали теперь за выдумку враговъ.
   Въ этотъ вечеръ Испанцы праздновали свое прибытіе въ мехиканскую столицу общимъ залпомъ артиллеріи. Громъ оружій, отдававшійся въ строеніяхъ и потрясшій ихъ до основанія, смрадъ сѣрныхъ паровъ, которые взвивались клубами надъ стѣнами стана, напоминая жителямъ о взрывахъ большаго волкана, исполнили сердца суевѣрныхъ Ацтековъ ужасомъ. Этотъ залпъ возвѣстилъ имъ, что ихъ городъ заключалъ въ своихъ нѣдрахъ тѣ грозныя существа, которыхъ стезя была обозначена опустошеніемъ, и которыя могли вызывать громовые удары на истребленіе своихъ враговъ! Это, безъ-сомнѣнія, была политика Кортеса, желавшаго усилить такое суевѣрное чувство сколько возможно болѣе и поразить туземцевъ съ перваго же приступа спасительнымъ страхомъ сверхъестественной власти Испанцевъ.
   На слѣдующее утро, полководецъ потребовалъ дозволенія возвратить визитъ императору и, явиться къ нему во дворецъ. Позволеніе было даровано со всею готовностью, и Монтезума выслалъ своихъ чиновниковъ проводить Испанцевъ въ его присутствіе. Кортесъ одѣлся въ самый богатый свой нарядъ и оставилъ квартиру, въ сопровожденіи Альварадо, Сандоваля, Веласкэса и Ордаса, вмѣстѣ съ пятью или шестью воинами обыкновенной свиты.
   Царское жилище находилось не въ дальнемъ разстояніи. Оно стояло на томъ мѣстѣ, на юго-западъ отъ собора, которое въ-послѣдствіи покрыла отчасти casa del Estado, дворецъ герцоговъ монтелеонскихъ, потомковъ Кортеса. Это была обширная, неправильная громада низкихъ каменныхъ зданій, подобная той, которую занимали Испанцы. Въ самомъ-дѣлѣ, она была такъ огромна, какъ увѣряетъ насъ одинъ изъ завоевателей, не разъ ее посѣщавшій нарочно, что онъ всегда уставалъ, странствуя изъ покоя въ покой, и ни разу не имѣя силъ осмотрѣть ее всю. Она была выстроена изъ краснаго скважистаго мѣстнаго камня, тетцонтли, и украшена мраморомъ; на фасадѣ, надъ главнымъ входомъ, былъ изваянъ гербъ или девизъ Монтезумы: орелъ, несущій въ своихъ когтяхъ мехиканскую дикую кошку.
   На дворахъ, чрезъ которые проходили Испанцы, били фонтаны хрустальной воды, проведенной изъ обширнаго водохранилища на отдаленномъ холмѣ Чапольтепека и снабжающіе въ свою очередь болѣе ста купаленъ внутри дворца. Толпы ацтекскихъ вельможь шлялись взадъ и впередъ по этимъ четвероугольникамъ и по внѣшнимъ сѣнямъ, убивая кое-какъ свое время на дворцовой службѣ. Покои были необъятной величины, хотя и не высоки; потолки изъ различныхъ родовъ благовоннаго дерева, съ затѣйливой рѣзьбою; полы покрыты цыновками изъ пальмовыхъ листьевъ. Стѣны были увѣшаны хлопчато-бумажною тканью, богато-выкрашенною, шкурами дикихъ звѣрей, или роскошными обоями изъ перянаго издѣлія, выработанными на подобіе птицъ, насѣкомыхъ и цвѣтовъ, съ тѣмъ тонкимъ искусствомъ и яркимъ блескомъ красокъ, какіе можно сравнить съ фламандскими обоями. Облака ѳиміама клубились вверхъ изъ кадильницъ и разливали по покоямъ упоительныя благоуханія. Испанцы могли вообразить себя въ предѣлахъ какого-нибудь восточнаго гарема, а не въ чертогахъ дикаго варварскаго вождя въ западномъ мірѣ, гдѣ они находились теперь.
   Достигнувъ пріемнаго чертога, мехиканскіе чиновники сняли съ себя сандаліи и покрыли свой яркій нарядъ плащомъ изъ некэна, грубой ткани, сдѣланной изъ волоконъ магуэя, какіе носятъ только бѣднѣйшія сословія. Этотъ актъ уничиженія былъ налагаемъ на всѣхъ, кто только приближался къ государю, исключая членовъ его собственнаго семейства. Такимъ-образомъ, босикомъ, съ опущенными глазами и форменнымъ повиновеніемъ, они ввели Испанцевъ въ царское присутствіе.
   Они застали Монтезуму сидящимъ въ дальнѣйшемъ концѣ обширнаго зала и окруженнымъ нѣсколькими изъ любимыхъ вождей. Онъ принялъ ихъ благосклонно, и весьма скоро Кортесъ, безъ дальнихъ церемоній, вошелъ въ предметъ, который занималъ самое высшее мѣсто въ его мысляхъ. Ему вполнѣ было извѣстно, какую важность составляло пріобрѣтеніе въ число христіанъ царя, котораго примѣръ могъ имѣть такое вліяніе на обращеніе народа. Поэтому, полководецъ приготовился развернуть весь запасъ своихъ богословскихъ званій, какими только онъ могъ распоряжаться; истолкованіе передавалось серебристыми звуками Марины, столь же неотлучной отъ него въ такихъ случаяхъ, какъ его тѣнь.
   Онъ изложилъ сколько могъ яснѣе идеи, относительно святыхъ таинствъ Троицы, Воплощенія и Искупленія. Послѣ этого онъ дошелъ до происхожденія вещей, сотворенія міра, первой четы, рая и паденія человѣка. Онъ увѣрялъ Монтезуму, что идолы, которымъ онъ поклонялся, не что иное, какъ Сатана въ различныхъ видахъ. Достаточнымъ къ тому доводомъ были кровавыя жертвы, какихъ они требовали, и какимъ онъ противопоставлялъ чистый и простой обрядъ христіанскаго служенія. Онъ говорилъ, что служеніе этимъ идоламъ повергнетъ царя въ гибель, и что христіане пришли въ его землю исторгнуть его душу и души его народа изъ пламени вѣчнаго огня, открывъ имъ чистѣйшую вѣру. И Кортесъ ревностно его умолялъ не пренебрегать случаемъ, но обезпечить себѣ спасеніе объятіемъ креста, великаго знака человѣческаго искупленія.
   Краснорѣчіе проповѣдника расточалось вотще на нечувствительное сердце царственнаго слушателя. Безъ-сомнѣнія, это краснорѣчіе теряло нѣсколько своей силы, проходя сквозь несовершенное толкованіе столь недавняго новокрещенца, какова была индійская дѣвушка. Но ученіе само-по-себѣ было такъ сокровенно, что не могло быть постигнуто сразу грубымъ смысломъ варвара. Онъ съ колыбели былъ напоенъ суевѣріями своей страны. Онъ былъ воспитанъ съ строгихъ правилахъ своей религіи; самъ былъ жрецомъ до своего избранія на престолъ; а теперь былъ главою и религіи, и государства. Невѣроятно, чтобы такой человѣкъ могъ скоро поддаться доводамъ, или убѣжденію, даже изъ устъ и опытнѣйшаго полемика, чѣмъ испанскій полководецъ. Какъ онъ могъ отречься отъ вѣры, которая была переплетена съ дражайшими чувствами его сердца и съ самыми стихіями его существа?-- Какъ онъ могъ измѣнить тѣмъ богамъ, которые возвели его на степень такого благоденствія и почестей; и которыхъ жертвенники были ввѣрены его особенному храненію?
   Между-тѣмъ, онъ слушалъ съ безмолвнымъ вниманіемъ, пока полководецъ не заключилъ своего поученія. Тутъ онъ отвѣчалъ, что Испанцы заводили такую рѣчь вездѣ, гдѣ они ни были, -- онъ это знаетъ. Онъ не сомнѣвается, что ихъ Богъ, какъ они говорятъ, доброе существо. Но и его боги были къ нему благи. Впрочемъ, все, что его посѣтитель говорилъ ему о созданіи міра, сходно съ тѣмъ, чему его учили вѣрить. Толковать объ этомъ долѣе не стоить труда. Его предки, сказалъ онъ, были не первобытные владѣтели этой земли. Они заняли ее только нѣсколько вѣковъ тому назадъ, и были приведены сюда великимъ существомъ, которое, давъ имъ законы и управлявъ нѣсколько времени народомъ, удалилось въ страны, гдѣ восходитъ солнце. При своемъ уходѣ объявило, что оно само или его потомки опять ихъ навѣстятъ и воспріимутъ его власть. Чудныя дѣла Испанцевъ, ихъ свѣтлый цвѣтъ лица и страна свѣта, откуда они прибыли, все показываетъ, что они его потомки. Если Монтезума сопротивлялся ихъ приходу въ столицу, то потому-что до него доходили слухи объ ихъ жестокостяхъ, -- что они насылали молнію на истребленіе народа, или растаптывали его подъ суровыми ногами свирѣпыхъ животцыхъ, на которыхъ они ѣздятъ. Теперь онъ убѣдился, что все это пустыя сказки; что Испанцы доброжелательны и великодушны по своей природѣ; они смертные, правда, иной породы, чѣмъ Ацтеки, мудрѣе и храбрѣе ихъ, -- но за то онъ ихъ и чтитъ.
   "Вамъ тоже", присовокупилъ онъ съ улыбкой: "можетъ-быть, говорили, что я богъ и обитаю въ золотыхъ и серебряныхъ дворцахъ. Но вы видите, что это ложь. Мои дома, хоть и обширны, такіе же каменные и деревянные, какъ и у другихъ; а что до моего тѣла", сказалъ онъ, обцажая свою смуглую руку: "вы видите, что оно такое же мясо да кость, какъ и ваше. Правда, у меня большая имперія, наслѣдованная отъ моихъ предковъ, земли, и золото, и серебро. Но вашъ государь, который за моремъ, я знаю, справедливѣйшій владыка изъ всѣхъ. Я правлю его именемъ. Вы, малинникъ, его посолъ; вы и ваши братья будете дѣлить со мною эти вещи. Отдохните же отъ вашихъ трудовъ. Вы здѣсь въ своихъ собственныхъ жилищахъ, и вамъ будетъ доставлено все, что только нужно для вашего существованія. Я буду смотрѣть, чтобъ ваши желаніе исполнялись точно такъ же, какъ и мои собственныя". Когда монархъ окончивалъ эти слова, нѣсколько естественныхъ слезинокъ оросило его глаза, потому-что образъ древней независимости, можетъ-быть, пронесся въ его умѣ.
   Кортесъ, подкрѣпляя идею, что его государь есть великое существо, обозначенное Монтезумою, старался успокоить монарха увѣреніемъ, что властитель этотъ вовсе не имѣетъ желанія вмѣшиваться въ его власть иначе, какъ изъ чистыхъ видовъ къ его же благополучію, чтобъ произвесть обращеніе и его народа въ христіанство. Прежде, чѣмъ отпустилъ своихъ посѣтителей, императоръ, по обычаю, посовѣтовался съ своимъ щедрымъ духомъ, одаривъ ихъ богатыми тканями и золотыми вещицами, такъ, что бѣднѣйшій солдатъ, говоритъ Берналь Діасъ, одинъ изъ компаніи, получилъ на свою долю по-крайней-мѣрѣ по два тяжелыя ожерелья изъ драгоцѣннаго металла. желѣзныя сердца Испанцевъ были тронуты душевнымъ волненіемъ, какое обнаружилъ Монтезуна, такъ же, какъ и его царскимъ духомъ щедрости. Проходя мимо его, рыцари, со шляпой въ рукѣ, отдали ему самый глубокій поклонъ, и "по дорогъ домой", продолжаетъ тотъ же самый лѣтописецъ, "мы не могли говорить другъ съ другомъ ни о чемъ, кромѣ благосклоннаго привѣтствія и вѣжливости индійскаго монарха, и почтенія, какое мы къ нему почувствовали".
   Размышленія важнѣйшаго рода должны были толпиться въ умѣ полководца, когда онъ видѣлъ вокругъ себя очевидные признаки гражданственности, и, слѣдовательно, могущества, къ какимъ не могли его приготовить даже и преувеличенные разсказы туземцевъ -- невѣроятные по самой своей видимой преувеличенности. Въ пышности и церемоніалѣ двора онъ усматривалъ ту утонченную систему подчиненности и глубокаго почтенія къ монарху, какая характеризуетъ полу-образованныя имперіи Азіи. Въ наружномъ видѣ столицы, ея вальяжной, но щеголеватой архитектурѣ, ея роскошныхъ общественныхъ удобствахъ, ея торговой дѣятельности, онъ узнавалъ доказательства умственнаго успѣха, механическаго искусства и обширныхъ средствъ древней и зажиточной общины; толпы, жужжащія по улицамъ свидѣтельствовали о существованіи народонаселенія, способнаго обращать эти средства, какъ-нельзя-лучше, въ свою пользу.
   Въ Ацтекѣ онъ видѣлъ существо, непохожее ни на республиканца-Тласкаланца, ни на женоподобнаго Чолульца: видѣлъ существо, соединяющее въ себѣ храбрость одного съ образованностью другаго. Онъ былъ въ самомъ сердцѣ большой столицы, которая казалась,-- съ своими плотинами и подъемными мостами, -- обширнымъ укрѣпленіемъ, гдѣ каждый домъ легко могъ быть обращенъ въ замокъ. Ея положеніе на островѣ удаляло ее отъ материка, съ которымъ, по одному мановенію государя, всякое сообщеніе могло быть отрѣзано и цѣлое воинственное населеніе вдругъ опрокинуто на него и на горсть его послѣдователей. Что могло сдѣлать все превосходство науки противъ такихъ преимуществъ?
   Что до ниспроверженія монтезумовой власти, теперь, когда Кортесъ видѣлъ его въ столицѣ, оно должно было казаться гораздо сомнительнѣйшимъ предпріятіемъ, чѣмъ когда-либо. Признанія, какое сдѣлалъ ацтекскій владѣтель, если можно такъ выразиться, феодальной власти надъ собою испанскаго государя, нельзя было принимать слишкомъ-буквально. Какова бы ни была наружная почтительность, которую онъ былъ расположенъ оказывать послѣднему, подъ вліяніемъ теперешняго -- можетъ-быть, временнаго -- ослѣпленія, однакожъ нельзя, было предполагать, что онъ легко покинетъ свою настоящую власть и владѣнія, или что его народъ на это согласится. Въ самомъ-дѣлѣ, его щекотливыя опасенія относительно этого самаго предмета, при прибытіи Испанцевъ, представляли достаточное доказательство той цѣпкости, съ какою онъ держался за свое властительство. Правда, что у Кортеса былъ сильный рычагъ, для будущихъ дѣйствій -- это суевѣрное почтеніе, которое чувствовали къ нему и государь, и народъ. Его политика, несомнѣнно, состояла въ томъ, чтобъ поддерживать неослабно это чувство, чѣмъ только возможно, и въ томъ, и въ другомъ. Но прежде, нежели остановиться на какомъ-либо планѣ дѣйствій, необходимо было лично познакомиться съ топографіей и мѣстными выгодами столицы, характеромъ ея народонаселенія и дѣйствительными свойствами и количествомъ ея средствъ. Въ этихъ видахъ, онъ и спросилъ позволенія императора посѣтить главнѣйшія общественныя зданія.
   

КНИГА IV.
ПРЕБЫВАНІЕ ВЪ МЕХИКѢ.

I.
Тецкукское озеро.-- Описаніе столицы.-- Дворцы и музеи.-- Дворцовое хозяйство.-- Образъ жизни Монтезумы.
15
19.

   Древній городъ Мехика покрывалъ то самое пространство земли, которое нынѣ занимаетъ новая столица. Большія плотины исходили почти изъ тѣхъ же самыхъ точекъ, какъ и теперь; улицы простирались по тѣмъ же направленіямъ, съ сѣвера на югъ и съ востока на западъ. Соборная церковь на plaza mayor занимаетъ то самое мѣсто, гдѣ находился храмъ ацтекскаго бога войны; и четыре главные квартала города до-сихъ-поръ извѣстны между Индійцами подъ старинными ихъ именами. Если бы, однакожь, Ацтекъ временъ Монтезумы могъ увидѣть новую столицу, возставшую съ такимъ великолѣпіемъ, подобно Фениксу, изъ пепла стараго города, онъ, конечно, не узналъ бы ея мѣстности, такъ-какъ и своего древняго Теноктитлана. Послѣдній былъ окруженъ солеными водами озера Тецкуко, протекавшими по широкимъ каналамъ вдоль всѣхъ частей города; между-тѣмъ, какъ центральный пунктъ нынѣшней Мехики, расположенной на возвышенной и сухой части материка, находится отъ озера на разстояніи почти цѣлой лиги. Это мнимое измѣненіе положенія города произошло отъ уменьшенія водъ озера, чему причиной быстрое дѣйствіе испаренія въ этихъ возвышенныхъ странахъ. Уменьшеніе водъ было замѣтно и до завоеванія, а съ того времени ускорилось еще отъ искусственныхъ причинъ.
   Средній уровень тецкукскаго озера, въ наше время, четырьмя футами ниже поверхности большой площади въ Мехикѣ, и гораздо ниже уровня прочихъ большихъ бассейновъ, находящихся въ долинѣ. Въ прежнія времена, воды этихъ бассейновъ, переполнявшись отъ продолжительныхъ и сильныхъ дождей, изливались въ Тецкукское Озеро, которое прорывало плотины и затопляло улицы и зданія въ низменныхъ частяхъ столицы. Отъ этого большой бѣды не было, ибо дома строились на высокихъ сваяхъ, подъ которыми могли проходить лодки; когда улицы превращались въ каналы, то сообщеніе производилось обыкновенно водою. Но наводненія дѣлались гораздо-опаснѣе по-мѣрѣ-того, какъ каналы, заваленные мусоромъ развалившагося индійскаго города, уступили мѣсто улицамъ изъ утрамбованной земли, и основаніе столицы было мало-по-малу отторгнуто отъ водяной стихіи. Для отстраненія этого грознаго зла, въ началѣ семьнадцатаго столѣтія открытъ былъ знаменитый обводный каналъ хухутокскій, построеніе котораго стоило огромныхъ издержекъ, и тѣмъ, наконецъ, Мехика, подвергавшаяся безпрестаннымъ наводненіямъ, совершенно отъ нихъ избавилась. Но въ этомъ случаѣ, какъ бываетъ и во многихъ другихъ, прекрасное пострадало отъ введенія полезнаго. Цвѣтущіе города и села, орошаемые прежде водами, удалились нынѣ отъ нихъ на нѣсколько миль далѣе во внутренность, а блестящая растительность, испещрявшая нѣкогда берега озера и густыя дубовыя, кедровыя и вязовыя рощи, осѣнявшія его лоно, уступили мѣсто безплодной полосѣ земли, получившей видъ еще грустнѣйшій отъ соляныхъ частицъ, покрывающихъ ея поверхность.
   Chinampas, архипелагъ плавающихъ острововъ, о которыхъ мы упоминали въ послѣдней главъ, исчезъ почти-совершенно. Это явленіе происходило отъ-того, что массы земли, отдѣлившіяся отъ береговъ, были связаны волокнистыми корнями, которыми онѣ всюду были проникнуты. Первобытные Ацтеки, бѣдные землею, воспользовались этимъ намёкомъ природы. Они устраивали плоты изъ тростника, камыша и другихъ волокнистыхъ матеріаловъ, которые, будучи прочно переплетены между собою, составляли надежное основаніе, покрываемое ими иломъ, извлекаемымъ со дна озера. Мало-по-малу, образовались острова, длиною отъ двухъ до трехъ-сотъ футовъ, глубиною отъ трехъ до четырехъ, съ богатою плодотворною почвою, на которой разсчетливый Индіецъ воздѣлывалъ овощи и цвѣты для теноктитланскихъ рынковъ. Нѣкоторыя изъ этихъ chinampas были такъ прочны, что могли поддерживать небольшія деревья и выдерживали тяжесть шалаша, служившаго жилищемъ тому, кто имѣлъ надзоръ за пловучимъ островомъ. Упираясь длиннымъ шестомъ въ берегъ или дно озера, можно было измѣнять положеніе этихъ маленькихъ владѣній, плавающихъ по озеру со своимъ богатымъ грузомъ овощныхъ запасовъ, подобно какому-нибудь волшебному острову.
   Древнихъ плотинъ было три: ицтапалапанская, по которой Испанцы вошли въ городъ, была направлена къ нему съ юга. Тепехакакская, на сѣверѣ, была продолженіемъ главной улицы, и служила, такъ-сказать, дальнѣйшимъ развитіемъ первой большой плотины. Наконецъ, тлакопанская соединяла городъ-островъ съ материкомъ на западѣ. Эта послѣдняя плотина, памятная по бѣдственному отступленію Испанцевъ, имѣла около двухъ миль въ длину. Всѣ онѣ были построены весьма-прочно, изъ камня и извести, защищены подъёмными мостами, и имѣли ширину достаточную для того, чтобъ десять или двѣнадцать всадниковъ могли проѣхать по ней рядомъ.
   Грубые основатели Теноктитлана строили бренныя жилища свои изъ тростника и камыша на группѣ островковъ въ западной части озера. Въ-послѣдствіи, хижины эти уступили мѣсто болѣе-прочнымъ зданіямъ. Жители нашли по сосѣдству легкій, хрупкій, ноздреватый камень краснаго цвѣта, изъ породы миндальныхъ (amygdaloid), lelzontli, который обдѣлывали безъ большаго труда и употребляли на строеніе зданій, если не весьма красивыхъ, то по-крайней-мѣрѣ прочныхъ. Въ Мехикѣ, какъ я и прежде говорилъ, проживали главные князья, которыхъ государь, по разнымъ политическимъ причинамъ, поощрялъ, или, лучше сказать, принуждалъ проводить большую часть года въ столицѣ. Въ Мехикѣ также имѣли свое временное пребываніе правители тецкукскій и тлакопанскій, принимавшіе участіе, хотя, можетъ-быть, только почетное, въ управленіе имперіею. Жилища какъ этихъ сановниковъ, такъ и знатнѣйшихъ изъ вельможъ, отличались степенью грубаго великолѣпія, соотвѣтствующаго важности ихъ обитателей. Зданія эти были низки и обыкновенно одноэтажныя, но за то они занимали обширное пространство земли и были расположены около двора въ квадратъ; ихъ окружали портики, изукрашенные порфиромъ и яшмою, которые изобиловали въ окрестностяхъ, а въ центрѣ двора нерѣдко находился фонтанъ прозрачной воды, распространявшій по воздуху пріятную прохладу. Простой народъ обиталъ въ жилищахъ, выстроенныхъ также на каменномъ фундаментѣ, возвышенномъ на нѣсколько футъ надъ землею; на это основаніе клались ряды сыраго кирпича, сверхъ которыхъ настилались поперечныя деревянныя балки. Улицы по-большои-части были узки и некрасивы. Нѣкоторыя, однакожь, были широки и весьма-длинны. Главная улица, ведущая отъ большой южной плотины, прорѣзывала городъ по прямой линіи во всю его длину, представляя глазу великолѣпное зрѣлище, въ которомъ длинные ряды низенькихъ каменныхъ зданій были по временамъ прерываемы садами, устроенными на террасахъ, представлявшихъ все великолѣпіе ацтекскаго садоводства.
   Главныя улицы, пересѣкаемыя многочисленными каналами, были покрыты твердымъ цементомъ. Вдоль нѣкоторыхъ каналовъ вела прочная дорога, служившая въ одно и то же время тропинкою для пѣшеходовъ и пристанью для выгрузки судовъ. Небольшія зданія, выстроенныя въ нѣкоторомъ разстояніи одно отъ другаго, служили станціями для таможенныхъ чиновниковъ, собиравшихъ пошлины съ различныхъ предметовъ торговли. Чрезъ каналы было переброшено множество мостовъ, между которыми были и подъемные; посредствомъ ихъ можно было при надобности отрѣзать сообщеніе между различными частями города.
   Всѣ описанія древней столицы напоминаютъ намъ тѣ надводные города стараго свѣта, которыхъ мѣстность была избираема изъ подобныхъ же видовъ -- ради экономіи и удобства обороны; а всего болѣе Венецію, если мы можемъ позволить себѣ сравнивать грубую архитектуру американскаго Индійца съ мраморными дворцами и храмами -- нынѣ, увы, уже лишенными ихъ прежняго великолѣпія! по нѣкогда вѣнчавшими гордую царицу Адріатики. Сосѣдніе города вскорѣ послѣдовали примѣру метрополіи. Вмѣсто того, чтобъ строить основанія своихъ зданій на материкѣ, они стали выдаваться далеко въ озеро, мелкія воды котораго не превышали четырехъ футъ въ глубину. При этомъ открылся легкій способъ сообщенія, и поверхность этого внутренняго "моря", какъ выражается Кортесъ, покрылась тысячами челноковъ (que en lengua dc las Islas llaman cdnoas), дѣятельно занятыхъ Перевозкою между этими маленькими обществами. Можно легко себѣ вообразить веселый и живописный видъ озера въ тѣ времена, когда оно было усѣяно роскошными городами и цвѣтущими островками, стоящими будто-бы на якорѣ на зеркальной поверхности его!
   Дошедшія до насъ показанія о народонаселеніи Теноктитлана противорѣчатъ одно другому. Никто изъ современныхъ писателей, однакожь, не показываетъ менѣе шестидесяти тысячь домовъ, что, по обыкновеннымъ способамъ вычисленія, даетъ намъ триста тысячь жителей. Если же каждое жилище содержало, какъ утверждаютъ многіе, нѣсколько семействъ, то число жителей было несравненно больше. Вычисленія подобнаго рода бываютъ всегда весьма-ненадежны для необразованныхъ обществъ, живущихъ безъ порядка и заботы, и неимѣющихъ установленной системы для опредѣленія числа народонаселенія. По свидѣтельству самихъ завоевателей, пространство города имѣло почти три лиги въ окружности; обширность площади главнаго рынка, длинные ряды зданіи, развалины, существующія до-сихъ-поръ въ предмѣстіяхъ и простирающихся на разстояніе нѣсколькихъ миль отъ новаго города; притомъ слава метрополіи, гремѣвшая по всему Анагуаку, заключавшему множество большихъ и населенныхъ городовъ; наконецъ, самая бережливость жителей и остроумные способы, придуманные ими для извлеченія пищи изъ самыхъ странныхъ источниковъ -- все это, говорю я, доказываетъ, что древняя столица далеко превосходила многолюдствомъ новый городъ.
   Полиція имѣла бдительный надзоръ за порядкомъ и чистотою въ столицѣ. Говорятъ, будто-бы тысяча человѣкъ были заняты ежедневно выметаніемъ и поливкою улицъ, такъ-что -- выражаясь словами одного стараго Испанца -- "прогуливаясь по нимъ, нельзя было замарать ногъ". Вода въ городѣ, омываемомъ со всѣхъ сторонъ солеными озерами, была чрезвычайно осолодкова. Обильный запасъ свѣжей воды доставлялся въ городъ, однакожь, съ горы Капольтепека, "Гора Стрекозы" чрезъ глиняную трубу, которая была проведена по плотинѣ, устроенной для этой цѣли. Чтобъ, въ случаѣ починокъ, не подвергаться недостатку въ предметѣ столь необходимомъ, трубы были положены въ два ряда; толщина ихъ была въ человѣческое туловище. Проходя въ самый центръ столицы, онъ наполняли Фонтаны и цистерны главныхъ домовъ. Въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ водопроводъ, посредствомъ мостовъ, былъ проведенъ чрезъ каналы, сдѣланы были въ немъ отверстія для снабженія водою челноковъ, развозившихъ ее по всѣмъ частямъ города.
   Монтезума старался развить въ своихъ вельможахъ вкусъ къ архитектурному великолѣпію, и съ своей стороны много содѣйствовалъ къ украшенію столицы. Въ его царствованіе, огромный камень, вѣсившій, вѣроятно, въ первобытномъ состояніи, не менѣе пятидесяти тоннъ, былъ привезенъ изъ весьма-отдаленной каменоломни въ столицу, гдѣ онъ и по-сю пору остается однимъ изъ любопытнѣйшихъ памятниковъ ацтекскаго зодчества. Если мы пріймемъ въ соображеніе, какихъ трудовъ стоило, не имѣя желѣзныхъ орудій, высѣчь эту огромную массу изъ ея твердаго базальтоваго ложа и потомъ перетащить такую даль сухимъ путемъ и водою, безъ помощи животныхъ, то не можемъ не удивляться механическому генію и предпріимчивости народа, исполнившаго такой огромный трудъ.
   Не довольствуясь обширнымъ дворцомъ, гдѣ обиталъ его отецъ, Монтезума выстроила, другой, еще обширнѣйшій. Новый дворецъ занималъ, какъ мы и прежде говорили, мѣсто, бывшее подъ частными домами на одной сторонѣ главной площади. Это зданіе, или, лучше сказать, громада зданій, покрывала пространство земли столь огромное, что, по увѣренію одного изъ завоевателей, на его плоской крышѣ тридцать рыцарей могли бы разомъ состязаться въ турнирѣ. Я уже говорилъ о его внутренней причудливой отдѣлкѣ, о потолкахъ, изукрашенныхъ кедровыми и другими благовонными деревьями, о безчисленныхъ обширныхъ покояхъ, о которыхъ Кортесъ, въ восторженности своей, преувеличивая ихъ великолѣпіе, говорилъ, "что они превосходили все видѣнное имъ въ Испаніи.
   Подлѣ главнаго зданія находились другія строенія, имѣвшія различныя назначенія. Въ одномъ изъ нихъ помѣщалась оружейная палата, наполненная оружіемъ и воинскими одеждами Ацтековъ, содержимыми въ отличнѣйшемъ порядкѣ и въ готовности къ употребленію, когда бы въ нихъ ни встрѣтилась нужда. Императоръ самъ владѣлъ макуагуитлемъ, или индійскимъ мечомъ, съ удивительною ловкостію и присутствовалъ съ особеннымъ удовольствіемъ при атлетическихъ упражненіяхъ и мнимыхъ сраженіяхъ, представляемыхъ предъ нимъ молодыми дворянами. Другое строеніе служило ригою, а иныя анбарами, гдѣ хранились разные жизненные припасы и одежды, доставляемые въ столицу отъ тѣхъ областей, на которыхъ возложена была обязанность заботиться о содержаніи придворнаго хозяйства.
   Тутъ были также зданія, имѣвшія особенное назначеніе. Одно изъ нихъ было огромный птичникъ, наполненный прелестнѣйшими птицами, привозимыми со всѣхъ концовъ имперіи. Здѣсь можно было видѣть и краснаго кардинала, золотаго фазана и безконечныя породы попугаевъ всѣхъ возможныхъ радужныхъ цвѣтовъ (между которыми господствовалъ царскій зеленый цвѣтъ), и крошечное чудо природы, колибри. При этомъ птичникѣ находилось триста человѣкъ прислуги, которымъ извѣстны были различные роды пищи, потребной для своихъ крылатыхъ питомцевъ, стоющей иногда значительныя суммы. Во время линянія птицъ, они были обязаны собирать прекрасныя разноцвѣтныя перья ихъ, употребляемыя въ ацтекской живописи вмѣсто красокъ.
   Различныя породы хищныхъ коршуновъ, огромные орлы, которыхъ родина были снѣжныя вершины Андскихъ-Горъ, и многія другія плотоядныя птицы, помѣщались въ отдѣльномъ строеніи. На пишу этимъ свирѣпымъ пернатымъ отпускалось ежедневно не менѣе пятисотъ индѣекъ, мясо которыхъ въ Мехикѣ было дешевле всякаго другаго мяса.
   Подлѣ этого птичника находился звѣринецъ, наполненный дикими звѣрями, промышляемыми въ нагорныхъ лѣсахъ, и даже отдаленныхъ болотахъ tierra caliente. Сходство, которое различныя породы этихъ животныхъ представляли съ породами, извѣстными въ старомъ свѣтѣ, но съ которыми ни одна изъ нихъ, вѣроятно, не имѣла тождества, было причиною безпрестанныхъ ошибокъ въ номенклатурѣ не только Иснапцевъ, по и болѣе ученыхъ естествоиспытателей новѣйшихъ временъ. При этомъ же звѣринцѣ находилось множество пресмыкающихся и змѣй, замѣчательныхъ своею величиною и ядовитостію; въ числѣ послѣднихъ Испанцы удивлялись быстрому маленькому животному, "имѣвшему въ хвостѣ кастаньетки", -- почитавшемуся ужасомъ американскихъ степей. Змѣи содержались въ длинныхъ клѣткахъ, устланныхъ пухомъ или перьями, или въ корытахъ, наполненныхъ иломъ и водою. Хищные звѣри и птицы помѣщались въ просторныхъ клѣткахъ. Различныя породы были отдѣлены одна отъ другой, и отъ зрителей крѣпкою рѣшеткою, свободно пропускающею свѣтъ и свѣжій воздухъ. Все заведеніе находилось подъ надзоромъ многочисленной прислуги, которая обязана была ознакомливаться съ привычками и заботиться о чистотѣ и благосостояніи своихъ плѣнныхъ. Съ какимъ бы глубокимъ участіемъ взиралъ просвѣщенный натуралистъ того вѣка, на-примѣръ, Овіедо, или Мартиръ, на это великолѣпное собраніе, въ которомъ всѣ различныя невѣдомыя породы, обитающія въ безвѣстныхъ пустыняхъ запада, представлялись глазамъ при одномъ взглядѣ! Съ какимъ бы восхищеніемъ занялись они изученіемъ отличительныхъ свойствъ этихъ животныхъ, сравнительно съ тѣми, которые были извѣстны въ обитаемомъ ими полушаріи, достигая мало-по-малу понятія о тѣхъ общихъ законахъ, по которымъ дѣйствуетъ природа во всѣхъ своихъ чудесахъ! Грубые товарищи Кортеса не вдавались въ такія утонченныя разъисканія. Они смотрѣли на эти зрѣлища съ чувствомъ безотчетнаго любопытства, смѣшаннаго со страхомъ) и, прислушиваясь къ дикимъ крикамъ хищныхъ животныхъ и къ шипѣнію змѣй, воображали, что попали въ преисподнюю.
   Не могу здѣсь оставить безъ вниманія странное собраніе чудовищъ человѣческаго рода, карликовъ и другихъ несчастныхъ уродовъ. Ацтеки взирали на подобныя произведенія причудницы-природы, какъ на необходимыя принадлежности царскаго величія. Увѣряютъ даже, будто бы безжалостные родители, иногда, желая пристроить своихъ дѣтей, употребляли искусственныя средства, чтобъ сдѣлать ихъ достойными помѣщенія въ придворномъ музеумѣ.
   Вокругъ этихъ зданій раскинуты были обширные сады, благовонныхъ кустарниковъ и цвѣтовъ, а въ особенности лекарственныхъ растеній. Никакая страна не производитъ послѣднихъ въ большемъ изобиліи, чѣмъ Новая Испанія; цѣлительныя свойства ихъ были вполнѣ извѣстны Ацтекамъ, изучавшимъ врачебную ботанику какъ науку. Посреди этого лабиринта благоухающихъ рощъ были устроены фонтаны, чистыя воды которыхъ били вверхъ блестящими струями, и, разсыпаясь, освѣжали распускающіеся цвѣты. Берега десяти большихъ искусственныхъ прудовъ, наполненныхъ рыбою, служили убѣжищемъ различныхъ породъ земноводныхъ птицъ; нѣкоторые изъ прудовъ наливались соленою водою для удовлетворенія потребности тѣхъ птицъ, которыя по природной своей склонности предпочитали ее прѣсной, -- до такой степени простиралась заботливость и наблюдательность ходившихъ за птицами! Края прудовъ были вымощены мраморными плитами разныхъ цвѣтовъ, а воды ихъ осѣняли легкіе, красивые павильйоны, подъ благодѣтельнымъ навѣсомъ которыхъ Монтезума отдыхалъ во время удушливыхъ лѣтнихъ жаровъ, наслаждаясь благоуханіемъ, навѣваемымъ съ прилежащихъ садовъ.
   Но окрестности дворца ацтекскаго монарха, находившагося на царской горѣ Капольтепекъ, гдѣ хранился священный прахъ его отцовъ, были несравненно роскошнѣе. Гора эта лежала на западъ отъ столицы, я подошва ея въ то время, о которомъ мы говоримъ, была омываема водами Тецкуко. Теперь, на надменной вершинъ ея стоитъ великолѣпный, но покинутый замокъ, выстроенный въ концѣ семьнадцатаго столѣтія юнымъ вице-королемъ Галвецомъ. Изъ оконъ этого зданія представляется взору такой видъ, прелестнѣе котораго нѣтъ ничего во всей Мехикѣ. Здѣсь не видно тѣхъ бѣлыхъ, безплодныхъ пятенъ, которыя наводятъ грусть въ другихъ мѣстахъ; напротивъ, здѣсь представляется обширное, непрерывное пространство, покрытое лугами и обработанными полями, гдѣ волнуются богатыя нивы европейскаго хлѣба. Сады Монтезумы окружало подошву горы на пространство нѣсколькихъ миль. Двѣ статуи, высѣченныя барельефомъ изъ порфира, и изображавшія Монтезуму и его отца, сохранялись еще въ цѣлости до половины прошедшаго столѣтія, вмѣстѣ съ огромной величины кипарисными деревьями, имѣвшими болѣе пятидесяти футъ въ окружности и пережившими нѣсколько вѣковъ со временъ завоеванія. Тамъ, гдѣ были сады, теперь находится почти непроходимая пустыня, поросшая дикимъ кустарникомъ; тѣнистые, свѣтлозеленые листы мирта представляются взору рядомъ съ красными ягодами и нѣжными листьями перцоваго дерева. Трудно вообразить себѣ мѣсто, видъ котораго располагалъ бы душу болѣе къ думѣ о минувшемъ; гдѣ путешественникъ, сидя подъ тѣнью величественныхъ кипарисовъ, обросшихъ вѣковымъ мхомъ, могъ бы удобнѣе размышлять о горькой судьбѣ, постигшей индійскія племена, и монарха, нѣкогда весело пировавшаго съ своимъ дворомъ подъ сѣнью этихъ самыхъ деревьевъ.
   Придворное хозяйство Монтезумы отличалось тѣмъ же грубымъ великолѣпіемъ, какъ и все прочее. У него было женъ не менѣе, чѣмъ у какого-нибудь восточнаго султана. Онѣ жили въ своихъ собственныхъ покояхъ, и, судя по ихъ понятіямъ, пользовались всѣми необходимыми удобствами. Время свое проводили онѣ въ обыкновенныхъ женскихъ работахъ, какъ-то: тканьѣ и вышиваньѣ; во однимъ изъ любимѣйшихъ занятій ихъ было изготовленіе разныхъ красивыхъ издѣлій изъ разноцвѣтныхъ перьевъ, доставляемыхъ къ нимъ изъ царскихъ птичниковъ. Онѣ вели себя весьма-скромно, подъ надзоромъ извѣстныхъ пожилыхъ женщинъ, исполнявшихъ, въ отношеніи къ нимъ, почтенную обязанность дуэннъ, точно такъ, какъ дѣлалось въ священныхъ домахъ, состоявшихъ при теокалли. Во дворцѣ были устроены многочисленныя ванны, и Монтезума самъ, своими частыми омовеніями, подавалъ примѣръ опрятности. Онъ купался по-крайней-мѣрѣ одинъ разъ въ день, а одежду перемѣнялъ, говорятъ, до четырехъ разъ въ сутки. Одну и ту же одежду болѣе одного раза никогда не надѣвалъ, а снявъ, дарилъ ее своимъ слугамъ.
   Кромѣ множества женщинъ, въ великолѣпныхъ чертогахъ дворца толпились дворяне, которыхъ обязанность состояла въ томъ, чтобъ неотлучно находиться при особѣ монарха и служить ему тѣлохранителями. Въ прежнія времена, допускалось людямъ простаго происхожденія, въ награду за особенное достоинство, занимать нѣкоторыя должности при дворѣ. Но гордый Монтезума не хотѣлъ, чтобъ ему прислуживали люди не дворянскаго рода. Въ числѣ его приближенныхъ нерѣдко находились сыновья главныхъ князей, остававшіеся заложниками на время отсутствія отцовъ.
   Императоръ ѣлъ всегда одинъ. Полъ большой залы, устланный коврами, покрывался сотнями блюдъ. Иногда Монтезума самъ, а чаще его домоправитель, указывалъ прислугѣ на блюда, предпочитаемыя монархомъ, которыя и имѣли всегда въ готовности къ царскому столу. Кромѣ блюдъ изъ домашнихъ животныхъ, подавалась дичь изъ отдаленныхъ лѣсовъ, и рыба, игравшая за день предъ тѣмъ, можетъ-быть, въ Мехиканскомъ Заливѣ! Всѣ эти предметы изготовлялись въ разнообразныхъ видахъ, потому-что, какъ мы имѣли уже случаи замѣтить, ацтекскіе артисты имѣли глубокія познанія въ таинствахъ повареннаго искусства.
   Благородные слуги подавали императору блюда, и потомъ уступали свои мѣста дѣвушкамъ, избраннымъ за красоту и ловкость въ царскія прислужницы. Во время трапезы, особа монарха скрывалась отъ взоровъ толпы за богато-вызолоченными ширмами рѣзнаго дерева. Онъ сидѣлъ на подушкѣ, и обѣдъ подавался на низенькомъ столѣ, покрываемомъ тонкою бумажною скатертью, въ драгоцѣнной посудѣ, приготовляемой въ Чолулѣ. Монтезума имѣлъ золотой сервизъ, употреблявшійся только въ торжественныя праздничныя пиршества. Правда, что даже и при его огромныхъ доходахъ, едва-ли можно было употреблять подобные сервизы при обыкновенныхъ случаяхъ, потому-что обѣденная посуда два раза сряду къ столу не подавалась, а становилась собственностью слугъ. Зала освѣщалась посредствомъ факеловъ, сдѣланныхъ изъ какого-то смолистаго дерева, издававшихъ пріятный запахъ, и, вѣроятно, не мало дыма. При обѣдѣ присутствовали человѣкъ шесть изъ его старшихъ совѣтниковъ, которые, стоя въ почтительномъ разстояніи, отвѣчали на его вопросы, и бывали иногда угощаемы блюдами съ царскаго стола.
   Вслѣдъ за первыми, питательными блюдами, подавались разныя сласти и пирожное, изготовленіемъ которыхъ славились ацтекскіе повара. Въ составъ ихъ входили преимущественно маисовая мука, яицы и алойный сахаръ. Во время обѣда, у другаго конца комнаты, двѣ дѣвушки занимались приготовленіемъ вафлей и булокъ, подавая ихъ отъ времени до времени на столъ. Питье императора состояло исключительно изъ чоколатля, напитка изъ шеколада, съ примѣсью ванили и другихъ пряностей, взбиваемаго въ пѣну до густоты меда, такъ-что онъ постепенно таялъ во рту. Этотъ напитокъ, если его можно такъ назвать, подавался въ золотыхъ кубкахъ, съ золотыми же, или черепаховыми ложками богатой отдѣлки. Надо полагать, что императоръ былъ страстный любитель этого напитка, потому-что собственно для него одного приготовляли ежедневно до пятидесяти кувшиновъ. На домашнихъ его полагалось двѣ тысячи кувшиновъ.
   Общій порядокъ стола, кажется, имѣлъ мало разницы отъ европейскаго. Но ни одинъ изъ европейскихъ государей не могъ похвалитьед такимъ дессертомъ, какой украшалъ трапезу ацтекскаго императора: этотъ дессертъ собирался изъ самыхъ разнообразныхъ климатовъ, и состоялъ изъ свѣжихъ продуктовъ его собственнаго умѣреннаго края и изъ нѣжныхъ тропическихъ плодовъ, срываемыхъ за день въ зеленыхъ рощахъ tierra caliente и пересылаемыхъ въ столицу съ быстротою паровъ, посредствомъ курьеровъ.
   Утоливъ свой голодъ, императоръ умывался въ серебряной чашѣ, подаваемой прислужницами, что дѣлалъ онъ и до начатія стола; ибо Ацтеки въ то время не уступили бы ни одному изъ нынѣшнихъ восточныхъ народовъ въ частыхъ своихъ омовеніяхъ. Потомъ подавались трубки, изъ богато-вызолоченнаго, лакированнаго дерева, изъ которыхъ онъ, то ртомъ, то чрезъ ноздри, вдыхалъ испаренія какой-то упоительной травы, "называемой тобассо", смѣшанной съ жидкою амброю. И между-тѣмъ, какъ императоръ услаждался куреніемъ, его развлекали своими представленіями фигляры и скоморохи, которыхъ при дворъ была цѣлая труппа. Ни одинъ народъ, даже ни Китайцы, ни Индустанцы, не превосходилъ Ацтековъ подвигами ловкости и проворства.
   Иногда императоръ забавлялся съ своимъ шутомъ; ибо индійскій монархъ имѣлъ также своихъ шутовъ. Онъ даже говорилъ, что ихъ разговоръ былъ поучительнѣе разговора мудрыхъ людей, потому-что они не боялись говорить истину. По-временамъ, онъ любовался граціозною пляскою или слушалъ музыку,-- если можно назвать музыкою грубые звуки мехиканскихъ инструментовъ, -- сопровождаемую мѣрнымъ, торжественнымъ припѣвомъ, въ которомъ восхвалялось геройскія дѣянія великихъ ацтекскихъ воиновъ, или его предковъ.
   Насытившись этими увеселеніями, онъ ложился спать, ибо сіэсту онъ соблюдалъ такъ же строго, какъ любой Испанецъ. Проснувшись, онъ принималъ пословъ иностранныхъ державъ или подвластныхъ ему городовъ, или кациковъ, пришедшихъ къ нему съ просьбами. Эти лица бывали ему представляемы молодыми дворянами, находившимися при его особѣ, и будь они самаго знатнаго происхожденія, но не царской крови, они должны были въ униженіи предстать предъ нимъ съ босыми ногами и потуня голову, нося сверхъ богатой своей одежды грубую мантію изъ некэна. Съ просителями императоръ говорилъ вообще немного, и объявлялъ имъ свое рѣшеніе чрезъ секретарей; они оставляли его присутствіе съ тѣми же знаками глубочайшаго благоговѣнія, съ какими являлись, и, не обращаясь къ нему спиною, выходили задомъ. Кортесъ не даромъ говоритъ, что ни при одномъ дворъ, даже при дворъ турецкаго султана, не соблюдался церемоніалъ столь пышный и строгій!
   Кромѣ толпы домашнихъ, о которой мы упомянули, царское хозяйство дополнялось еще цѣлыми полками ремесленниковъ, занимавшихся безпрестанно постройкою или починкою разныхъ зданій, и ювелировъ и людей, искусныхъ въ разработкѣ металловъ, которые находили легкій сбытъ своимъ издѣліямъ между черноокими красавицами гарема. Царскихъ скомороховъ и фигляровъ было также значительное число, а придворные плясуны занимали цѣлый кварталъ города, назначенный исключительно для нихъ.
   Содержаніе такого множества народа требовало значительныхъ издержекъ, влекущихъ за собою разсчеты довольно запутанные и даже затруднительные. Они велись, однакожь, съ удивительною точностію, приходъ и расходъ записывался извѣстнымъ картиннымъ письмомъ. Ариѳметическіе знаки были нѣсколько сложнѣе и изъисканнѣе тѣхъ, которые употреблялись для повѣствовательныхъ потребностей, и во дворцѣ находилась особая комната, наполненная іероглифическими счетными книгами, содержавшими въ себѣ полный обзоръ дворцовой экономіи. Всѣмъ этимъ завидывалъ казначей, занимавшій нѣкоторымъ образомъ должность домоправителя и распоряжавшій всею хозяйственною частію. Эта отвѣтственная обязанность лежала, при прибытіи Испанцевъ, на одномъ вѣрномъ кацикъ, именемъ Тапіа.
   Въ такомъ-то видѣ завоеватели и ихъ непосредственные преемники, которымъ были доступны всѣ источники для собранія подобныхъ свѣдѣній, представляютъ намъ домашній бытъ и образъ жизни Монтезумы. Можетъ-быть, картина эта написана слишкомъ-яркими красками, по это извинительно, если пріймемъ въ соображеніе ту склонность къ преувеличенію, которая свойственна людямъ, видѣвшимъ въ первый разъ зрѣлище, столь поразительное для воображенія,-- столь новое и неожиданное. Я предпочелъ представить читателю ихъ описаніе во всѣхъ его подробностяхъ, хотя онѣ могутъ показаться и неумѣстными и излишними, потому собственно, что оно составляетъ картину нравовъ, превосходившихъ почти до невѣроятія нравы прочихъ первобытныхъ племенъ Сѣверо-американскаго материка, по высокой степени образованности, которою они отличались. Въ-самомъ-дѣлѣ, однакожь, неумѣстными ихъ считать нельзя, если подумаемъ о томъ, что въ этихъ подробностяхъ частной жизни народа мы имѣемъ средства для опредѣленія степени его образованности гораздо вѣрнѣйшія тѣхъ, которыя мы можемъ извлечь изъ самыхъ точныхъ описаній его политическаго быта.
   Разсматривая частную жизнь Ацтековъ, невольно вспоминаешь просвѣщеніе Востока; не то высшее умственное просвѣщеніе, которымъ ознаменовали себя Аравитяне и Персы, но то полу-просвѣщеніе, которымъ отличались, на-примѣръ, татарскія племена, у которыхъ искусство и даже наука сдѣлали успѣхи довольно-значительные, въ приложеніи ихъ къ вещественнымъ нуждамъ и къ чувственнымъ наслажденіямъ, но оставались въ пренебреженіи во всемъ, что касалось до высшихъ, болѣе благородныхъ выгодъ человѣчества. Одною изъ отличительныхъ чертъ, характеризующихъ необразованные народы, бываетъ ребяческая склонность къ пышности и великолѣпію; они принимаютъ наружный блескъ за существенность, суету за могущество, и окружаютъ себя пустыми и обременительными обрядами, придающими, по ихъ мнѣнію, болѣе величества.
   Но все это можно бы еще считать просвѣщеніемъ въ сравненіи съ грубостью нравовъ прежнихъ Ацтековъ. Такую перемѣну, безъ сомнѣнія, надо приписать къ личному вліянію Монтезумы, въ которомъ, даже въ молодыхъ лѣтахъ, грубыя привычки воина умѣрялись кроткими нравами человѣка религіознаго. Въ-послѣдствіи, онъ еще болѣе удалился отъ воинскихъ занятій, и обхожденіе его отзывалось просвѣщеніемъ, съ нѣкоторою примѣсью изнѣженности, которой не было замѣтно въ воинственныхъ его предшественникахъ.
   Въ его царствованіе, также, самое состояніе имперіи помогало подобной перемѣнѣ. По раздробленіи тецкукскаго государства, послѣ смерти великаго Нецагуальпилли, ацтекская монархія осталась безъ соперника; и она вскорѣ распространила свою исполинскую власть до отдаленнѣйшихъ предѣловъ Анагуака. Честолюбивое сердце Монтезумы возгордилось вновь пріобрѣтенными богатствами и властію, и онъ выказалъ внутреннее чувство собственнаго достоинства, присвоивъ себѣ степень великолѣпія, до того времени невиданную. Онъ окружилъ себя таинственностію, которой не знали его предшественники; удалялся отъ взора простолюдиновъ, и ввелъ при своемъ дворѣ этикетъ самый пышный и строгій. Онъ показывался народу только въ праздничныхъ, торжественныхъ случаяхъ, на-примѣръ, когда отправлялся въ великій храмъ, участвовать въ религіозныхъ обрядахъ. Своимъ обращеніемъ онъ заглушалъ самолюбіе своихъ сильнѣйшихъ васалловъ, въ особенности тѣхъ изъ нихъ, которые, имѣя свое пребываніе вдали отъ столицы, чувствовали себя почти независимыми отъ его власти. Налогами, которыми онъ обременялъ народъ, расточая ихъ потомъ на неумѣренные расходы по дворцовому хозяйству, онъ разсѣялъ всюду сѣмена неудовольствія; а имперія, казалось, была на высшей степени благоденствія и славы, тогда какъ, въ сущности, дѣла ея были разстроены до послѣдней крайности.
   

II.
Рынокъ въ Мехики.-- Великій Храмъ.-- Внутреннія святилища.-- Квартиры Испанцевъ.
1519.

   Четыре дни прошли съ того времени, какъ Испанцы вступили въ Мехику. Какіе бы замыслы ни толпились въ душъ ихъ предводителя, но онъ чувствовалъ, что ему невозможно было рѣшиться на какой-нибудь планъ дѣйствія, покуда подробно не разсмотритъ столицу и не увѣрится, по собственному наблюденію, какими средствами онъ можетъ располагать. Въ-слѣдствіе этого, какъ было сказано въ концѣ предъидущей книги, онъ послалъ просить у Монтезумы разрѣшенія посѣтить великій теокалли и нѣкоторыя другія мѣста въ столицѣ.
   Монархъ изъявилъ свое согласіе на его просьбу. Онъ даже рѣшился идти лично въ великій храмъ, чтобъ тамъ принять своихъ гостей,-- и, можетъ-быть, для того, чтобъ оградить святыню отъ оскверненія. Какъ мы уже имѣли случаи замѣтить, ему былъ извѣстенъ образъ дѣйствія Испанцевъ въ подобныхъ случаяхъ во время ихъ похода. Собравъ свой небольшой отрядъ конницы и почти всю пѣхоту, Кортесъ выступилъ вслѣдъ за кациками, посланными отъ Монтезумы въ званіи проводниковъ. Они предложили ему провести его сперва къ большому рынку Тлателолько, въ западной части города.
   Дорогою, Испанцы, какъ и при входѣ въ столицу, были поражены наружностью жителей, далеко превосходившихъ обитателей окрестныхъ странъ изящностію и богатствомъ своихъ одѣяній. Tilmalli, или плащъ, накидываемый на плечи, дѣлался изъ бумажной ткани, болѣе или менѣе тонкой, смотря по состоянію носившаго, а широкій кушакъ, которымъ опоясывались, былъ часто богато вышитъ красивыми фигурами и украшался густою бахрамою. Погода становилась теперь прохладнѣе, и Испанцы встрѣчали людей, одѣтыхъ въ плащи изъ мѣха, или изъ извѣстныхъ богатыхъ перяныхъ издѣлій, соединявшихъ въ себѣ двѣ выгоды: теплоту и красивость. Изъ шерсти кроликовъ и другихъ животныхъ, Мехиканцы также выпрядали тончайшую нить, выдѣлывая изъ нея нѣжную ткань, которая не линяла по окрашиваніи.
   Здѣсь, какъ и въ прочихъ мѣстахъ, чрезъ которыя они проходили, женщины, казалось, пользовались тою же свободою, какъ и мужчины. Онѣ носили нѣсколько юбокъ различной длины, украшенныхъ красивыми бахрамами, а сверху надѣвали иногда свободное широкое платье, опускавшееся до лодыжекъ. Ходили безъ покрывалъ, которыя, въ нѣкоторыхъ другихъ частяхъ Анагуака, употреблялись изъ алойной нити, или изъ вышеупомянутой тонкой шерстяной ткани. Ацтекскія жены ходили съ открытыми лицами, съ распущенными по плечамъ роскошными волосами, черными какъ крыло ворона, и черты ихъ, несмотря на смуглый, даже коричневый цвѣтъ и на печальное выраженіе, характеризующее національную физіономію, были большею частію пріятны и привлекательны.
   Приблизившись къ tianguez, или большому рынку, Испанцы удивились множеству народа, стремящагося туда; но они еще болѣе изумились, когда, вступавъ на площадь, увидѣли несметныя толпы, которыя уже тамъ собрались, и обозрѣли размѣры ограды, величиною въ три раза больше знаменитой площади саламанкской. Тутъ были купцы со всѣхъ странъ, привезшіе съ собою произведенія и издѣлія, свойственныя ихъ почвѣ; мастера золотыхъ дѣлъ изъ Ацкопазалько; горшечники изъ Чолула, живописцы изъ Тецкуко, каменотёсы изъ Тенахокапа, охотники изъ Хилотепека, рыболовы изъ Куитлагуака, овощники изъ теплыхъ странъ, торговцы изъ Каугтитлана съ цыновками и стульями, и садовники съ цвѣтами изъ Хочимилько; всѣ суетились, расхваливали, продавали и покупали товары.
   Рынокъ былъ окруженъ широкою галереею, подъ сводами которой каждый товаръ имѣлъ свое опредѣленное мѣсто. Въ числѣ прочихъ предметовъ, Испанцы замѣтили множество бумажныхъ издѣлій, какъ то: одеждъ, шпалеръ, занавѣсъ, одѣялъ и тому подобнаго, и огромныя кучи тюковъ сырой бумаги. Ярко выкрашенныя и топкія ткани напомнили Кортесу alcayceria, или рынокъ шелковыхъ товаровъ въ Гренадѣ. Въ мѣстѣ, назначенномъ для мастеровъ золотыхъ дѣлъ, покупатель находилъ разные предметы роскоши изъ благородныхъ металловъ, и любопытныя игрушки, подобныя тѣмъ, о которыхъ мы уже говорили въ другомъ мѣстѣ, сдѣланныя въ подражаніе птицъ и рыбъ, съ чешуями и перьями поперемѣнно золотыми и серебряными, и у которыхъ головки и туловища были подвижныя. Эти бездѣлушки украшались иногда драгоцѣнными каменьями, и вся отдѣлка ихъ доказывала ребяческое искусство и терпѣніе, подобное безполезному трудолюбію китайскихъ ремесленниковъ.
   Въ сосѣдней части рынка была выставлена на показъ глиняная посуда, отъ самой грубой до нѣжнѣйшей; тщательной отдѣлки деревянныя рѣзныя вазы, какъ лакированныя, такъ и золоченыя, страннаго, а иногда красиваго вида. Здѣсь продавались топоры, сдѣланные изъ мѣди съ нѣкоторою примѣсью олова, которые, при неимѣніи желѣза, довольно удовлетворительно соотвѣтствовали требуемой цѣли, какъ Испанцы въ-послѣдствіи узнали. Здѣсь воинъ могъ получить всѣ необходимыя принадлежности для своего ремесла. Шлемы, сдѣланные въ видѣ головъ разныхъ дикихъ звѣрей, съ оскаленными клыками и съ шерстію, стоящею дыбомъ, окрашенною яркимъ цвѣтомъ кошениля; escaupil, или стеганый кафтанъ изъ бумажной матеріи, богатыя перяныя кольчуги и оружіе всякаго рода: копья, стрѣлы съ мѣдными остріями, и широкій maguahcatl, мехиканскій мечъ, острый клинокъ котораго дѣлался изъ итцтли. Тутъ были также бритвы и зеркала, сдѣланныя изъ того же твердаго, блестящаго ископаемаго, замѣнявшаго сталь у Ацтековъ. На площади были выстроены шалаша для цирюльниковъ, употреблявшихъ эти самыя братвы для бритья бородъ. Ибо Мехиканцы, вопреки общепринятымъ ложнымъ понятіямъ о жителяхъ новаго свѣта, имѣли бороды, хотя и не густыя. Другія лавки или шалаши были заняты аптекарями, продававшими москотильные товары, коренья и разныя врачебныя снадобья. Въ иныхъ мѣстахъ были выставлены бѣлыя книги, для іероглифическаго картиннаго письма, сложенныя на подобіе вѣеровъ и сдѣланныя изъ хлопчатой бумаги или изъ кожъ, а всего чаще изъ волоконъ алоэ, ацтекскаго папируса.
   Въ иныхъ мѣстахъ, подъ аркадами, они видѣли звѣриныя шкуры сырыя и выдѣланныя, и различныя кожаныя вещи для домашняго употребленія. Тутъ продавались животныя и дикія и ручныя, а подлѣ нихъ стояла иногда толпа невольниковъ, съ ошейниками, означавшими, что и они продавались,-- зрѣлище, свойственное, къ-несчастію, не однимъ мехиканскимъ рынкамъ, хотя тамъ злополучная участь ихъ увеличивалась еще сознаніемъ того, что ихъ униженное существованіе можетъ во всякое время быть, принесено, по страшному приговору, въ жертву ацтекскимъ богамъ.
   Тяжелые строительные матеріалы, какъ то известь, камень, лѣсъ, считались слишкомъ громоздкими и не складывались на площади; они потому лежали въ сосѣднихъ улицахъ, за набережныхъ каналовъ. Обременительно было бы исчислять всѣ различные предметы роскоши или необходимости, собранные со всѣхъ концовъ на этотъ обширный базаръ. Не могу, однакожь, не сказать нѣсколько словъ о выставкѣ съѣстныхъ припасовъ, составлявшей одну изъ замѣчательнѣйшихъ чертъ рынка; мясо всѣхъ родовъ, домашнія птицы, дичь изъ сосѣднихъ горъ, рыба изъ озеръ и рѣкъ, въ величайшемъ изобиліи прелестные плоды этихъ умѣренныхъ странъ, зелень, овощи и маисъ. Тамъ и сямъ привлекательный запахъ отъ разныхъ вкусныхъ яствъ искушали проходящихъ; тутъ были пирожное, хлѣбъ изъ кукурузы, пряники и разныя сласти. Подлѣ нихъ продавались разные прохладительные и горячіе напитки, пѣнистый, ароматный chocolatl, распространяющій по воздуху прелестный ванильный запахъ, и упоительный pulque, перебродившій сокъ алоэ. Всѣ эти предметы и каждая лавка въ галереѣ были украшены, или, лучше сказать, завалены цвѣтами, во вкусѣ, подобномъ тому, который и нынѣ господствуетъ на рынкахъ Новой-Мехики, но въ размѣрахъ несравненно большихъ. Цвѣты родятся какъ-будто произвольно въ-этомъ роскошномъ климатъ, гдѣ земля, безъ помощи рукъ человѣка, всегда готова скрыть свою наготу модъ этой богатой и разнообразною одеждою природы.
   Я избавлю читателя отъ повторенія всѣхъ подробностей, исчисляемыхъ изумленными Испанцами, занимательныхъ по тому собственно, что онѣ доказываютъ механическое искусство и образованныя нужды, приличныя скорѣе просвѣщенному обществу, чѣмъ полудикому народу. Это было просвѣщеніе вещественное, которое ни тому, ни другому не свойственно. Очевидно, что Ацтеки достигли средняго состоянія, столько же возвышеннаго надъ состояніемъ грубыхъ племенъ новаго свѣта, сколько оно было ниже образованія просвѣщенныхъ обществъ стараго.
   О числѣ народа, собиравшагося за рынкѣ, писатели отзываются несогласно. Испанцы часто посѣщали это мѣсто, и ни одинъ изъ нихъ не насчитывалъ менѣе сорока тысячъ человѣкъ! Иные же гораздо больше. Не полагаясь слѣпо на исчисленія завоевателей, знаемъ за достовѣрное, что во время базарнаго дня, случавшагося чрезъ каждые пять дней, столица кипѣла пестрою толпою, стекавшеюся въ нее со всѣхъ сторонъ, не только изъ окрестностей, по изъ мѣстъ, отдаленныхъ на нѣсколько лигъ; народъ толпился на большихъ дорогахъ, и озеро покрывалось челноками, наполненными торговцами, которые отправлялись на великій рынокъ. Этотъ рынокъ походилъ на срочныя европейскія ярмарки среднихъ вѣковъ, когда по трудности сообщенія онѣ служили великими центральными рынками для торговыхъ сношеній и производили на общество вліяніе самое важное и благодѣтельное.
   Торговля происходила здѣсь частію мѣновая, но частію посредствомъ ходячей монеты, состоявшей изъ кусочковъ олова, заклейменнныхъ знакомъ, похожимъ на Т, изъ мѣшковъ какао, цѣнность которыхъ устанавливалась сообразно ихъ величинѣ, и наконецъ, изъ перьевъ, наполненныхъ золотымъ пескомъ. Замѣчательно, что Мехиканцы не имѣли понятія о вѣсахъ, а въ торговыхъ своихъ дѣлахъ опредѣляли количество счетомъ и мѣрою.
   Въ этомъ огромномъ сборищѣ царствовалъ совершенный порядокъ. По площади безпрерывно ходили чиновники, обязанные предупреждать споры, собирать подати, налагаемыя на различные предметы торговли, наблюдать, чтобъ никто не употреблялъ подложныхъ мѣръ и вообще не обманывалъ покупателей. Провинившихся они немедленно приводили въ судъ, расположенный на рынкѣ же, гдѣ засѣдали двѣнадцать судей, распоряжавшихъ самою полною, самою безотчетною властію. Строгость, съ которою они во многихъ случаяхъ преслѣдовали виновныхъ, доказываетъ, что они занимали должность немаловажную.
   Весьма-естественно, что мехиканскій рынокъ былъ предметомъ, возбудившимъ не только любопытство, но и удивленіе Испанцевъ. Здѣсь они видѣли, какъ-бы сосредоточенные въ одинъ фокусъ, всѣ лучи просвѣщенія, раздѣленнаго по странѣ. Взгляду ихъ представлялись всѣ различныя доказательства мехиканскаго искусства, хозяйственной промышлености и многочисленныхъ и разнообразныхъ средствъ, которыми распоряжали туземцы. Видъ рынка заставилъ ихъ заключить высокое мнѣніе о важности этихъ средствъ, а также о торговой дѣятельности и объ общественной подчиненности, связавшихъ всѣ сословія народа; и удивленіе ихъ выразилось вполнѣ въ подробныхъ, энергическихъ описаніяхъ.
   Съ этого шумнаго зрѣлища, Испанцы направили свои шаги къ великому teocalli, лежавшему по сосѣдству отъ ихъ квартиръ. Я уже объяснялъ читателю, что это зданіе, вмѣстѣ съ строеніями, принадлежавшими къ нему, покрывало все то обширное пространство земли, которое теперь занято соборомъ, частію рынка и нѣкоторыми изъ прилегающихъ къ нимъ улицъ. Мѣсто это имѣло то же самое назначеніе, вѣроятно, съ самаго основанія города. Настоящее зданіе, однакожь, было построено Агуитзотлемъ, ознаменовавшимъ освященіе его, въ 1486 году, тѣмъ кровавымъ жертвоприношеніемъ, о которомъ въ лѣтописяхъ сохранились такія неимовѣрныя преданія.
   Оно стояло посреди обширной площади, окруженной каменною стѣною, вышиною около шести футъ, украшенною съ наружи барельефами, изображавшими змѣй, отъ-чего она и получила названіе coatepantli, или "стѣны змѣй".-- Змѣя была обыкновенный символъ въ священныхъ изваяніяхъ Анагуака, такъ какъ и Египта. Стѣна была четыреугольная, съ огромными зубчатыми воротами, выходившими на четыре главныя улицы города. Надъ каждыми воротами находился родъ арсенала, наполненнаго оружіемъ и воинскими снарядами; и если вѣрить разсказамъ завоевателей, то по сосѣдству находились казармы, въ которыхъ помѣщались десять тысячь человѣкъ воиновъ, служившихъ въ родѣ военной полиціи города и представлявшихъ императору вѣрную опору на случай возмущенія или мятежа.
   Teocalli состоялъ изъ крѣпкаго пирамидальнаго зданія, построеннаго изъ земли и булыжника, и выложеннаго тесанымъ камнемъ той самой легкой ноздреватой породы, которая, вѣроятно, употреблялась на постройку городскихъ зданій. Есть причина думать, что онъ былъ квадратный и что бока его были обращены на четыре главные компасные румбы. Онъ состоялъ изъ пяти этажей, расположенныхъ уступами, такъ-что каждый изъ нихъ былъ меньше размѣрами противъ того, надъ которымъ онъ былъ надстроенъ; таковъ былъ обыкновенный видъ ацтекскихъ teocalli, имѣвшихъ очевидное сходство съ нѣкоторыми изъ первобытныхъ пирамидальныхъ строеній стараго свѣта. Всходъ на него былъ по наружной лѣстницѣ, ведущей на узкую террасу или площадку, служившую основаніемъ второму этажу; и оттуда вторая лѣстница вела на подобную же площадку у основанія третьяго. По причинѣ этого устройства, посѣтитель не иначе могъ достичь вершины, какъ обойдя кругомъ всего зданія четыре раза. Это обстоятельство придавало много величественнаго религіознымъ обрядамъ, когда въ торжественномъ шествіи, жрецы, при звукахъ дикой музыки, шли мѣрными шагами кругомъ громадныхъ сторонъ пирамиды, подымаясь выше и выше къ вершинѣ, въ виду несметныхъ жителей.
   О размѣрахъ храма нельзя сказать ничего вѣрнаго. Завоеватели судили по глазомѣру, и рѣдко принимали на себя трудъ измѣрить что-либо съ точностію. Онъ занималъ пространство, вѣроятно, не менѣе трехъ-сотъ квадратныхъ футъ въ основаніи, а такъ-какъ Испанцы сосчитали сто-четырнадцать ступеней, то онъ имѣлъ, вѣроятно, не менѣе ста футъ въ вышину..
   По прибытіи на мѣсто, Кортесъ нашелъ предъ teocalli двухъ жрецовъ и нѣсколько кациковъ, которымъ было повелѣно отъ Монтезумы избавить гостя отъ труда всходить на вершину, и поднять его туда на плечахъ, такъ, какъ поднимали всегда императора. Но генералъ отказался отъ этой почести и предпочелъ взойдти самъ впереди своихъ людей. Достигнувъ вершины, увидѣли, что она образуетъ обширную площадь, вымощенную широкими плоскими камнями. Первый предметъ, попавшійся имъ въ глаза, былъ большой яшмовый камень, особенный видъ котораго доказывалъ, что на немъ раскладывались тѣла несчастныхъ, назначаемыхъ въ жертву. Выпуклая его поверхность, подымая грудь ихъ, способствовала жрецу къ удобнѣйшему исполненію своей адской обязанности -- вынимать сердце. У противнаго конца площадки были двѣ башни или святилища, состоявшія изъ трехъ этажей; нижній изъ камня, а два верхнихъ изъ рѣзнаго дерева. Въ нижнемъ отдѣленіи находились истуканы боговъ; верхніе покои заключали въ себѣ утварь, употребляемую при священныхъ обрядахъ, и прахъ нѣкоторыхъ изъ ацтескихъ принцевъ, пожелавшихъ быть схороненными въ этомъ воздушномъ склепѣ. Предъ каждымъ святилищемъ стоялъ олтарь, и на немъ горѣлъ тотъ вѣчный огонь, погашеніе котораго предвѣщало имперіи столько же бѣдствій, сколько въ древнемъ Римѣ угрожало погашеніе огня, хранимаго весталками. Здѣсь также сохраняли огромный цилиндрическій барабанъ, сдѣланный изъ змѣиныхъ кожъ, въ который ударяли только въ важныхъ случаяхъ, при чемъ онъ издавалъ унылый звукъ, слышимый на разстояніи нѣсколькихъ миль, звукъ, неоднократно возвѣщавшій горе и бѣдствія Испанцамъ въ позднѣйшія времена.
   Монтезума, въ сопровожденіи верховнаго жреца, выступилъ на встрѣчу къ Кортесу, когда тотъ взошелъ на площадку. "Ты усталъ, малинче", сказалъ онъ ему, "взбираясь на нашъ великій храмъ". Но Кортесъ съ благоразумнымъ хвастовствомъ увѣрялъ, что "Испанцы никогда не уставали!" Взявъ его за руку, императоръ сталъ ему указывать на примѣчательнѣйшіе предметы, расположенные по сосѣдству. Храмъ, на которомъ они стояли, возвышаясь надъ всѣми прочими зданіями столицы, представлялъ точку зрѣнія самую возвышенную и центральную. Внизу передъ нимъ лежалъ городъ какъ на ладони, прорѣзанный улицами и каналами, пересѣкавшимися подъ прямыми углами; плоскія крыши пестрѣли цвѣтами. Каждая часть его, казалось, кипѣла дѣятельностію и движеніемъ; по каналамъ неслись безчисленные челноки, на улицахъ толпился народъ въ красныхъ живописныхъ одеждахъ; съ рынка, только-что ими оставленнаго, до нихъ достигалъ неясный говоръ многихъ звуковъ и голосовъ. Отсюда они могли видѣть симметрическое расположеніе города, главныя улицы котораго, казалось, исходили отъ четырехъ ворогъ coatepanli, и соединялись съ большими дорогами, составлявшими главные входы къ столицѣ. Они замѣтили это правильное и красивое расположеніе во многихъ изъ второстепенныхъ городовъ, гдѣ большія дороги направлялись къ великому teocalli, или собору, какъ-бы въ общій Фокусъ. Они замѣтили также, что столица была не что иное, какъ островъ, омываемый со всѣхъ сторонъ соляными волнами Тецкука. Вдали виднѣлись свѣтлыя пресныя воды Чалко, а за ними широкое пространство, покрываемое полями и волновавшимися лѣсами; кое-гдѣ надъ вершинами деревъ высились, или увѣнчивали вершины отдаленныхъ горъ, блестящія стѣны храмовъ. Этотъ видъ простирался непрерывною линіею до самой подошвы кругообразной цѣпи горъ, снѣжные хребты которыхъ горѣли огнемъ подъ утренними лучами солнца; между-тѣмъ, какъ пары, клубившіеся длинными черными кольцами надъ сѣдою вершиною Понокатепетля, вѣщали о присутствіи истребительной стихіи въ нѣдрахъ прелестной долины.
   Исполненный восхищенія при видѣ такого величественнаго, торжественнаго зрѣлища, Кортесъ, обратился къ императору, владыкѣ этого цвѣтущаго края, и въ пламенныхъ словахъ выразилъ свои чувства. Мысли его, однакожь, вскорѣ приняли другое направленіе; обратясь къ отцу Ольмеду, стоявшему возлѣ него, онъ замѣтили, ему, что площадка представляла самое приличное мѣсто для христіанскаго креста, лишь бы только Монтезума позволилъ воздвигнуть его тутъ. Но осторожный духовникъ, съ благоразуміемъ, которое, въ подобныхъ случаяхъ, казалось, совершенно покидало Кортеса, напомнилъ ему, что просьба такого рода была бы чрезычайно неумѣстна при теперешнихъ обстоятельствахъ, потому-что индійскій монархъ не изъявилъ покуда никакого расположенія въ пользу христіанства.
   Кортесъ попросилъ потомъ у Монтезумы позволенія войдти въ святилища и посмотрѣть его боговъ, на что императоръ, послѣ краткаго совѣщанія съ жрецами, согласился, и ввелъ Испанцевъ въ зданіе. Они очутились въ обширномъ покоѣ, котораго выштукагуренныя стѣны были украшены барельефами, изображавшими, быть-можетъ, мехиканскій календарь, или религіозные обряды. У одного конца залы находилось углубленіе съ рѣзною крышею изъ богато-вызолоченнаго дерева. Въ этомъ святилищѣ, предъ алтаремъ, стоялъ исполинскаго роста истуканъ, изображавшій ацтекское божество-хранителя, Гуитцилопочли, или бога войны. Страшно-искаженныя черты его лица имѣли символическое значеніе. Въ правой рукѣ онъ держалъ лукъ, а въ лѣвой пукъ золотыхъ стрѣлъ, которыя, по мистическому преданію, находились въ тѣсной связи съ побѣдами народа. Вокругъ его поясницы обвивалась огромная змѣя изъ жемчуга и драгоцѣнныхъ камней, и вся его особа была унизана такими же богатыми камнями. Лѣвая нога была покрыта нѣжными перьями колибри, и, что довольно странно, -- эта птица давала свое имя страшному божеству. Самое поразительное изъ всѣхъ украшеній состояло изъ цѣпи золотыхъ и серебряныхъ сердецъ, расположенныхъ поперемѣнно, и висѣвшей кругомъ шеи, какъ эмблема того жертвоприношенія, которое было ему наиболѣе пріятно. Несомнѣннымъ свидѣтельствомъ этого служили три дымившіяся и почти еще трепетавшія человѣческія сердца, которыя лежали предъ нимъ на алтарѣ, какъ-будто только-что вырванныя изъ жертвъ.
   Сосѣднее святилище было посвящено божеству болѣй кроткому, именно Тецкатлипока, первому, по воздаваемымъ почестямъ, послѣ того незримаго Существа, которому не ставили истукановъ и не воздвигало храмовъ. Тецкатлипока создалъ вселенную и заботился о ней неусыпно. Онъ изображался въ видѣ юноши, и истуканъ его, изъ полированнаго чернаго камня, былъ богато убранъ золотыми украшеніями; между прочими его эмблемами замѣчательнѣйшей) былъ золотой щитъ, въ зеркальной поверхности котораго онъ видѣлъ всѣ дѣла людей. Этому божеству, однакожь, отдавались иногда почести, неуступавшія въ жестокости тѣмъ кровавымъ жертвамъ, которыя приносили его плотоядному брату; ибо на его алтарѣ, въ золотомъ блюдцѣ, лежали три окровавленныя сердца.
   Стѣны обоихъ святилищъ были запятнаны человѣческою кровью. "Зловоніе здѣсь", восклицаетъ Діасъ, "было нестерпимѣе, чѣмъ въ бойняхъ Кастиліи!". И жрецы, мелькавшіе безпрестанно мимо въ окровавленныхъ ризахъ темнаго цвѣта, съ лицами, исполненными неистовства, казались Испанцамъ служителями ада!
   Они съ радостью вырвались изъ этой нечистой храмины на свѣжій воздухъ, и Кортесъ, обратившись къ Монтезумѣ, сказалъ съ улыбкою: "Мнѣ непонятно, что такой великій и мудрый государь, каковъ ты, можетъ вѣровать въ подобныхъ нечистыхъ духовъ, каковы эти истуканы, представители діавола! Если бы ты только позволилъ намъ воздвигнуть здѣсь знаменіе истиннаго креста и въ святилища поставить образа Пресвятой Дѣвы и ея Сына, ты бы скоро увидѣлъ, какъ предъ ними затмится блескъ твоихъ лжебоговъ!"
   Монтезума до крайности оскорбился этими словами. "Эти боги", отвѣчалъ онъ, "водя Ацтековъ къ побѣдамъ съ того самаго времени, какъ этотъ народъ существуетъ, -- эти боги даруютъ намъ, въ свое время, жатву и плоды земные. Если бы я могъ думать, что ты ихъ такъ дерзко оскорбишь, я бы тебя не впустилъ въ ихъ присутствіе".
   Выразивъ свое сожалѣніе о томъ, что оскорбилъ императора, Кортесъ простился съ нимъ. Монтезума остался въ храмѣ, говоря, что ему должно, если возможно, очиститься отъ преступленія, въ которомъ онъ виновенъ тѣмъ, что допустилъ иноземцамъ ругаться надъ святынею.
   Спустившись во дворъ, Испанцы внимательно осмотрѣли всѣ прочія зданія, находящіяся внутри ограды. Площадь была вымощена гладкими каменьями, до того выполированными, что лошади съ трудомъ могли устоять на ногахъ. Тутъ было нѣсколько другихъ гораздо меньшихъ теокалли, выстроенныхъ на подобіе главнаго и посвященныхъ различнымъ ацтекскимъ божествамъ. На ихъ вершинахъ находились неугасаемые огни, которые, вмѣстѣ съ огнями, горѣвшими на другихъ храмахъ въ прочихъ частяхъ столицы, освѣщали улицы яркимъ блескомъ въ ночное время.
   Между прочими теокалли, внутри ограды, былъ одинъ, посвященный Кветцалькоатлю, круглаго вида, со входомъ на подобіе драконовой пасти, наполненной острыми, окрававленными клыками. Когда Испанцы взглянули украдкою въ горло этому страшному чудовищу, они увидѣли тамъ собраніе орудій, служившихъ при жертвоприношеніяхъ, и другія мерзости, свидѣтельствовавшія о страшныхъ дѣлахъ. Смѣлыя сердца ихъ содрогнулись при этомъ зрѣлищѣ и они дали этому мѣсту довольно приличное названіе "Ада".
   Кстати здѣсь упомянуть еще объ одномъ строеніи, вполнѣ объяснявшемъ звѣрскіе обряды ихъ вѣры. Оно состояло изъ пирамидальнаго холма или кургана, на широкой вершинѣ котораго находилась сложная постройка изъ лѣса, а на ней огромное множество человѣческихъ череповъ, принадлежавшихъ несчастнымъ, по-большой-части военно-плѣннымъ, погибшимъ на проклятомъ жертвенникѣ. Одинъ изъ воиновъ Кортеса сосчиталъ число этихъ страшныхъ трофеевъ, и увѣрялъ, будто ихъ было до ста-тридцати-шести тысячь! Число едва-ли, вѣроятное, если бы старый свѣтъ не представлялъ образцовъ подобнаго же рода въ пирамидальныхъ Голгоѳахъ, ознаменовавшихъ торжества Тамерлана.
   Внутри ограды находились длинные ряды строеній, назначаемыхъ для жилья жрецамъ и другимъ лицамъ, занимавшимся исполненіемъ священныхъ обрядовъ. Число ихъ простиралось, говорятъ, до нѣсколькихъ тысячь. Здѣсь также помѣщались главныя заведенія для воспитанія юношества обоего пола, принадлежавшаго преимущественно къ высшимъ и богатѣйшимъ сословіямъ. Дѣвушекъ обучали, какъ и въ древнемъ Египтѣ, пожилыя женщины, исполнявшія въ храмахъ обязанности жрицъ. Испанцы увѣряютъ, что эти заведенія славились чистотою нравовъ учащихся, и строгимъ надзоромъ за ними воспитателей. Главное занятіе воспитанниковъ состояло, какъ бываетъ вообще въ языческихъ монашескихъ заведеніяхъ, въ строгомъ исполненіи обременительныхъ религіозныхъ обрядовъ. Наставники передавали мальчикамъ всѣ тѣ скудныя познанія, которыми они владѣли сами, а дѣвушекъ посвящали въ таинства вышиванья и тканья для украшенія храмовъ. Достигнувъ извѣстнаго возраста, иные изъ нихъ вступали въ свѣтъ и обращались къ тѣмъ обязанностямъ и занятіямъ, которыя были приличнѣе ихъ званію; иныя же оставались постоянно при храмахъ.
   Площадь была усѣяна разнообразными зданіями. Тутъ были магазины, наполненные обильными хлѣбными произведеніями храмовыхъ земель и приношеніями правовѣрныхъ. Одно большое зданіе назначалось для помѣщенія важныхъ странниковъ, приходившихъ на поклоненіе къ великому теокалли. Ограду украшали сады, осѣняли вѣковыя деревья и прохлаждали Фонтаны и цистерны, снабжаемыя водою изъ обильныхъ потоковъ Чапольтепека. Такимъ-образомъ, это небольшое общество имѣло у себя все нужное для своего содержанія и для храмослуженія.
   Это мѣсто само-по-себѣ составляло малый міръ, -- столицу внутри столицы, и занимало, по словамъ Кортеса, пространство земли, на которомъ могли бы помѣститься пятьсотъ домовъ. Въ этомъ ограниченномъ пространствѣ оно являло крайнюю степень варварства, нѣсколько умѣряемаго какою-то образованностію, свойственною однимъ только Ацтекамъ. Грубые завоеватели замѣтили лишь первое. Въ странныхъ, символическихъ чертахъ боговъ, они признавали точное изображеніе сатаны; а въ обрядахъ и пустомъ церемоніалѣ, въ скромномъ поведеніи воспитывавшихся и въ неусыпномъ попеченіи о нихъ наставниковъ, они видѣли, сѣти которыми онъ обольщаетъ своихъ несчастныхъ жертвъ. Не прошло и полстолѣтія послѣ этого времени, какъ потомки этихъ самыхъ Испанцевъ открыли въ таинствахъ ацтекскаго богослуженія черты, правда, искаженныя и затмившіяся, еврейскаго и христіанскаго откровеній. Такъ противоположны были заключенія, выведенныя грубымъ воиномъ и ученымъ. Философъ, чуждый суевѣрія, не безъ причины станетъ удивляться этимъ двумъ страннымъ мнѣніямъ.
   Зрѣлище индійскихъ мерзостей пробудило, кажется, въ сердцахъ Испанцевъ живѣйшее чувство къ ихъ собственной вѣрѣ; потому-что, за другой день, они испросили у Монтезумы позволенія обратить одну изъ залъ ихъ жилища въ часовню, чтобы въ ней исправлять обряды своей церкви. Монархъ, въ груди котораго чувства негодованія были, кажется, не долговѣчны, охотно склонился на ихъ просьбу, и прислалъ имъ на помощь нѣсколько человѣкъ своихъ ремесленниковъ.
   Во время работы, нѣкоторые изъ Испанцевъ замѣтили дверь, какъ-бы недавно задѣланною. Носился всюду слухъ, будто-бы въ этомъ древнемъ дворцѣ Монтезума до-сихъ-поръ хранитъ сокровища своего отца, Аяхакатля. Испанцы, знавшіе объ этомъ обстоятельствѣ, не сочли постыднымъ сбить штукатуру для удовлетворенія своего любопытства; какъ они ожидали, подъ нею скрывалась дверь. Проломивъ дверь, они убѣдились въ истинѣ слышаннаго ими. Они увидѣли большую залу, наполненную богатыми и прекрасными матеріями, разными любопытными предметами искусства, золотомъ и серебромъ; рудою въ слиткахъ, и множествомъ драгоцѣнныхъ камней. Это было собственная казна Монтезумы, -- приношенія, можетъ-быть, отъ подвластныхъ ему городовъ", и принадлежала нѣкогда его отцу. "Я былъ тогда молодымъ человѣкомъ," говоритъ Діасъ, которому, въ числѣ другихъ, удалось обозрѣть эти сокровищѣ, "и мнѣ показалось, будтобы всѣ богатства вселенной находились въ той комнатѣ". Несмотря на восторгъ Испанцевъ при открытіи этого сокровища: они, кажется, не чувствовали себя еще въ правѣ присвоить ихъ себѣ. И Кортесъ, приказавъ снова задѣлать дверь, велѣлъ своимъ людямъ молчать объ этомъ обстоятельствѣ, не; желая, чтобы до ушей Монтезумы дошла молва объ открытіи, сдѣланномъ его гостями.
   Въ три дня часовня была окончательно готова, и христіане были счастливы тѣмъ, что могутъ теперь поклоняться Богу во храмѣ, принадлежащемъ имъ самимъ, и находящемся подъ покровительствомъ святаго креста и Пречистой Дѣвы. Отцы Ольвіедо и Діасъ отслужили молебенъ въ присутствіи всей арміи, выслушавшей ее съ примѣрнымъ благовѣніемъ, къ чему они были движимы, во-первыхъ, чувствомъ приличія, во-вторыхъ, желаніемъ произвести своимъ поведеніемъ благодѣтельное впечатлѣніе на умы грубыхъ язычниковъ, посреди которыхъ они находились.
   

III.
Безпокойство Кортеса. Монтезума лишенъ свободы. Какъ съ нимъ поступаютъ Испанцы. Они казнятъ его сановниковъ. Монтезума въ оковахъ. Размышленія.
1519.

   Испанцы уже прожили теперь недѣлю въ Мехикѣ. Въ-теченіи этого времени, обращеніе императора съ ними было самое дружеское. Въ душѣ своей, однакожь, Кортесъ былъ не спокоенъ. Онъ чувствовалъ, что благосклонное расположеніе императора можетъ измѣниться отъ тысячи непредвидѣнныхъ причинъ. Содержаніе такого множества людей можетъ весьма-естественно показаться ему слишкомъ обременительнымъ для его казны. Жители столицы могутъ быть недовольны пребываніемъ такого значительнаго вооруженнаго отряда въ ихъ стѣнахъ. Неудовольствія могутъ возникнуть между воинами и гражданами. Да и едва было возможно, безъ дѣятельнаго занятія, удержать въ повиновеніи рать столь грубую и буйную, каковы были Испанцы. Онъ еще болѣе опасался на счетъ Тласкаланцевъ, племени и безъ того свирѣпаго, а теперь находящагося въ ежедневныхъ сношеніяхъ съ народомъ, который его ненавидѣлъ и презиралъ. Между союзниками уже носились слухи, основательные либо нѣтъ, будто бы Мехиканцы ропщутъ и грозятъ поднять мосты.
   Къ-тому же, еслибы даже квартира Испанцевъ осталась неприкосновенною, то все же они не были бы ближе къ достиженію главной цѣли своего предпріятія. Все же Кортесъ не овладѣлъ еще столицею, безъ чего онъ не могъ надѣяться совершить предполагаемое имъ покореніе здѣшняго края; и, не сегодня, такъ завтра, онъ могъ получить извѣстія о томъ, что испанская корона, или, чего онъ еще болѣе опасался, губернаторъ острова Кубы прислалъ противъ него войско, превосходящее его отрядъ силами, для исторженія изъ его рукъ завоеванія, имъ не окончательно совершеннаго. Встревоженный этими размышленіями, онъ рѣшился освободить себя отъ всѣхъ затрудненій однимъ смѣлымъ ударомъ. Но, предварительно, онъ представилъ обстоятельства своего положенія на судъ совѣта, составленнаго изъ тѣхъ офицеровъ, на вѣрность которыхъ онъ наиболѣе полагался, желая сложить на нихъ часть отвѣтственности, и полагая, вѣроятно, что они пріймутъ еще живѣйшее участіе въ исполненіи его намѣреній, видя въ нихъ послѣдствія своихъ собственныхъ соображеній.
   Генералъ въ короткихъ словахъ изложилъ обстоятельства своего затруднительнаго положенія. Мнѣнія совѣта были раздѣлены. Всѣ признавали необходимость немедленнаго принятія рѣшительныхъ мѣръ. Одна сторона совѣтовала удалиться тайно изъ столицы, и уйдти за большія плотины, пока еще жители не препятствуютъ ихъ отступленію. Другая предлагала сдѣлать тоже, но съ согласія императора, осыпавшаго ихъ столькими знаками своего благосклоннаго расположенія. Но обѣ эти мѣры казались одинаково неблагоразумными. Отступленіе ихъ, совершенное при такихъ обстоятельствахъ и съ такою поспѣшностію, походило бы уже слишкомъ на бѣгство. Оно показалось бы слѣдствіемъ неувѣренности въ собственныхъ своихъ силахъ; а все, что съ ихъ стороны могло казаться робостью, послужило бы къ ободренію Мехиканцевъ, и навлекло бы на нихъ презрѣніе союзниковъ, которые, вѣроятно, пріймутъ тогда участіе въ общемъ ропотѣ противъ нихъ.
   Что касалось до Монтезумы, то могли ли они положиться на принца, бывшаго еще недавно ихъ непріятелемъ, и который, если онъ теперь измѣнился въ своемъ обращеніи съ ними, то, вѣроятно, былъ побуждаемъ къ тому страхомъ, а не истиннымъ расположеніемъ къ нимъ?
   Еслибы даже имъ удалось достичь морскаго берега, то положеніе ихъ все же будетъ незавидно. Это значило бы уже прямо сознаться предъ свѣтомъ, что всѣ ихъ высокомѣрныя предположенія были однимъ пустымъ хвастовствомъ. Только при удачномъ окончаніи своего предпріятія могли они надѣяться на благосклонность своего государя, и на прощеніе за своевольные поступки. Они, собственно, только открыли Мехику; отступать теперь значило уступить другому завоеваніе, а вмѣстѣ съ тѣмъ и плоды завоеванія.-- Короче сказать, оставаться на мѣстѣ или отступать казалось одинаково опаснымъ.
   При этомъ недоумѣніи, въ душѣ Кортеса возродилась такая мысль, которая могла только прійдти на умъ человѣку самому отважному, при обстоятельствахъ самыхъ отчаянныхъ. Она заключилась въ слѣдующемъ: идти во дворецъ, и, ласковыми убѣжденіями, а въ случаѣ нужды и вооруженною рукою, склонить Монтезуму перейдти въ испанскія квартиры, -- во всякомъ же случаѣ, завладѣть его особою. Имѣя подобный залогъ въ своихъ рукахъ, Испанцамъ нечего будетъ опасаться нападенія со стороны Мехиканцевъ, которые, конечно, не захотятъ насильственными мѣрами подвергнуть своего государя опасности. Если же Монтезума добровольно согласится прійдти въ ихъ квартиры, то подданные его не будутъ имѣть предлога къ начатію непріязненныхъ дѣйствій; а покуда императоръ останется у Испанцевъ, имъ будетъ легко предоставляя ему всѣ наружные признаки власти, управлять государствомъ подъ его именемъ, доколѣ ими не будутъ приняты всѣ мѣры для своего обезопасенія и для успѣха своего предпріятія.
   Кортесъ вскорѣ придумалъ благовидный поводъ для оправданія оскорбленія, которое онъ готовился нанести гостепріимному монарху; люди обыкновенно ищутъ за самые наглые свои поступки завѣсы благопристойности. Вотъ, въ чемъ заключался предлогъ, найденный завоевателемъ: при своемъ отправленіи къ столицѣ, онъ оставилъ въ Вера-Круцѣ гарнизонъ изъ ста пятидесяти человѣкъ, подъ начальствомъ надежнаго Офицера, называвшагося Хуанъ де-Эскаланте. Спустя короткое время послѣ отбытія Кортеса, Эскаланте получилъ отъ индійскаго князька Каупопока, управлявшаго страною, лежавшею къ сѣверу отъ испанской колоніи, извѣщеніе о томъ, что онъ желаетъ имѣть съ нимъ личное свиданіе, при которомъ вступитъ въ подданство испанской короны. Онъ просилъ прислать къ нему четырехъ бѣлыхъ для защиты его противъ нѣкоторыхъ непріязненныхъ племенъ, чрезъ владѣнія которыхъ ему слѣдовало проходить. Эта просьба не возбудила подозрѣнія въ Эскаланте; люди были отправлены, и по прибытіи ихъ двое умерщвлены коварнымъ Ацтекомъ. Остальнымъ двумъ удалось возвратиться въ гарнизонъ.
   Жаждая мщенія заставила Эскаланте идти противъ кацика съ пятидесятью человѣками своихъ, и нѣсколькими тысячами индійскихъ союзниковъ. Произошло упорное сраженіе. Союзники обратились въ бѣгство. Горсть Испанцевъ съ твердостію выдержала нападеніе Мехиканцевъ, и съ помощію своего огнестрѣльнаго оружія и покровительства Пресвятой Дѣвы успѣли одержать побѣду надъ врагомъ. Торжество обошлось имъ недешево: легло семь или восемь человѣкъ христіянъ, въ числѣ которыхъ былъ и храбрый Эскаланте, умершій отъ своихъ ранъ вскорѣ по возвращеніи въ крѣпость. По увѣренію Индійцевъ, взятыхъ въ плѣнъ въ этомъ сраженіи, всему дѣлу былъ причиною Монтезума.
   Индійцамъ достался въ плѣнъ одинъ изъ Испанцевъ; онъ скоро погибъ отъ своихъ ранъ, и они, отрѣзавъ ему голову, послали ее къ ацтекскому императору. Мохнатая голова была необыкновенной величины, и Монтезума, разсматривая грозныя черты, искаженныя мучительною смертію, казалось, читалъ въ нихъ предсказаніе о близкой гибели своего дома. Содрогнувшись, онъ отвернулся отъ страшнаго зрѣлища и приказалъ вынести голову изъ столицы, не принося ея на жертву богамъ.
   Хотя Кортесъ еще въ Чолулѣ получилъ извѣстіе объ этомъ несчастій, однако онъ скрылъ его, или, по-крайней-мѣрѣ, повѣрилъ немногимъ изъ своихъ надежнѣйшихъ офицеровъ, боясь, чтобы оно не произвело дурнаго дѣйствія на умы отряда.
   Люди, призванные Кортесомъ въ совѣтъ, не уступали своему начальнику въ отвагѣ. Смѣлый, рыцарскій духъ ихъ, казалось, искалъ опасности. Если между ними и находились немногіе; менѣе предпріимчивые, то ихъ возраженія были отстранены большинствомъ голосовъ первыхъ, разсудившихъ, вѣроятно, что для излеченія отчаянной болѣзни нужны отчаянныя средства.
   Во всю ту ночь слышали, какъ Кортесъ ходилъ взадъ и впередъ по своей комнатѣ, подобно человѣку, удрученному тяжкою мыслью, или взволнованному сильнымъ душевнымъ безпокойствомъ. Можетъ-быть, онъ обдумывалъ, какъ бы лучше привести въ исполненіе свое смѣлое предположеніе. На другое утро, воины по обыкновенію слушали молебенъ, и отецъ Ольмедо благословилъ ихъ на опасное предпріятіе.
   Попросивъ аудіенцію, которую Монтезума охотно согласился дать, генералъ сдѣлалъ необходимыя распоряженія для успѣха предпріятія. Главная часть его войска выстроилась за дворѣ, а по дорогамъ, ведшимъ ко дворцу, онъ разставилъ значительный отрядъ, чтобы народъ не попытался освободить своего монарха. Сверхъ-того, онъ отдалъ приказаніе, чтобъ во время переговора съ Монтезумою двадцать пять или тридцать человѣкъ пришли во дворецъ, будто бы невзначай, по три и по четыре вмѣстѣ. Онъ избралъ себѣ въ товарищи пять человѣкъ, на отвагу и хладнокровіе которыхъ могъ положиться; имена этихъ людей, знаменитыхъ въ лѣтописяхъ завоеванія, были, Педро де-Альварадо, Гонзало де-Сандоваль, Франциско де-Лухо, Веласкезъ де-Леонъ, и Алонзо де-Авила. Всѣ они, такъ-какъ и простые воины, были одѣты съ головы до ногъ въ латахъ, обстоятельство слишкомъ-обыкновенное и не возбудившее подозрѣнія Мехиканцевъ.
   Императоръ принялъ ихъ весьма-ласково, и вступилъ, посредствомъ своихъ переводчиковъ, въ шутливый разговоръ съ Испанцами, выказывая, между-тамъ, свою природную щедрость подарками золотыхъ вещей и драгоцѣнныхъ камней. Онъ сдѣлалъ генералу особенную честь, предложивъ ему одну изъ своихъ дочерей въ жены, честь, отъ которой Кортесъ почтительно уклонился подъ тѣмъ предлогомъ, что у него въ Кубѣ была уже одна жена, и что по его вѣрѣ многоженство воспрещалось.
   Замѣтивъ, что достаточное число воиновъ собралось, Кортесъ вдругъ оставилъ шутливый тонъ, и, принявъ суровый видъ, разсказалъ Монтезумѣ объ измѣнническихъ поступкахъ, приписываемыхъ ему въ tierra caliente. Императоръ, выслушавъ его съ удивленіемъ, не призналъ справедливости обвиненія, выдуманнаго, говорилъ онъ, кѣмъ-нибудь изъ его враговъ. Кортесъ увѣрялъ, что онъ вполнѣ увѣренъ въ истинѣ словъ, но, для лучшаго доказательства его невинности, предлагалъ послать за Каупопокою и соучастниками, и допросивъ, поступить съ ними по справедливости. Монтезума не сдѣлалъ никакого возраженія, и, снявъ съ руки царскій перстень, съ изображеніемъ бога войны, вручилъ его одному изъ своихъ вельможъ, повѣлѣвъ показать его ацтекскому правителю, и потребовать его немедленнаго прибытія въ столицу, въ сопровожденіи всѣхъ тѣхъ, которые были сопричастны убійству Испанцевъ. Въ случаѣ неповиновенія съ его стороны, Монтезума предоставлялъ сановнику право требовать помощи отъ сосѣднихъ городовъ.
   Когда посланный отправился, Кортесъ сталъ увѣрять императора, что готовность, съ которою онъ согласился на просьбу, убѣждаетъ его въ ложности обвиненія. Надо, однакожь, чтобъ и государь его раздѣлялъ это мнѣніе. Къ этому ничто не можетъ такъ способствовать, какъ переѣздъ Монтезумы во дворецъ, занимаемый Испанцами, впредь до прибытія Каупопоки, когда дѣло можетъ быть вполнѣ изслѣдовано. Подобнымъ снисхожденіемъ онъ докажетъ личное расположеніе къ Испанцамъ, вовсе несовмѣстное съ подлымъ поступкомъ, приписываемымъ ему, и совершенно освободится отъ всякаго подозрѣнія.
   Монтезума выслушалъ это предложеніе и слабые доводы, которыми Кортесъ смягчалъ его, съ выраженіемъ глубочайшаго удивленія. Онъ поблѣднѣлъ какъ смерть; но вдругъ лицо его заалѣло отъ негодованія, и съ гордостью оскорбленнаго величества, онъ воскликнулъ: "слыхано ли когда, чтобъ великій монархъ, подобный мнѣ, добровольно покинулъ свой собственный дворецъ, и отдался въ плѣнъ чужеземцамъ!"
   Кортесъ увѣрялъ его, что онъ пойдетъ съ ними не въ качествѣ плѣнника; что отъ Испанцевъ онъ испытаетъ самое почтительное обхожденіе; будетъ окруженъ своими домашними, и по прежнему будетъ имѣть сношенія съ своимъ народомъ. Однимъ словомъ, что измѣнится только мѣсто его жилища, онъ перейдетъ изъ одного дворца въ другой,-- обстоятельство, случающееся съ нимъ безпрестанно. Но все было тщетно. "Еслибъ я самъ могъ рѣшиться на подобное униженіе", говорилъ онъ: "то мои подданные никогда на это не согласятся!" Въ отвѣтъ на дальнѣйшія неотступныя требованія Кортеса, онъ предлагалъ отдать Испанцамъ по одному изъ своихъ сыновей и одну дочь, въ видѣ заложниковъ, чтобъ только избавиться отъ подобнаго посрамленія.
   Два часа прошли въ безплодныхъ переговорахъ, когда, наконецъ, пылкій Веласкезъ де-Леонъ, вышедъ изъ терпѣнія и чувствуя, что покушеніе, если и не самый поступокъ, долженъ погубить ихъ всѣхъ, вскричалъ: "что тратить слова на этого варвара! Теперь колебаться поздно. Схватимъ его, и если онъ станетъ сопротивляться, вонзимъ ему паши мечи въ сердце!" Свирѣпый голосъ и грозныя тѣлодвиженія, которыми сопровождалась эта рѣчь, устрашили монарха, и онъ спросилъ у Марины, что говорилъ сердитый Испанецъ. Переводчица со всевозможною кротостью передала ему значеніе этихъ словъ, умоляя его "сопровождать бѣлыхъ на ихъ квартиры, гдѣ съ нимъ будетъ поступлено почтительно и человѣколюбиво, между-тѣмъ, какъ отказомъ онъ навлечетъ на себя насиліе, а можетъ-быть и смерть." Марина, вѣроятно, высказывала своему государю свое собственное мнѣніе, и никто не имѣлъ большей причины знать истину, какъ она.
   Это послѣднее воззваніе поколебало рѣшимость Монтезумы. Напрасно несчастный монархъ оглядывался, ища за чьемъ-нибудь лицѣ выраженія состраданія. Глядя на грозныя лица и на воинственный видъ Испанцевъ, онъ чувствовалъ, что часъ его насталъ, и съ голосомъ, дрожащимъ отъ душевнаго волненія, онъ объявилъ свое согласіе сопровождать чужеземцевъ, -- покинуть свой дворецъ, куда онъ не долженъ возвращаться болѣе. Будь въ немъ духъ перваго Монтезумы, онъ бы созвалъ тѣлохранителей и пролилъ бы свою кровь на порогѣ дворца скорѣе, чѣмъ согласился бы покинуть его опозореннымъ плѣнникомъ. Но мужество его оставило и онъ покорился обстоятельствамъ. Онъ чувствовалъ себя орудіемъ неумолимой судьбы!
   Лишь-только Монтезума изъявилъ свое согласіе, Кортесъ приказалъ подать царскія носилки. Дворяне, носившіе и сопровождавшіе ихъ, едва могли повѣрить своимъ ушамъ, когда услышали о намѣреніи своего повелителя.-- Вся гордость Монтезумы теперь явилась къ нему на помощь, и отправляясь, противъ желанія, онъ предпочелъ придать своему плѣну видъ добровольнаго согласія. Когда царскій поѣздъ, съ поникшими головами и унылыми лицами, явился на улицѣ, сопровождаемый Испанцами, народъ сталъ собираться толпами, и между нимъ пошелъ говоръ, будто бы императора увозятъ силою въ квартиры бѣлыхъ. Произошелъ бы непремѣнно безпорядокъ, если бы не вступился самъ Монтезума, который, повелѣвъ народу разойдтись, увѣрилъ его, что онъ отправляется добровольно въ гости къ своимъ пріятелямъ; этимъ онъ исполнилъ мѣру своего собственнаго уничиженія и лишилъ своихъ подданныхъ единственнаго предлога къ возстанію. По прибытіи на испанскія квартиры, онъ выслалъ своихъ вельможъ къ народу съ такими же увѣреніями, и снова повелѣлъ разойдтись но домамъ.
   Испанцы приняли его со всѣми наружными знаками глубочайшаго почтенія и предоставили ему избрать для своего жилья тѣ покои, которые ему наиболѣе поправятся. Комнаты были немедленно убраны тонкими бумажными шпалерами, перяными издѣліями и всѣми причудами индійскаго обойнаго искуства. Съ нимъ находились всѣ тѣ домашніе, которыхъ ему было угодно имѣть при своей особь, его жены и пажи, и въ убранствѣ стола соблюдалась обыкновенная роскошь и пышность. Здѣсь, какъ и въ своемъ дворцѣ, онъ давалъ аудіенціи подданнымъ, нынѣ допускаемымъ къ нему, правда, не въ большомъ числѣ, подъ предлогомъ соблюденія большаго порядка и благопристойности. Сами Испанцы изъявляли ему нижайшее уваженіе. Никто изъ нихъ, даже генералъ самъ, не входилъ въ его присутствіе не скинувъ шлема и не отдавъ ему почести, приличной сану; и ни одинъ не позволялъ себѣ садиться при немъ, не получивъ предварительно отъ него приглашенія на это.
   При всемъ этомъ притворномъ почтеніи со стороны Испанцевъ, одно обстоятельство слишкомъ-ясно доказывало народу, что ихъ монархъ былъ дѣйствительно въ неволи. Какъ у передняго, такъ и у задняго выхода дворца стояла всегда стража, состоявшая изъ шестидесяти человѣкъ на каждомъ посту. По двадцати человѣкъ изъ этого числа занимали караулъ днемъ и ночью, сохраняя самый бдительный надзоръ. Другой отрядъ, подъ начальствомъ Веласкеза де-Леонъ, стоялъ въ царской пріемной. За малѣйшее отступленіе отъ обязанности или нерадѣніе, Кортесъ взъискивалъ съ часовыхъ съ примѣрною строгостію. Онъ чувствовалъ, что, впрочемъ, чувствовали и всѣ его подчиненные, что съ бѣгствомъ императора они всѣ должны погибнуть. Эта безпрерывная бдительность, однакожь, изнуряла ихъ до крайности. "Лучше бы погибнуть этому псу Монтезумѣ", вскричалъ однажды одинъ изъ воиновъ, "чѣмъ намъ тратить свои послѣднія силы въ подобныхъ трудахъ". Эти слова были произнесены въ присутствіи Монтезумы, понявшаго отчасти ихъ значеніе, и провинившійся былъ строго наказанъ но приказанію генерала. Подобные примѣры неуваженія къ особѣ монарха были, впрочемъ, весьма-рѣдки, тѣмъ болѣе, что Монтезума, находя удовольствіе, будто бы, въ бесѣдѣ своихъ тюремщиковъ, и никогда не пропуская безъ награды малѣйшей услуги или вниманія, оказываемой ему хоть бы послѣднимъ изъ воиновъ, внушилъ Испанцамъ любезностію своего обхожденія, самую сильную привязанность, какую они только могли чувствовать къ язычнику.
   Дѣла оставались въ подобномъ положеніи до прибытія въ столицу Каупопока, въ сопровожденіи сына и пятнадцати ацтекскихъ князей. Онъ совершилъ весь путь на носилкахъ, какъ и было прилично его знатному сану. Являясь въ присутствіе Монтезумы, онъ накинулъ сверхъ своей одежды грубую мантію изъ некэна, и исполнилъ обыкновенные унизительные обряды поклоненія. Этотъ призракъ царственной власти былъ еще поразительнѣе въ сравненіи съ настоящимъ положеніемъ дѣйствовавшихъ лицъ.
   Ацтекскій правитель испыталъ самый холодный пріемъ отъ своего владыки, предоставившаго дѣло (да и могъ ли онъ поступить иначе?) на разсмотрѣніе Кортеса, который, вѣроятно, разобралъ его довольно пристрастно. На вопросъ генерала: былъ ли кацикъ подданнымъ Монтезумы, тотъ отвѣчалъ: "А какого другаго государя могъ бы я быть подданнымъ?" желая этими словами выразить, что Монтезума управлялъ вселенною. Онъ не отрекался отъ участія, принятаго имъ въ дѣлѣ, и не сталъ искать защиты отъ власти своего государя, покуда смертный приговоръ не былъ произнесенъ надъ нимъ и надъ его соучастниками; тогда только они всѣ сознались, что Дѣйствовали по приказанію Монтезумы. Ихъ приговорили быть заживо сожженными на площади предъ дворцомъ. Костры были сложены изъ кучъ стрѣлъ, дротиковъ и другихъ оружій, взятыхъ съ дозволенія императора изъ арсеналовъ, окружавшихъ большой тэокалли, гдѣ они сохранялись для вооруженія защитниковъ законной власти, на случаи народнаго возстанія или мятежа. Кортесъ принялъ эту благоразумную предосторожность съ тою цѣлію, чтобъ отнять у жителей столицы готовое средство къ нанесенію ему вреда, въ случаѣ непріязненныхъ дѣйствій съ ихъ стороны.
   Между-тѣмъ, онъ готовился нанести Монтезумѣ послѣднее оскорбленіе. Въ то время, когда совершались приготовленія для исполненія казни, онъ вошелъ въ покои императора, сопровождаемый воиномъ, несшимъ въ рукахъ оковы. Принявъ грозный видъ, онъ сталъ обвинять монарха въ томъ, что онъ именно былъ виновникъ насилія, нанесеннаго Испанцамъ, чему было доказательствомъ признаніе исполнителей его приказаніи. Подобное преступленіе, которымъ они, его подданные, заслужили смертную казнь, не могло быть прощено даже ему безъ нѣкотораго наказанія. Сказавъ это, онъ приказалъ воину надѣть оковы на ноги Монтезумѣ, и, хладнокровно дождавшись исполненія своего приказанія, отвернулся и вышелъ изъ комнаты.
   Молча вынесъ Монтезума это послѣднее оскорбленіе, подобно человѣку, пораженному тяжкимъ ударомъ, лишившимъ его всѣхъ силъ. Онъ даже не оказалъ сопротивленія. Но хотя онъ не говорилъ ни слова, глухія стѣнанія, вырывавшіяся по временамъ изъ груди его, свидѣтельствовали о душевной тоскѣ. Приближенные, залившись слезами, старались его утѣшить. Взявъ съ нѣжностію его ноги на руки, они пытались всѣми возможными средствами облегчать страданія, причиняемыя давленіемъ оковъ. Но они не могли принести ему облегченія отъ душевныхъ страданіи. Онъ теперь вполнѣ постигъ, что пересталъ царствовать.
   Между-тѣмъ, на дворѣ совершалась страшная казнь. Всѣ испанскія войска стояли подъ оружіемъ, для предупрежденія всякаго сопротивленія со стороны Мехиканцевъ. Народъ молча и съ удивленіемъ взиралъ на исполненіе приговора, произнесеннаго^ какъ онъ полагалъ, Монтезумою. Самыя приготовленія къ казни мало его удивляли, ибо онъ уже давно привыкъ къ подобнымъ зрѣлищамъ, сопровождаемымъ еще ужаснѣйшими обстоятельствами, при совершеніи адскихъ обрядовъ жертвоприношенія. Ацтекскій князь и его товарищи, связанные по рукамъ и по ногамъ на пылающихъ кострахъ, покорились ужасной судьбѣ безъ малѣйшей жалобы или ропота. Индійскіе воины славятся и понынѣ мужественнымъ терпѣніемъ; и у Ацтековъ, какъ и у всѣхъ прочихъ племенъ сѣверо американскаго материка, первою добродѣтелью считалось торжество храбраго духа надъ муками и ужасами смерти.
   По окончаніи этой печальной трагедіи, Кортесъ снова вошелъ въ покои Монтезумы, и, преклонивъ колѣни, собственноручно сиплъ съ него оковы, выразивъ въ то же время, какъ больно ему было подвергнуть императора подобному наказанію. Это послѣднее оскорбленіе совершенно убило въ Монтезумѣ послѣднюю искру духа; и мопархъ, котораго одинъ грозный взглядъ за недѣлю предъ тѣмъ привелъ бы въ трепетъ цѣлые народы до отдаленнѣйшихъ границъ Анагуака, унизился до такой степени малодушія, что благодарилъ своего избавителя за дарованную свободу, какъ за великій и незаслуженный даръ.
   Вскорѣ, испанскій генералъ, считая своего царскаго плѣнника достаточно уничтоженнымъ, выразилъ ему свое согласіе за то, чтобъ онъ возвратился, если желаетъ, въ свои дворецъ. Монтезума отклонился отъ этого предложенія, увѣряя, говорятъ, будто-бы его вельможи неоднократно предлагали ему поднять оружіе противъ Испанцевъ; отмстить за оскорбленія, которыя послѣдніе ему нанесли; и что, будь онъ опять посреди ихъ, ему будетъ трудно удержать ихъ отъ исполненія ихъ замысла, или спасти столицу отъ анархіи и кровопролитія. Эготь предлогъ дѣлалъ честь его сердцу, если только онъ дѣйствительно имѣлъ это побужденіе. Можетъ-быть, онъ не считалъ своей особы безопасною посреди тѣхъ надменныхъ и свирѣпыхъ правителей, бывшихъ свидѣтелями уничиженія ихъ владыки и презрѣвшихъ его за малодушіе, дотолѣ невиданное ни въ одномъ изъ ацтекскихъ государей. Говорятъ также, будто-бы, когда Марина передала ему позволеніе Кортеса, то другой переводчикъ, Агиларъ, далъ ему понять, что испанскіе офицеры не допустятъ никогда, чтобъ онъ воспользовался этимъ позволеніемъ.
   По какимъ бы то ни было причинамъ, но достовѣрно то, что онъ отказался отъ предложенія, и генералъ, въ порывѣ мнимаго или искренняго восторга, обнялъ его, увѣряя, "что любитъ его какъ брата, и что каждый изъ Испанцевъ будетъ отнынѣ ревностно преданъ его выгодамъ изъ благодарное! за ту заботливость, которую онъ оказываетъ о ихъ благосостояніи!" "Сладкія рѣчи", говоритъ умный старикъ-лѣтописецъ, присутствовавшій при этомъ: "которыхъ Монтезума умѣлъ понимать настоящую цѣну".
   Событія, описываемыя въ настоящей главѣ, принадлежатъ къ числу любопытнѣйшихъ въ исторіи народовъ. Что незначительный отрядъ людей, каковъ былъ испанскій, отважился войдти во дворецъ могущественнаго монарха, схватить его въ присутствіи васалловъ, и привести плѣнникомъ въ свои квартиры; что эти люди въ его же глазахъ предали постыдной смерти важныхъ сановниковъ, за исполненіе приказаній, отъ него же полученныхъ, увѣнчавъ все заключеніемъ монарха, какъ какого-нибудь преступника, въ оковы; что они подвергли всѣмъ этимъ оскорбленіямъ не дряхлаго старика, покинутаго счастіемъ, а гордаго монарха, находившагося въ то время на высшей степени могущества, въ самомъ сердцѣ его столицы, окруженнаго тысячами, десятками тысячь, трепетавшими при одномъ взглядѣ его и готовыми пролить свою кровь до послѣдней капли для его защиты; что все это исполнила горсть бѣдныхъ пришлецовъ,-- это кажется, слишкомъ невѣроятнымъ, слишкомъ баснословнымъ, даже для романа! Мы, однакожь, разсказывали читателю одну только истину. Но мы не согласны съ мнѣніемъ современниковъ, отзывавшихся съ похвалою объ однихъ поступкахъ Испанцевъ, и не можемъ признать основательности доводовъ, какими они стараются оправдать похищеніе особы мирнаго монарха тѣми самыми лицами, которыя были ямъ же облагодѣтельствованы и которыя пользовались въ полной мѣрѣ его милостями.
   Многія изъ этихъ затрудненій исчезнутъ, если станемъ разсматривать дѣло съ другой точки, и войдя въ положеніе завоевателей, допустимъ справедливость завоеванія. Если считать это завоеваніе долгомъ Испанцевъ, то можно считать позволительными я всѣ возможныя средства, принимавшіяся ими для достиженія своей цѣли. Въ подобномъ случаѣ, необходимость и справедливость становятся словами однозначащими. И въ томъ нѣтъ сомнѣнія, что похищеніе особы монарха было необходимымъ условіемъ для того, чтобъ Испанцы могли удержать имперію за собою.
   Казнь ацтекскаго правителя впутаетъ опять другія размышленія. Если онъ Дѣйствительно былъ виновенъ въ измѣнническомъ поступкѣ, приписываемомъ ему Кортесомъ, а Монтезума не признавалъ его, тогда, конечно, правитель заслуживалъ смертную казнь, къ которой генералъ, основываясь на правахъ народовъ, имѣлъ полное право проговорить его. Нѣсколько-труднѣе понять, почему Кортесъ включилъ въ этотъ приговоръ такое множество лицъ, изъ которыхъ многія, а быть можетъ и всѣ, исполняли только приказаніе своего начальника. Тѣ же изъ моихъ читателей, которымъ знакомо уголовное уложеніе, существовавшее въ шестнадцатомъ вѣкѣ у самыхъ просвѣщенныхъ народовъ, не станутъ удивляться жестокости казни.
   Если же правитель былъ достоинъ смерти, то на какомъ основаніи могъ Кортесъ подвергнуть Монтезуму подобному оскорбленію? Если первый былъ виновенъ, то уже, конечно, послѣдній былъ невиненъ. Но если кацикъ исполнялъ только приказанія своего государя, то отвѣтственность падала на лицо, отдававшее эти приказанія. Во всякомъ случаѣ, они не могли оба быть виновными.
   Напрасно было бы, въ разсужденіи объ этомъ дѣлѣ, основываться на какихъ бы то ни было отвлеченныхъ правилахъ справедливости или несправедливости, или полагать, что завоеватели обременяли себя въ этомъ случаѣ размышленіями о позволительности или непозволительности своего поступка. Ихъ понятія о несправедливости или справедливости, въ-отношеніи къ туземцамъ, были самаго простаго рода. Презирая ихъ, какъ отверженное племя, не имѣвшее понятія объ истинномъ Богѣ, они, сообразно понятіямъ вѣка, считали своимъ долгомъ побѣждать и обращать ихъ въ христіанскую вѣру. Нѣтъ сомнѣнія, что мѣры, принимаемыя ими, значительно споспѣшествовали къ первымъ успѣхамъ завоеванія. Казнію кациковъ они навели страхъ не только на столицу, но и на всю страну. Этимъ они дали народу почувствовать, что особа всякаго Испанца неприкосновенна! Сдѣлавъ Монтезуму презрительнымъ въ глазахъ подданныхъ и въ его собственныхъ, Кортесъ лишилъ его опоры въ народѣ, и принудилъ искать защиты у иноземцевъ. Мѣра хитрая, политическая, на которую рѣшились бы немногіе люди, имѣвшіе хоть искру человѣческаго чувства.
   Достаточнымъ основаніемъ для сужденія о нравственныхъ понятіяхъ самихъ дѣйствующихъ лицъ могутъ служить размышленія объ описываемыхъ мною происшествіяхъ Берналя Діаса, размышленія, написанныя спустя лѣтъ пятьдесятъ по прошествіи этихъ событій, когда пылъ молодости писавшаго уже прошелъ, и когда умъ его хладнокровно размышлялъ о минувшемъ, и не былъ болѣе омраченъ тѣми страстями и предразсудками, которыя отуманиваютъ настоящее. "Теперь, какъ я постарѣлъ" говоритъ старый воинъ: "я часто утѣшаю свою память воспоминаніями о геройскихъ дѣлахъ прежнихъ лѣтъ, происходившихъ какъ-будто вчера. Размышляю о похищеніи индійскаго монарха, о заключеніи его въ оковы, о казни его сановниковъ; и всѣ эти событія, кажется, снова происходятъ предо мною. Думая о нашихъ подвигахъ, болѣе и болѣе убѣждаюсь въ томъ, что не мы сами исполняли ихъ, а что нами руководило Провидѣніе Всевышняго. Много, много тутъ пищи для размышленія!" Справедливо разсуждалъ старый лѣтописецъ: въ этомъ много пищи даже для размышленія не совсѣмъ непріятнаго, если пріймемъ въ соображеніе успѣхи, сдѣланные нашимъ девятнадцатымъ столѣтіемъ предъ шестнадцатымъ, по-крайней-мѣрѣ по части нравственной философіи. Не должно ли это самое обстоятельство заставить насъ быть осторожными въ нашихъ сужденіяхъ, и не мѣрять дѣлъ временъ минувшихъ по понятіямъ нашего вѣка?
   

IV.
Поведеніе Монтезумы.-- Его жизнь въ испанскихъ квартирахъ.-- Предполагаемое возстаніе.-- Взятіе подъ стражу тецкукскаго князя.-- Дальн
ѣйшія мѣры, принимаемыя Кортесомъ.
1520.

   Колонія, основанная Испанцами въ Ла-Вилла Рика де-Вера-Крусѣ, имѣла для нихъ чрезвычайно важное значеніе, какъ приморскій городъ, изъ котораго должны были производиться всѣ ихъ сношенія съ Испаніею, какъ крѣпость, къ которой они могли отступить въ случаѣ несчастія, и которая служила опорною точкою для всѣхъ ихъ дѣйствій. Для нихъ, слѣдовательно, было весьма-важно, чтобъ управленіе этою колоніею было поручено въ надежныя руки.
   Для занятія мѣста губернатора этой колоніи, упразднившагося по смерти Эскаланте, Кортесъ послалъ офицера, именемъ Алонзо де-Градо. Де-Градо пользовался славою человѣка весьма-способнаго, болѣе по гражданской, нежели по военной части, и всѣ полагали, что онъ съумѣ;етъ сохранить мирныя отношенія съ туземцами лучше, чѣмъ человѣкъ болѣе воинственнаго духа. Въ этомъ случаѣ, Кортесъ сдѣлалъ дурной выборъ, что съ нимъ рѣдко случалось. Вскорѣ онъ получалъ такія извѣстія о безпорядкахъ, причиняемыхъ лихоимствомъ и небреженіемъ новаго губернатора, что рѣшился смѣнить его.
   Въ-слѣдствіе этого, онъ поручилъ управленіе колоніею Гонзало де-Сандовалю, молодому человѣку, отличавшемуся, въ-теченіе всего похода, необыкновеннымъ мужествомъ, сметливостію и скромностію; терпѣливостію, съ которою онъ переносилъ всякія лишенія, и любезностію своего обращенія снискалъ любовь всѣхъ, какъ подчиненныхъ, такъ и товарищей. Сандоваль немедленно отправился для занятія своей должности. На этотъ разъ, выборъ Кортеса палъ на человѣка, достойнаго довѣренности.
   Не смотря на то вліяніе, которымъ Испанцы пользовались, посредствомъ своего царственнаго плѣнника, Кортесъ чувствовалъ иногда невольное безпокойство при мысли, что Индійцы могутъ во всякое время отрѣзать его отъ сообщенія съ окрестною страною и задержать плѣнникомъ въ столицѣ. Для предупрежденія этой опасности, онъ предложилъ выстроить два судна, величины достаточной для того, чтобъ на нихъ можно было перевезти его войска чрезъ озеро, и тѣмъ сдѣлаться независимымъ отъ плотинъ. Мысль видѣть эти удивительные "водяные дома", о которыхъ онъ слыхалъ такъ много, поправилась Монтезумѣ, и онъ охотно позволилъ Испанцамъ вырубить нужный для этого предмета лѣсъ изъ царскихъ лѣсовъ. Исполненіе дѣля было поручено Мартыну Лопесу, искусному кораблестроителю. Сандовалю же было дано приказаніе доставить съ приморскаго берега достаточное количество такелажа, парусовъ, желѣза и другихъ необходимыхъ матеріаловъ, благоразумно сбереженныхъ ори истребленіи Флота.
   Ацтекскій императоръ, между-тѣмъ, проводилъ свое время въ испанскихъ квартирахъ въ тѣхъ же почти занятіяхъ, какъ въ своемъ собственномъ дворцѣ. Его тюремщики, понимая хорошо важность своего плѣнника, употребляли все стараніе, чтобъ сдѣлать его положеніе сноснымъ, и, сколько можно было, незамѣтнымъ для него. Но и золотыя оковы кому бываютъ милы! Послѣ легкаго завтрака Монтезумы, состоявшаго обыкновенно изъ плодовъ или овощей, Кортесъ, или кто-нибудь изъ его офицеровъ, входилъ обыкновенно къ нему за приказаніями. Потомъ онъ нѣсколько времени занимался дѣлами; давалъ аудіенціи тѣмъ своимъ подданнымъ, которые приходили къ нему съ просьбами, или по исковымъ дѣламъ. Дѣло каждаго изъ просителей излагалось іероглифами на святкахъ и было представляемо на разсмотрѣніе нѣсколькихъ совѣтниковъ или судей, помогавшихъ ему при такихъ случаяхъ своими совѣтами. Къ этимъ аудіенціямъ допускались послы отъ иностранныхъ державъ или отъ его собственныхъ отдаленныхъ провинцій и городовъ, и Испанцы тщательно наблюдали за тѣмъ, чтобъ плѣнный государь былъ окружаемъ такимъ же чиннымъ и строгимъ этикетомъ, какъ и въ то время, когда онъ распоряжалъ всею своею властію.
   Отправивъ дѣла, Монтезума любилъ глядѣть на ученье кастильскихъ войскъ. Онъ и самъ былъ прежде воиномъ и въ счастливѣйшіе годы предводительствовалъ арміями. Естественно, что онъ смотрѣлъ съ участіемъ на удивительное зрѣлище европейской тактики и дисциплины. Иногда же онъ предлагалъ Кортесу или его офицерамъ поиграть съ нимъ въ какую-нибудь изъ народныхъ игръ. Одна изъ любимѣйшихъ называлась тотологи, и игралась золотыми шарами, кидаемыми въ щитъ, или цѣль, изъ того же металла. Монтезума обыкновенно ставилъ какую-нибудь драгоцѣнную вещь на игру, драгоцѣнные каменья, или золотые слитки. Онъ сносилъ проигрышъ съ равнодушіемъ; да и то надо сказать, что для него проиграть или выиграть значило почти одно и то же, потому-что онъ обыкновенно дарилъ выигрышъ своей прислугѣ. Онъ былъ прещедраго характера. Враги же его обвиняли въ скупости. Но если онъ и любилъ собирать богатства, то это вѣрно не съ иною цѣлію, какъ для того, чтобъ охъ раздаривать.
   При каждомъ Испанцѣ находилось нѣсколько человѣкъ Мехиканцевъ и Мехиканокъ, имѣвшихъ попеченіе о приготовленіи пищи и вообще о хозяйствѣ. Разсчитывая, что содержаніе такой многочисленной прислуги обременительно для царской казны, Кортесъ велѣлъ всѣхъ распустить, оставивъ на каждаго воина по одному человѣку. Узнавъ объ этомъ, Монтезума стадъ шутливо выговаривать генералу за его бережливость, которая, говорилъ онъ, была неприлична царскому хозяйству, и, отмѣнивъ приказаніе Кортеса, велѣлъ отвести прислугѣ особенныя квартиры и удвоить жалованье.
   Одинъ изъ воиновъ похитилъ нѣкоторыя золотыя вещи изъ покоя, гдѣ хранились сокровища, открытыя снова послѣ прибытія Монтезумы въ испанскія квартиры. Кортесъ хотѣлъ было наказать его за этотъ поступокъ, но простилъ, по ходатайству Монтезумы, сказавшаго; "дарю твоимъ единоземцамъ золото и прочіе предметы, лишь бы они пощадили то, что принадлежитъ богамъ". Нѣкоторые изъ воиновъ, истолковавшіе его слова по своему, унесли къ себѣ на квартиры нѣсколько сотъ возовъ тонкихъ бумажныхъ издѣлій. Когда объ этомъ донесли Монтезумѣ, онъ отвѣчалъ: "то, что я кому-нибудь подарилъ, не беру назадъ никогда".
   При такомъ равнодушіи къ сохраненію своихъ сокровищъ, онъ горячо принималъ къ сердцу малѣйшую личную обиду. Когда, однажды, простой рядовой оскорбилъ его грубою рѣчью, у монарха на глазахъ навернулись слезы; тутъ-то онъ именно почувствовалъ, въ какомъ жалкомъ и безсильномъ положеніи онъ находился. Когда довели этотъ случай до свѣдѣнія Кортеса, тотъ пришелъ въ такое негодованіе, что приказалъ повѣсить провинившагося; но по просьбѣ Монтезумы смягчилъ этотъ строгій приговоръ и рядовой былъ только высѣченъ. Генералъ не хотѣлъ допустить, чтобъ кто-нибудь, кромѣ его самого, могъ обращаться сурово съ плѣнникомъ. Просили Монтезуму, чтобъ онъ исходатайствовалъ дальнѣйшее смягченіе наказанія. Но онъ отказался, говоря, "что если бы кто-нибудь изъ его подданныхъ нанесъ подобное оскорбленіе малинчу, то и онъ бы взъискалъ съ него подобнымъ же образомъ".
   Подобные примѣры неуваженія случались весьма-рѣдко. Любезностію своего обращенія, а еще болѣе щедростію своею, тѣмъ качествомъ, которое простолюдиномъ ставится выше всѣхъ прочихъ добродѣтелой, онъ совершенно овладѣлъ сердцами Испанцевъ. Надменность, которою онъ отличался во время своего счастія, теперь вовсе его покинула. Казалось, плѣнъ произвелъ на его духъ большую перемѣну.
   Индійскій монархъ зналъ каждаго Испанца по имени и называлъ каждаго не иначе, какъ по чину. Къ нѣкоторымъ онъ оказывалъ чрезвычайное расположеніе. Онъ выпросилъ у генерала любимаго пажа, именемъ Ортегилла, который, находясь неотлучно при его особѣ, вскорѣ достаточно выучился мехиканскому языку и былъ полезенъ своимъ соотечественникамъ. Монтезума также очень любилъ бесѣдовать съ Веласкэсомъ де-Леономъ, капитаномъ его тѣлохранителей, и съ Педро де Альварадо, называемымъ Ацтеками "Солнцемъ", за его свѣтлые волосы и радостное выраженіе лица, -- выраженіе, которое, впрочемъ, бывало иногда предшественникомъ страшныхъ бурь, какъ обстоятельства въ-послѣдствіи доказали.
   Не смотря на всѣ тѣ развлеченія, которыми Испанцы старались облегчать плѣнъ, Монтезума отъ-времени-до-времена бросалъ задумчивый взоръ за стѣны своей тюрьмы, на тѣ мѣста, гдѣ онъ нѣкогда занимался дѣлами или предавался удовольствіямъ. Онъ выразилъ желаніе помолиться богамъ въ томъ великомъ храмѣ, котораго онъ въ прежнія времена былъ такимъ ревностнымъ посѣтителемъ. Это желаніе встревожило Кортеса; но оно было столь естественно, что онъ не могъ сдѣлать никакого возраженія, не нарушивъ приличій, которыя желалъ соблюдать. Чтобъ обезпечить себя, однакожь, на счетъ возвращенія Монтезумы, онъ отпустилъ его подъ прикрытіемъ конвоя, состоявшаго изъ полутораста человѣкъ, подъ начальствомъ тѣхъ же отважныхъ офицеровъ, которые участвовали при взятіи Монтезумы въ плѣнъ. Онъ объявилъ ему также, что за всякое покушеніе бѣжать онъ поплатится жизнію на мѣстѣ же. И такъ, индійскій монархъ подъ стражею посѣтилъ teocalli, гдѣ его приняли съ обыкновенными обрядами, и, помолившись, возвратился опять на свою квартиру.
   Можно легко себѣ вообразить, что Испанцы не пропустили случая, представленнаго имъ пребываніемъ Монтезумы посреди ихъ, и ревностно старались внушать ему нѣкоторыя понятія о христіанскомъ ученіи. Тщетно отцы Діасъ и Ольмедо расточали весь свой запасъ логики и убѣжденій, въ надеждъ поколебать его вѣру. Правда, онъ оказывалъ примѣрное вниманіе, обѣщавшее лучшія послѣдствія. Во разговоръ съ его стороны всегда оканчивался признаніемъ, что "Богъ христіанъ великъ, но что онъ все же предпочитаетъ своихъ собственныхъ боговъ". Говорятъ, однакожь, будто-бы она исторгли отъ него обѣщаніе болѣе не принимать участія въ человѣческихъ жертвоприношеніяхъ. Но подобныя жертвоприношенія происходили ежедневно въ великихъ столичныхъ храмахъ; и народъ былъ такъ слѣпо привязанъ къ своимъ кровавымъ мерзостямъ, что Испанцы покуда полагала опаснымъ открыто вмѣшиваться въ эти дѣла.
   Монтезума оказывалъ также желаніе забавляться охотою, которой онъ въ прежніе годы былъ страстный любитель. Для этой цѣли у него были назначены огромные лѣса, лежавшіе но ту сторону озера. Такъ-какъ испанскія бригантины были теперь готовы, то Кортесъ предложилъ ему перевезти его со всею свитою чрезъ озеро. Суда были прочной постройки и довольно значительной величины. Большая бригантина была вооружена четырьмя фалконетами или небольшими орудіями. Надъ палубою раскидывалась красивая цвѣтная палатка, а съ мачты гордо развѣвался кастильскій флагъ. Въ восторгѣ отъ мысли быть свидѣтелемъ мореходнаго искусства бѣлыхъ, Монтезума силъ на это судно, въ сопровожденіи многочисленной свиты ацтекскихъ вельможъ и значительной испанской стражи. Двигаемое легкимъ вѣтромъ, судно вскорѣ оставило позади стаи легкихъ челноковъ, покрывавшихъ поверхность озера. Глазамъ удивленныхъ Индійцевъ оно казалось живымъ существомъ, презирающимъ содѣйствіе человѣка и несомымъ на снѣжныхъ парусахъ, какъ на крыльяхъ вѣтра; громы, раздававшіеся изъ пушекъ и нарушавшіе въ первый разъ тишину этого "внутренняго мира", доказывали, что прекрасное привидѣніе было одѣто ужасомъ.
   Царская охота изобиловала дичью, которую императоръ или убивалъ стрѣлами, или приказывалъ многочисленной прислугѣ загонять въ сѣти. Наслаждаясь этими лѣсными забавами, и гуляя на просторѣ но своимъ обширными помѣстьямъ, казалось, Монтезума снова вкушалъ всѣ прелести свободы. Это была, однакожь, только тѣнь свободы, совмѣстная, впрочемъ, той тѣни царской власти, которою онъ распоряжалъ дома, въ своихъ квартирахъ. Гдѣ бы онъ ни находился, дома ли или въ народъ, Испанцы слѣдили подозрительно за каждымъ его поступкомъ.
   Но хотя онъ самъ безъ усилія покорился своей безславной участи, были однакожь люди, которые испытывали чувства совершенно другаго рода. Къ числу послѣднихъ принадлежалъ его племянникъ Какама, владыка тецкукскій, молодой человѣкъ лѣтъ не болѣе двадцати-пяти, за высокія свои личныя достоинства, а въ особенности за неустрашимость своего характера пользовавшійся всеобщимъ уваженіемъ. Этотъ Какама -- тотъ самый принцъ, который былъ посланъ отъ Монтезумы привѣтствовать Испанцевъ по прибытіи ихъ въ долину; и когда, впервые, стали въ совѣтѣ разсуждать о томъ, какой пріемъ сдѣлать иноземцамъ, онъ посовѣтовалъ принять ихъ съ тѣми почестями, которыя подобало отдавать посламъ иностраннаго принца. Если же, говорилъ онъ, окажется въ-послѣдствіи, что они самозванцы, то тогда уже можно будетъ поднять оружіе на нихъ.-- Пора, казалось ему, теперь настала.
   Въ одной изъ предъидущихъ главъ этого сочиненія, я ознакомилъ читателя съ древнею исторіею акольгуанской или тецкукской монархіи, бывшей нѣкогда гордою соперницею ацтекской имперіи но власти своей, и значительно превосходившей ее по просвѣщенію. Въ царствованіе послѣдняго ея государя, Незагуэльпилли, она весьма уменьшилась въ пространствѣ своемъ, благодаря, говорятъ, коварству Монтезумы, возбуждавшему духъ раздора и неповиновенія въ его подданныхъ. По смерти тецкукскаго принца, между старшомъ сыномъ его, Какамою, и честолюбивымъ меньшомъ братомъ послѣдняго, Ихтлильхочитлемъ, возникъ споръ о наслѣдствъ престола, слѣдствіемъ котораго была кровопролитная война, окончившаяся тѣмъ, что за послѣднимъ остались горныя области къ сѣверу отъ столицы, а прочія владѣнія достались Какамѣ.-- Утративъ такую значительную часть отцовскаго наслѣдіи, столица его имѣла еще такое значеніе сама-по-себѣ, что тецкукскій владыка все еще занималъ важную степень между мелкими владѣтелями долины. Вовремя завоеванія, этотъ городъ, по словамъ Кортеса, заключалъ въ себѣ до ста-пятидесяти тысячь жителей. Онъ былъ украшенъ великолѣпными зданіями, не уступавшими даже мехиканскимъ, и развалины, встрѣчающіяся и понынѣ на томъ мѣстѣ, гдѣ онъ нѣкогда процвѣталъ, доказываютъ, что онъ былъ въ свое время достойнымъ обиталищемъ царей.
   Юный тецкукскій владыка взиралъ съ негодованіемъ и съ не малымъ презрѣніемъ на уничиженное положеніе дяди. Попытавшись возбудить въ немъ духъ мужественной дѣятельности, онъ сталъ думать о заключеніи союза съ нѣкоторыми изъ сосѣдственныхъ кациковъ, съ тою цѣлію, чтобы освободить своего родственника, и свергнуть ненавистное иго иноземцевъ. Онъ имѣлъ свиданіе съ владѣтелемъ Ицтаналапана, братомъ Монтезумы, съ владѣтелемъ тлакопанскимъ, и нѣкоторыми другими изъ значительнѣйшихъ кациковъ, и всѣ до одного изъявили готовность содѣйствовать его видамъ. Тогда онъ старался привлечь на свою сторону ацтекскихъ вельможъ, но оказавшихъ, впрочемъ, охоты вступить въ какія-либо условія съ нимъ, не получивъ предварительно разрѣшенія на то отъ императора. Нѣтъ сомнѣнія, что они питали къ своему монарху чувства безпредѣльнаго благоговѣнія, и можно полагать, что они были побуждены къ подобному рѣшенію въ-слѣдствіе подозрѣнія на счетъ личныхъ видовъ Какамы. Одно то достовѣрно, что какими бы причинами ни были они побуждаемы, по этимъ отказомъ они лишили себя самаго удобнаго случая для возвращенія независимости императору я самимъ себѣ.
   При всей таинственности, съ которою велись эти переговоры, они дошли, однако, до свѣдѣнія Кортеса, и онъ, съ свойственною ему рѣшимостью, готовился уже идти на Тецкуко, чтобы уничтожить замыслы Кациковъ. Монтезума отклонилъ его отъ этого намѣренія, представивъ ему, что Какама былъ человѣкъ храбрый и рѣшительный, распоряжалъ значительнымъ войскомъ, и что дѣло не обойдется безъ отчаниной борьбы. По этимъ соображеніямъ, Кортесъ согласился вступить въ переговоры съ кацикомъ, и сначала обратился къ нему съ тономъ дружественнаго упрека. Отвѣтъ Какамы заключался въ самыхъ надменныхъ выраженіяхъ. Кортесъ возразилъ угрозами, ссылаясь на верховную власть своего государя, кастильскаго императора. На это Какама отвѣчалъ, что "не признаетъ подобной власти; что не знаетъ ничего ни объ испанскомъ государѣ, ни о подданныхъ его, да и ничего не хочетъ знать о нихъ". Монтезума, обратившійся къ Какимъ въ предложеніемъ прибыть въ Мехику и поручить ему уладить несогласія между имъ и Испанцами, съ которыми, по его увѣренію, онъ жилъ какъ съ пріятелями, -- не имѣлъ также успѣха. Не такъ легко было обмануть молодаго правителя тецкукскаго. Онъ понималъ положеніе дяди, и отвѣчалъ, "что явится къ нему въ столицу не иначе, какъ съ тѣмъ, чтобъ освободить ее вмѣстѣ съ императоромъ и богами отъ неволи. Онъ и явится непремѣнно, но держа руку не за пазухою, а у меча, -- а изгонитъ ненавистныхъ иноземцевъ, нанесшихъ его отечеству столько безчестія."
   Раздраженный надменнымъ отвѣтомъ Какамы, Кортесъ снова сталъ собираться идти на него, но Монтезума вызвался устроить дѣло посредствомъ хитрости. Многіе изъ тецкукекяхъ вельможъ, говорилъ онъ, были уже шнъ подкуплены; чрезъ нихъ можно легко будетъ завладѣть особою Какамы, и тогда заговоръ долженъ разстроиться самъ собою, безъ кровопролитія.
   Эти измѣнники склонили Какаму присутствовать при совѣщаніи, пасавшемся предполагаемыхъ имъ военныхъ дѣйствій, въ виллѣ, построенной у самаго берега Тсцкукекаго-Озера, невдалекѣ отъ его столицы. Подобно большей части главныхъ зданій, эта вилла была такъ устроена, что подъ всю могли проходить челноки. Во время самаго совѣщанія, заговорщики схватили Какаму, увлекли на судно, находившееся въ готовности дли этой цѣли, и отправили въ Мехиву. Великодушный владѣтель явился предъ Монтезумою съ свойственною ему гордою и смѣлою осанкою. Онъ горько упрекалъ дядю за вѣроломный поступокъ и за малодушіе, недостойное прежняго его характера и знаменитаго рода. Императоръ обратилъ его къ Кортесу, не слишкомъ высоко ставившему принцевъ индійской царской крови; -- имъ Какама былъ заключенъ въ оковы.
   Въ то время, въ Мехикѣ находился одинъ изъ братьевъ Какамы, юноша моложе его нѣсколькими годами. По наущенію Кортеса, Монтезума утверждалъ, будто-бы его племянникъ потерялъ право на царствованіе, объявилъ его лишеннымъ престола, и провозгласилъ на его мѣсто Куикуицку. Ацтекскимъ государямъ всегда предоставлялось право распоряжаться по ихъ произволу во всѣхъ дѣлахъ, касавшихся до наслѣдства престола. Но въ этомъ случаѣ Монтезума непростительно употребилъ во зло это право. Тецкукцы, однако, повиновались его приказаніямъ съ рабскою покорностію, доказывавшею или то, что они ни во что не ставили свое вѣрноподданство, или, еще вѣроятнѣе, то, что они до крайности боялись Испанцевъ, и, при вступленіи новаго государя въ столицу, привѣтствовали его съ изъявленіями живѣйшей радости.
   Кортесу хотѣлось еще овладѣть особами тѣхъ вельможъ, которые участвовали въ союзѣ съ Какамою. Это было и не очень-трудно. За стѣнами собственнаго дворца власть Монтезумы была всюду неограничена. По его повелѣнію, кацики были схвачены въ самыхъ столицахъ ихъ и привезены въ оковахъ въ Мехику, гдѣ Кортесъ содержалъ ихъ, вмѣстѣ съ ихъ предводителемъ, подъ строгимъ карауломъ.
   Теперь онъ восторжествовалъ надъ всѣми своими врагами, затоптавъ въ грязь гордость индійскихъ владѣтелей. Важнѣе всего было, что великій глава ацтекской имперіи находился у него въ рукахъ и служилъ ему орудіемъ для достиженія его цѣлей. Онъ сперва воспользовался этою властію, чтобы ознакомиться съ средствами имперіи. Онъ отправилъ нѣсколько отрядовъ Испанцевъ, съ проводницами изъ туземцевъ, для осмотра тѣхъ странъ, откуда добывалось золото. Этотъ драгоцѣнный металлъ собирался, по-большей-части, со дна рѣкъ, въ разстояніи нѣсколькихъ сотъ миль отъ столицы.
   Онъ хотѣлъ узнать также, не существуетъ ли, на берегу Атлантическаго-Океана, какая-нибудь удобная естественная гавань для судовъ, остававшихся на вера-крусскомъ рейдѣ, совершенно беззащитныхъ отъ бурь, бушевавшихъ по этимъ морямъ въ извѣстныя времена года. Монтезума показалъ ему карту, на которой берега Мехиканскаго-Залива были обозначены довольно-точно. Тщательно осмотрѣвъ ее, Кортесъ назначилъ коммиссію, состоявшую изъ десяти человѣкъ Испанцевъ, между которыми были знавшіе лоцманское искусство, и нѣсколькихъ Ацтековъ. Коы миссія отправилась въ Вера-Крусъ, и сдѣлала тщательную опись берегу, лежащему къ югу отъ колоніи, лигъ на шестьдесятъ, до самой великой рѣки Коаца-куалько, представлявшему лучшее, даже единственное мѣсто для безопасной и удобной гавани. Избрали мѣсто для сооруженія крѣпостцы, и генералъ послалъ отрядъ, подъ предводительствомъ Веласкэса де-Леона, основать тамъ колонію.
   Императоръ пожаловалъ его значительнымъ участкомъ земли въ плодоносной провинціи Оахака, гдѣ онъ предполагалъ насадить для короны плантацію. Онъ снабдилъ это мѣсто различными породами домашнихъ животныхъ, свойственныхъ здѣшнему краю, и такими сѣменами и растеніями, которыя подавали большую надежду на выгодный сбытъ за моремъ. Плантація пришла вскорѣ въ такое превосходное состояніе, что стоила, какъ онъ увѣрялъ своего государя, Карла V, двадцать тысячь унцій золота.
   

V.
Монтезума присягаетъ на в
ѣрность Испаніи.-- Царскія сокровища.-- Дѣлежъ ихъ.-- Христіанское богослуженіе въ теокалли.-- Неудовольствія Ацтековъ.
1520.

   Утвердивъ свою власть на прочномъ основаніи, Кортесъ сталъ теперь думать о томъ, какъ исторгнуть у Монтезумы формальное признаніе верховной власти испанскаго императора. Индійскій монархъ и при первомъ свиданіи изъявлялъ готовность согласиться на это требованіе, и потому немедленно рѣшился созвать своихъ главныхъ кациковъ для присутствованія при присягѣ. Когда они собрались, онъ обратился къ нимъ съ рѣчью, въ которой въ немногихъ словахъ изложилъ предметъ собранія. Всѣмъ имъ, говорилъ онъ, было извѣстно древнее преданіе, гласившее, будто-бы великое существо, нѣкогда управлявшее ихъ страною, покидая ее, объявило, что оно когда-то возвратится и снова восприметъ свою власть. Это время теперь наступило. Бѣлые прибыли изъ той страны, лежащей за океаномъ, гдѣ всходитъ солнце и гдѣ охъ благое божество избрало свое пребываніе. Они присланы отъ него принять покорность его бывшаго народа. Что касалось до него, то онъ готовъ признать его власть. "Вы", продолжалъ Монтезума: "были мнѣ вѣрными васаллами въ-теченіи многихъ лѣтъ, проведенныхъ мною на тронъ моихъ отцовъ. Ожидаю теперь, чтобъ вы оказали мнѣ послѣдній долгъ повиновенія, прознавъ надъ собою власть великаго царя, живущаго за водами, которому будете платить дань, какъ доселѣ платили мнѣ." При заключенія этой рѣчи, голосъ его сдѣлался едва внятенъ отъ душевнаго волненія, и слезы полились градомъ по щекамъ.
   Вельможи его, изъ которыхъ многіе, прибывъ издалека, не знали о перемѣнахъ, происшедшихъ въ столицѣ, были поражены удивленіемъ при этихъ словахъ и при видѣ добровольнаго уничиженія государя, предъ которымъ они до-сихъ-поръ благоговѣли, какъ предъ всемогущимъ владыкою анзгуакскимъ. Они были тѣмъ болѣе тронуты его горемъ. Его воля, говорили они, всегда была для нихъ закономъ. Она и теперь будетъ тѣмъ же; и если онъ считалъ государя иноземцевъ древнимъ царемъ ихъ отечества, то и они были готовы признать его таковымъ. Тогда они съ приличнымъ торжествомъ присягнули на вѣрноподданство, и королевскій нотаріусъ составилъ подробную записку всему происшествію, за подписью присутствовавшихъ при немъ Испанцевъ, для отправленія въ Испанію. Было нѣчто невыразимо трогательное въ этомъ обрядѣ, по которому монархъ независимый, повинуясь скорѣе голосу совѣсти, нежели чувству страха, отрекался отъ своихъ наслѣдственныхъ правъ въ пользу неизвѣстной и таинственной власти. Оно тронуло даже тѣхъ самыхъ суровыхъ людей, которые такъ безсовѣстно воспользовались довѣрчивою простотою туземцевъ; "и" говоритъ одинъ старый лѣтописецъ, "хотя все дѣло казалось имъ въ порядкѣ вещей, но между Испанцами не было ни одного человѣка, который могъ бы глядѣть безъ слезъ на это зрѣлище!
   Слухъ объ этихъ странныхъ происшествіяхъ вскорѣ распространился по столицѣ и по всему краю. Люди видѣли въ нихъ перстъ самого Провидѣнія. Древнее преданіе о Кветцалькоатлѣ было извѣстно всѣмъ, и хотя оно до сего времени только тлѣло въ памяти народа, по теперь вдругъ возобновилось со многими преувеличеніями. Стали утверждать, будто-бы часть преданія состоитъ въ томъ, что съ Монтезумою долженъ пресѣчься древній царственный родъ Ацтековъ, и самое имя его, означавшее въ буквальномъ смыслѣ "печальный", или "гнѣвный владыка", показалось многимъ предзнаменованіемъ его злой участи.
   Пріобревъ такого значительнаго васалла для кастильской короны, Кортесъ замѣтилъ ему, что Ацтекамъ нельзя представить лучшаго доказательства своей привязанности къ его государю, какъ задобривъ такимъ приношеніемъ, которое убѣдило бы его въ преданности новыхъ васалловъ. Монтезума отправилъ тотчасъ своихъ сборщиковъ въ сопровожденіи нѣсколькихъ человѣкъ Испанцевъ въ главные города и области, для принятія податей именемъ кастильскаго государя. Они возвратились чрезъ нѣсколько недѣль и привезли съ собою значительное количество золотой и серебряной посуды, богатыхъ матеріи и тѣхъ предметовъ вообще, которыми обыкновенно платилась подать.
   Съ своей стороны, Монтезума представилъ сокровище Аханкатля, упомянутаго мною прежде, хотя часть этихъ богатствъ была уже роздана Испанцамъ. Это сокровище было плодомъ долголѣтней тщательной бережливости, -- а можетъ-быть, оно и было добыто принцемъ, который и не думалъ объ окончательномъ его употребленіи. Когда все собранное было принесено на квартиры, то изъ одного золота составились три большія кучи. Золото было частію въ самородныхъ зернахъ, частію въ слиткахъ, по большее количество было въ видѣ посуды и разнаго рода украшеній и любопытныхъ бездѣлушекъ, какъ-то, изображеній птицъ, насѣкомыхъ и цвѣтовъ, отдѣланныхъ съ необыкновенною точностію и нѣжностію. Тутъ была также бездна ожерельевъ, браслетовъ, жезловъ, вѣеровъ и другихъ украшеній, въ которыхъ золотая и перяная работа были богато усыпаны жемчугомъ и драгоцѣнными каменьями. Многіе изъ этихъ предметовъ удивляли превосходною отдѣлкою еще болѣе, чѣмъ цѣнностію матеріаловъ, которая, между-тѣмъ, превосходила все, что самые богатые европейскіе монархи имѣли у себя,-- если можно вѣрить донесенію Кортеса своему государю, долженствовавшему въ скоромъ времени имѣть случай судить объ истинѣ этихъ словъ, и съ которымъ шутить было опасно.
   Какъ ни великолѣпны были эти дары, но Монтезума изъявилъ свое сожалѣніе, что сокровище не значительнѣе. Но оно уменьшилось, говорилъ онъ, прежними подарками бѣлымъ. "Возьми все, малинче", прибавилъ онъ: "и да будетъ упомянуто въ вашихъ лѣтописяхъ, что Монтезума принесъ это въ даръ твоему государю".
   Съ жадностію глядѣли Испанцы на несметные богатства, сдѣлавшіяся теперь ихъ собственностію, которыя далеко превосходили все доселѣ виданное въ новомъ свѣтѣ, и не уступали даже тому, что ихъ пламенныя воображенія ожидали найти въ этомъ Эль-Дорадо. Быть-можетъ, они были нѣсколько пристыжены противоположностію, представляемою ихъ собственнымъ корыстолюбіемъ и великолѣпною щедростію лидійскаго царя. По-крайнѣй-мѣрѣ, когда они въ самыхъ почтительныхъ выраженіяхъ изливали предъ нимъ всю полноту своей благодарности, казалось, они признавали его превосходство надъ собою. Они, впрочемъ, безъ всякихъ угрызеній совѣсти присвоили себѣ подарокъ его, изъ котораго самая малая часть должна была вступить въ государственную казну; они шумно требовали немедленнаго дѣлежа добычи, что генералъ хотѣлъ отложить впредь до доставленія дани изъ отдаленнѣйшихъ провинцій. Послали за мастерами золотыхъ дѣлъ, изъ Ацканозалько, съ тѣмъ, чтобъ они разобрали на части большія, грубѣйшей работы украшенія, оставляя въ прежнемъ видѣ тѣ, которыя были замѣчательны по нѣжности отдѣлки. На этотъ трудъ употреблено три дня, и, по окончаніи его, кучи золота были отлиты брусками, и зачеканены королевскимъ гербомъ.
   При дѣлежѣ сокровища встрѣтилось затрудненіе отъ неимѣнія вѣсовъ, употребленіе которыхъ, какъ я прежде замѣтилъ, было неизвѣстно Ацтекамъ. Испанцы. однако, вскорѣ замѣнили этотъ недостатокъ Вѣсами и гирями собственнаго своего издѣліи, Вѣроятно не слишкомъ точными. Помощью ихъ они опредѣлили цѣнность королевской пятой доли, въ 32,400 пезосъ-де-оро. По увѣренію Діаса, она была почти въ-четверо больше этой суммы. Но нельзя полагать, чтобы при ихъ желаніи умилостивить императора, они рѣшились воспользоваться даже самою малою частію того, что слѣдовало казнѣ; притомъ же, такъ-какъ Кортесъ отвѣчалъ за сумму, названную въ его письмѣ, то врядъ-ли онъ отважился бы доставить меньше. Итакъ, можно принять его показаніе за достовѣрное.
   Все сокровище, слѣдовательно, простиралось до 162,000 пезосъ-де-оро, не включая галантерейныхъ вещей и дорогихъ украшеній, оцѣненныхъ Кортесомъ въ пять-сотъ тысячь червонцевъ. Тутъ было еще пятьсотъ марокъ серебра, по-большой-части въ видѣ серебряной посуды, чашекъ и другихъ предметовъ роскоши. Незначительность этого количества серебра сравнительно съ количествомъ золота составляетъ странную противоположность относительныхъ пропорціи этихъ металловъ съ того времени, какъ Европейцы заняли край. Вся цѣнность сокровища, если возьмемъ въ соображеніе измѣненіе, происшедшее въ цѣнности золота съ начала шестнадцатаго столѣтія, составляла на нынѣшнія деньги около шести мильйоновъ трехъ-сотъ тысячь доллеровъ, или одного мильйона четырехъ-сотъ семнадцати тысячь фунтовъ стерлинговъ сумма, достаточно значительная для-того, чтобъ доказать несправедливость общепринятаго мнѣнія, будто-бы завоеватели не нашли вовсе, или нашли очень-мало богатствъ въ Мехикѣ. Конечно, она была мала сравнительно съ тѣми сокровищами, которыя достались завоевателямъ Перу; однакожь, немногіе европейскіе монархи того времени имѣли такія сокровища въ своей казнѣ.
   Раздѣлъ сокровища быль дѣломъ довольно затруднительнымъ. Если бы его раздѣлили поровну, то на брата досталось бы по три тысячи фунтовъ стерлинговъ слишкомъ; добыча великолѣпная! Но казнѣ слѣдовала одна пятая. Такая же часть принадлежала генералу, по условію его съ испанскимъ правительствомъ. Сверхъ-того, ему и губернатору Кубы была назначена значительная сумма, въ видѣ вознагражденія за убытки, понесенные ими при снаряженіи экспедиціи и при потерь флота. Оставалось еще удѣлить часть для вера-крусскаго гарнизона. Главные Офицеры всѣ получили большія суммы. Коннымъ воинамъ, пищальникамъ и стрѣльцамъ было выдано двойное жалованье. Такъ, что когда дошло до очереди простыхъ воиновъ, то на каждаго оставалось не болѣе какъ по сту пезосъ-де-оро; сумма столь незначительная въ сравненіи съ тѣмъ, чего ожидали, что многіе изъ нихъ отказались отъ нея.
   Теперь между людьми поднялся громкій ропотъ. "Для того ли," говорили: "мы покинули наши домы и семейства, жизнь свою подвергли опасности, сносили голодъ и усталость, чтобъ за всѣ труды, понесенные нами, получить такую ничтожную награду! Лучше бы намъ оставаться въ Кубѣ и удовольствоваться выгодами безопасной и легкой торговли. Отказавшись въ Вера-Крусѣ отъ нашей часто золота, мы были убѣждены, что въ Мехикѣ получимъ полное удовлетвореніе за это пожертвованіе. Мы, дѣйствительно, и нашли ожидаемыя богатства; но едва намъ удалось взглянуть на нихъ, и вотъ уже тѣ самые люди, которые дали намъ такое торжественное обѣщаніе, исторгаютъ охъ изъ самыхъ рукъ нашихъ!" Недовольные стали даже обвинять своихъ начальниковъ въ томъ, будто-бы они, еще до раздачи сокровища, присвоили себѣ многія богатѣйшія украшенія, обвиненіе, которому, нѣкоторымъ образомъ, послужила подтвержденіемъ ссора, возникшая между королевскимъ казначеемъ Мехіа и Веласкэсомъ де-Леономъ, родственникомъ губернатора и любимцемъ Кортеса. Казначей обвинялъ этого офицера въ похищеніи нѣкоторыхъ драгоцѣнныхъ вещей еще до приложенія къ нимъ королевскаго штемпеля. Дѣло дошло сперва до бранныхъ словъ, а потомъ и до драки. Оба противники владѣли искусно шпагою; они нанесли другъ другу нѣсколько ранъ, и поединокъ кончился бы, вѣроятно, смертію одного изъ нихъ, если бы Кортесъ не вступился, посадивъ обоихъ подъ арестъ.
   Потомъ онъ употребилъ всю свою власть и всѣ убѣжденія своего краснорѣчія, чтобъ укротить страсти людей. Дѣло было щекотливое. Ему было больно, говорилъ онъ, видѣть, что они до того забываютъ свой долгъ, какъ вѣрные слуги императора и какъ крестоносцы, и спорятъ подобно разбойникамъ надъ своею добычею. Онъ ихъ увѣрялъ, что раздѣлъ былъ произведенъ на самыхъ справедливыхъ и безпристрастныхъ началахъ. Что касалось до его части, то онъ получилъ не болѣе того, что ему слѣдовало по условію его съ правительствомъ. Если же, однакожь, они считаютъ ее слишкомъ значительною, то онъ готовъ отступиться отъ своихъ справедливыхъ требованій и удовольствоваться такою же частію, какую получилъ послѣдній изъ нихъ. Богатства, какъ они всякому ни милы, не составляли главной цѣли его честолюбія. Если же они въ этомъ не раздѣляютъ его мнѣнія, то пусть не забываютъ, какъ незначительно настоящее сокровище въ сравненіи съ тѣмъ, которое ожидаетъ ихъ; не въ ихъ ли рукахъ весь край съ богатыми рудниками? Съ своей стороны, они не должны своими раздорами подавать случай непріятелю напасть на нихъ врасплохъ и истребить ихъ. Такими сладкими рѣчами, которыхъ всегда имѣлъ достаточный запасъ для подобныхъ случаевъ, успѣлъ онъ на этотъ разъ утишить бурю; между тѣмъ, какъ для укрощенія неудовольствій солдатъ упрямыхъ и несговорчивыхъ, онъ, наединѣ съ ними, принималъ мѣры болѣе убѣдительныя, -- дѣлалъ имъ ловко и кстати подарки. И хотя между ними находились нѣкоторые характера болѣе настойчиваго и хранили это дѣло въ памяти до будущаго случая, но войска вскорѣ возвратились къ своему обычному повиновенію. Этотъ щекотливый случай былъ одинъ изъ тѣхъ, когда Кортесу понадобилось употребить всю свою ловкость и личное вліяніе. Но въ подобныхъ обстоятельствахъ онъ всегда поступалъ хладнокровно, съ рѣшимостію, и никогда не ронялъ своего достоинства. Въ Веракрусѣ онъ уговорилъ своихъ подчиненныхъ пожертвовать тѣмъ, что тогда казалось порукою за будущія выгоды. Здѣсь, онъ убѣдилъ ихъ отречься отъ этихъ самыхъ выгодъ. Это значило вырывать добычу изъ самой пасти льва.
   Для многихъ воиновъ ничего не значило, велика или мала была ихъ часть добычи. Испанцы по-большой-части страстно преданы игрѣ, и внезапное появленіе у нихъ богатствъ доставило имъ и средства и поводъ къ удовлетворенію этой наклонности. Тотчасъ явились карты, сдѣланны и изъ старыхъ барабанныхъ шкуръ, я, спустя нѣсколько дней, большая часть призовыхъ денегъ, пріобрѣтенныхъ такими трудами и страданіями, перешла изъ однѣхъ рукъ въ другія, и многіе остались къ концу кампаніи такими же бѣдняками, какими начали ее. Иные, правда, болѣе благоразумные, послѣдовали примѣру своихъ офицеровъ, обратившихъ, помощію придворныхъ ювелировъ, свое золото въ цѣпочки, столовые сервизы и другіе удобопереносимые предметы.
   Казалось, Кортесъ достигъ теперь главной цѣли экспедиціи. Индійскій монархъ призналъ себя васалломъ испанской короны. Власть его и сокровища находилась въ полномъ распоряженіи генерала. Казалось, завоеваніе Мехики было совершено, и совершено безъ боя. Но на-самомъ-дили для этого не доставало еще многаго. Одинъ великій шагъ еще оставалось сдѣлать, -- обратить туземцевъ въ христіанскую вару, -- въ чемъ Испанцы до-сихъ-поръ не имѣли почти никакого успѣха. Напрасно отецъ Ольмедо истощалъ всѣ свои убѣжденія, вспомоществуемыя вкрадчивымъ краснорѣчіемъ генерала, ни Монтезума, ни его подданные не оказывали ни малѣйшаго желанія отречься отъ вѣры своихъ отцовъ. Напротивъ того, они но прежнему исполняли кровавые обряды вьры и всѣ торжества жертвоприношеній въ самыхъ глазахъ Испанцевъ.
   Уже не въ состодніи долѣе терпѣть эти мерзости, Кортесъ, сопровождаемый многими офицерами, посѣтилъ Монтезуму. Онъ представилъ императору, какъ христіане недовольны тѣмъ, что должны исполнять обряды своей вѣры будто-бы украдкою, за узкими стѣнами гарнизона. Они желали бы далеко распространить ея лучи, и дать народу возможность пользоваться благодѣяніями христіанства. Для этой цѣли они просили отдать въ ихъ распоряженіе большой теокалли, какъ самое удобное мѣсто для отправленія богослуженія. въ виду всей столицы.
   Монтезума выслушалъ это предложеніе съ очевиднымъ смущеніемъ. Во всѣхъ своихъ несчастіяхъ, онъ искалъ себѣ утѣшенія въ собственной вѣрѣ, и повинуясь ей, именно оказывалъ такое уваженіе Испанцамъ, какъ таинственнымъ пришлецамъ, пришествіе которыхъ предсказано было оракулами, "Зачѣмъ же", говорилъ онъ, "малинче, зачѣмъ хочешь ты довести дѣла до такой крайности, которая неминуемо навлечетъ на насъ месть боговъ и возмутитъ народъ, потому-что онъ не вынесетъ подобнаго оскверненія храмовъ?"
   Видя сильное душевное волненіе Монтезумы, Кортесъ подалъ своимъ офицерамъ знакъ, чтобъ они удалились. Оставшись наединѣ съ толмачами, онъ обѣщалъ императору употребить все свое вліяніе на то, чтобъ умѣрить ревность своихъ подчиненныхъ и убѣдить ихъ удовольствоваться однимъ изъ святилищъ теокалли, говоря, что если имъ и этого не уступятъ, то они сочтутъ себя въ правѣ взять его силою, и опрокинутъ истуканы лжебоговъ въ виду всей столицы. "Мы", прибавлялъ онъ, "не страшимся за свою жизнь, потому-что, хотя число наше незначительно, но нами руководитъ десница истиннаго Бога". Монтезума, сильно встревоженный, сказалъ ему, что посовѣтуется съ жрецами.
   Совѣщаніе это окончилось въ пользу Испанцевъ, получившихъ позволеніе занять одно изъ святилищъ для отправленія въ немъ своего богослуженія. Это извѣстіе распространило величайшую радость по всему войску. Теперь они могли посреди бѣлаго дня возглашать свою вѣру въ лицѣ всего народа. Они воспользовались позволеніемъ -- безъ потери времени. Святилище очистили отъ осквернявшихъ его мерзостей, и воздвигнули въ немъ алтарь съ распятіемъ и образомъ Богородицы. Вмѣсто золота и каменьевъ, украшавшихъ сосѣдній языческій храмъ, стѣны его покрылись свѣжими вѣнками цвѣтовъ; старый солдатъ назначенъ былъ для надзора и для охраненія часовни отъ оскверненія.
   По окончаніи этихъ распоряженій, все войско двинулось торжественнымъ шествіемъ вверхъ по извивавшемуся всходу на пирамиду. Вступивъ въ святилище, оно съ благоговѣніемъ слушало литургію, отправлявшуюся отцами Ольмедо и Діасомъ. И когда торжественные звуки молебна стали возвышаться къ небесамъ, Кортесъ и его воины, преклонивъ колѣни, съ слезами радости благодарили Всевышняго за это великое торжество креста.
   Дивно было зрѣлище этихъ грубыхъ воиновъ, приносящихъ свои молитвы истинному Богу въ этомъ нагорномъ храмъ, въ самомъ сердцѣ язычества, на томъ именно мѣстѣ, которое посвящено было его осквернительнымъ таинствамъ. Испанецъ и Ацтекъ другъ возлѣ друга преклоняли колѣни, и умилительные звуки христіанскихъ гимновъ, выражавшихъ любовь и милосердіе, смѣшивались съ дикимъ пѣніемъ индійскаго жреца славу анагуакскаго бога войны! Неестественный союзъ, который не могъ долго существовать.
   Ничто не можетъ быть для народа чувствительнѣе оскорбленія, нанесеннаго его вѣрѣ. Съ нею находятся въ тѣсной связи его правила, понятія, внушаемыя ему въ лѣтахъ дѣтства, выросшія съ нимъ и сдѣлавшіяся частію его существованія, понятія, на которыхъ основываются всѣ его надежды и въ этомъ мірѣ, и за гробомъ. Всякое насильственное дѣйствіе противъ религіозныхъ чувствъ трогаетъ всѣхъ въ одинаковой мѣрѣ, отъ стараго до малаго, отъ богача до неимущаго, отъ вельможи до простолюдина. Болѣе всего оно трогаетъ жрецовъ, личное вліяніе которыхъ зависитъ отъ ученія, проповѣдываемаго ими; жрецы, въ полуобразованныхъ обществахъ, пользуются обыкновенно неограниченною властію. Такъ бывало съ браминами въ Индустанъ, съ магами въ Персіи, съ жрецами въ древнемъ Египтѣ и Мехикѣ.
   До-сихъ-поръ, народъ терпѣливо сносилъ всѣ обиды и оскорбленія, наносимыя ему Испанцами. Онъ видѣлъ своего государя, постыдно плѣненнаго въ его собственномъ дворцѣ; видѣлъ министровъ, казненныхъ при его глазахъ; -- сокровища разграбленными; видѣлъ его самого лишеннаго, нѣкоторымъ образомъ, царской власти. Видѣлъ и терпѣливо, безропотно сносилъ. Но занятіе храмовъ задѣло его за живое, и жрецы не замедлила воспользоваться этанъ обстоятельствомъ.
   Это измѣненіе въ добромъ расположеніи Ацтековъ къ Испанцамъ стало впервые замѣтно въ обращеніи самого Монтезумы. Прежняя обычная его веселость уступила мѣсто угрюмому и задумчивому выраженію, и онъ очевидно избѣгалъ общества Испанцевъ, къ которому прежде оказывалъ такое явное пристрастіе. Замѣчала также, что его совѣщанія съ вельможами, а въ особенности съ жрецами, становились день-ого-дня болѣе часты, и что, противъ своего обыкновенія, онъ теперь не позволялъ своему маленькому пажу, Ортегилли, уже довольно хорошо изучившему языкъ Ацтековъ, находиться при этихъ собраніяхъ. Эти обстоятельства возбудили въ Испанцахъ самыя непріятныя опасенія.
   Спустя нѣсколько дней, Кортесъ былъ приглашенъ, или, лучше сказать, призванъ въ присутствіе императора. Генералъ отправился къ нему съ чувствомъ безпокойства и недовѣрчивости, взявъ съ собою Олида, начальника тѣлохранителей, и двухъ или трехъ другихъ надежныхъ офицеровъ. Монтезума принялъ ихъ съ холодною вѣжливостію, и обратясь къ генералу, замѣтилъ ему, что его предсказанія сбылись. Бога его отечества оскорбились оскверненіемъ храмовъ. Они угрожали жрецамъ покинуть столицу, въ томъ случаѣ, если святотатственные иноземцы не будутъ изгнаны, идя даже принесены въ жертву на алтаряхъ, въ возмездіе за преступленія. Монархъ увѣрялъ христіанъ, что онъ сообщалъ имъ это, имѣя въ виду ихъ безопасность; "если вы сами дорожите ею", говорилъ онъ въ заключеніе, "то немедленно покиньте нашъ край. Стоитъ мнѣ только поднять палецъ, и весь ацтекскій народъ пойдетъ войною на васъ". Не было причины сомнѣваться въ искренности Монтезумы, потому-что, не смотря на всѣ бѣдствія, которымъ онъ подвергался въ-слѣдствіе сношеній съ бѣлыми, онъ все же взиралъ на нихъ какъ на племя, поставленное Провидѣніемъ несравненно выше его народа и чувствовалъ ко многимъ изъ нихъ привязанность, проистекавшую, вѣроятно, отъ личнаго вниманія и уваженія, которыя они оказывали ему. Кортесъ слишкомъ-хорошо умѣлъ владѣть собою, и не далъ императору замѣтить, сколько онъ былъ пораженъ этимъ извѣстіемъ. Онъ отвѣчалъ съ удивительнымъ хладнокровіемъ, что не имѣя, къ-coжалѣнію, судовъ, на которыхъ бы отправиться, онъ не можетъ очистить столицу съ требуемою поспѣшностію. Если бъ не это одно препятствіе, онъ бы отправился тотчасъ же. Онъ сожалѣлъ также о другой мѣрѣ, которую будетъ вынужденъ принять: если отправится при подобныхъ обстоятельствахъ, прійдется ему взять съ собою императора.
   Эта послѣдняя мысль очевидно смутила Монтезуму. Онъ спросилъ, сколько потребуется времени для построенія судовъ и окончательно согласился для этой цѣля отправить къ морскому берегу достаточное число ремесленниковъ, отдавъ ихъ въ распоряженіе Испанцевъ; между-тѣмъ, онъ обѣщалъ употребить все свое вліяніе для удержанія народа въ предѣлахъ, съ тѣмъ уговоромъ, чтобъ бѣлые очистили страну, какъ скоро будутъ снабжены нужными къ тому средствами. Онъ сдержалъ свое слово. Значительное число ацтекскихъ ремесленниковъ отправилось, вмѣстѣ съ самыми искуснѣйшими изъ кастильскихъ кораблестроителей, изъ столицы въ Вера-Крусъ, и прибывъ туда, принялись рубить лѣсъ и строить достаточное число судовъ для отвоза Испанцевъ въ отечество. Дѣло шло, по-видимому, успѣшно. Но тѣ, говорятъ, которымъ порученъ былъ надзоръ за работами, имѣли отъ генерала тайныя приказанія замедлять по возможности ходъ дѣла, въ надеждѣ на полученіе изъ Европы такого подкрѣпленія, которое дастъ ему возможность удержаться на мѣстѣ.
   Все измѣнилось теперь въ кастильскихъ квартирахъ. Безопасность и спокойствіе духа, которыми незадолго наслаждались войска, уступили мѣсто мрачному предчувствію близкой опасности, незримой, правда, для глаза, но тѣмъ не менѣе тягостной для духа, подобной тѣмъ едва-замѣтнымъ точкамъ, появляющимся иногда надъ горизонтомъ моря подъ тропиками, въ которыхъ неопытный видитъ только лѣтнія облака, а старый мореходецъ предвѣстниковъ урагана. Для предупрежденія опасности были приняты всѣ средства, внушенныя благоразуміемъ.. Воинъ ложился спать на свою цыновку неснимая даже латъ; ѣлъ, пилъ и спалъ при оружіи. Конь его днемъ и ночью стоялъ взнузданный. Орудія были тщательно направлены на главныя улицы. Число часовыхъ было удвоено, и каждый воинъ, какого бы чина онъ ни былъ, назначался въ свою очередь въ караулъ. Гарнизонъ находился въ осадномъ состояніи. Таково было непріятное положеніе войскъ, когда, въ началѣ мая мѣсяца 1520 года, спустя шесть мѣсяцевъ послѣ ихъ прибытія въ столицу, съ берега пришли извѣстія, причинившія Кортесу больше безпокойства, чѣмъ даже угрожавшее возстаніе Ацтековъ.
   

VI.
Участь посланныхъ Кортеса.-- Д
ѣйствія при кастильскомъ дворѣ.-- Приготовленія Веласкеза.-- Нарваесъ выходитъ на берегъ въ Мехикѣ.-- Благоразумныя мѣры, принятыя Кортесомъ.-- Онъ оставляетъ столицу.
1520.

   Прежде, чѣмъ приступимъ къ объясненію того, въ чемъ именно состояли извѣстія, о которыхъ я упомянулъ въ предъидущей главѣ, необходимо будетъ бросить взглядъ на нѣкоторыя дѣла, происшедшія раньше. Корабль, на которомъ, какъ читатель, можетъ-быть, вспомнитъ, сидѣли Пуэртокарреро и Монтеко, посланные изъ Вера-Круса съ депешами, присталъ къ берегу, противно приказаніямъ, у сѣверной стороны острова Кубы, я распространивъ извѣстія о новыхъ открытіяхъ, продолжалъ свое плаваніе безпрепятственно къ испанскимъ берегамъ, и прибылъ въ небольшой портъ Сан-Люкаръ въ началъ октября 1519 года. Прибытіе этого судна и извѣстія, привезенныя имъ, произвели сильное впечатленіе на умы, впечатлѣніе, едва-уступавшее тому, которое произвело первоначальное открытіе Коломба. Теперь-то, казалось, оправдываются всѣ великолѣпныя мечты о богатствахъ новаго свѣта.
   Въ это время, къ-несчастію, въ Севиллѣ находился человѣкъ, именемъ Бонито Мартинъ, домашній духовникъ Веласкэса, губернатора Кубы. Лашь-только узналъ онъ о прибытія посланныхъ и подробности ихъ разсказа, тогда же падалъ въ Казу де Контратасіоня (палата завѣдывающая индійскими дѣлами) доносъ, въ которомъ обвинялъ всѣхъ находящихся на кораблѣ не только въ мятежѣ и неповиновеніи властямъ острова Кубы, но и измѣнѣ испанской коронѣ. Въ-слѣдствіе этого извѣта, королевскіе чиновники наложили арестъ на судно, запретивъ находящимся на немъ свозить съ него на берегъ свое собственное имущество, или вообще что бы то ни было. Посланнымъ отказали въ необходимыхъ деньгахъ на уплату путевыхъ издержекъ и задержали значительную сумму, отправленную Кортесомъ къ отцу своему дону Мартину. Находясь въ этомъ затруднительномъ положеніи, имъ больше ничего не оставалось дѣлить, какъ явиться, не теряя времени, предъ императоромъ, и предъявивъ письма, порученныя отъ колоніи, требовать правосудія на оскорбившихъ ихъ. Они сперва отъискали Мартина Кортеса, жившаго тогда въ Меделлянѣ, и съ нимъ отправились ко двору.
   Это происходило во время перваго пребыванія Карла V въ Испаніи, въ-продолженіе котораго, сколь ни было оно коротко, онъ успѣлъ оттолкнуть отъ себя любовь подданныхъ. Онъ тогда только-что получилъ извѣстіе объ избраніи его въ германскіе императоры. Съ этого времени, все его вниманіе обратилось на тотъ край, и онъ остался еще нѣсколько времени на полуостровѣ единственно для того только, чтобъ собрать такія средства, которыя дали бы ему возможность предстать съ приличномъ блескомъ на великомъ театрѣ Европы. Каждое его дѣйствіе слишкомъ ясно доказывало, что онъ дешево цѣнитъ вѣнецъ отцовъ сравнительно съ тою имперскою властію, которая для его соотечественниковъ и для его потомковъ не могла имѣть никакого значенія. Участіе, принятое имъ, было чисто личное.
   Вопреки давнишнему обычаю, онъ созвалъ кастильскихъ кортесовъ въ Компостелло, городъ, расположенный далеко къ сѣверу и не представлявшій другой выгоды для этого собранія, какъ только то, что онъ лежалъ по близости порта, изъ котораго Карлъ долженъ былъ отплыть. На пути своемъ туда, онъ остановился за нѣсколько времени въ Тордесилласѣ, Мѣстопребываніи его несчастной родительницы, Іоанны "сумасшедшей". Здѣсь предстали предъ нимъ посланные изъ Вера-Круса, въ мартѣ мѣсяцѣ 1520 года. Привезенныя ими сокровища прибыли ко двору почти въ то же время, и возбудили безпредѣльное удивленіе. Доходы, дотолѣ получаемые изъ новаго свѣта, происходили по-большей-части отъ сбыта произведеній растительнаго царства, составляющія вообще вѣрные, но медленные источники богатства. Золота же привозилось самое малое количество, да и то или въ природномъ состояніи, или въ видъ украшеніи весьма грубо отдѣланныхъ. Придворные глядѣли съ изумленіемъ на массы благороднаго металла и на нѣжную отдѣлку различныхъ предметовъ, въ особенности разноцвѣтныхъ перяныхъ издѣлій. И, слушая извѣстія, письменныя я изустныя, о великой ацтекской имперіи, они убѣждались въ томъ, что кастильскіе корабли открыли наконецъ золотыя Индіи, которыя до того времени, казалось, безпрестанно отъ нихъ отступали.
   Монархъ былъ въ благосклонномъ расположеніи духа, и сомнѣнія нѣтъ, что онъ согласился бы на просьбу посланныхъ и подтвердилъ неправильные поступки завоевателей, еслибъ не сопротивленіе лица, занимавшаго главное мѣсто въ управленіи индійскими дѣлами. Я говорю о Хуанѣ Родригезъ де-Фонсека, бывшемъ деканѣ севильскомъ, а нынѣ епископѣ бургосскомъ. Онъ былъ человѣкъ знатнаго рода и распоряжалъ дѣлами колоній съ самаго открытія новаго свѣта. По учрежденіи королевскаго индійскаго совѣта при Фернандѣ Католикъ, онъ былъ назначенъ предсѣдателемъ и занималъ этотъ постъ съ того самаго времени. Долгое пребываніе его на мѣстѣ столь трудномъ и важномъ, можетъ служатъ доказательствомъ того, что онъ имѣлъ необыкновенныя дѣловыя способности. Въ томъ вѣкѣ духовныя особы весьма-часто занимали важныя должности не только по части гражданскаго, но и военнаго управленія. Фонсека, кажется, былъ человѣкъ дѣятельный и способный, имѣвшій притомъ несравненно болѣе склонности къ дѣламъ мірскимъ, нежели къ духовнымъ. Въ его характерѣ было мало религіознаго; самая ничтожная вещь его оскорбляла и онъ рѣдко прощалъ обиду. Ненависть къ врагамъ онъ лелѣялъ какъ составную часть собственнаго его характера, и, къ-несчастію, занимая такой важный постъ, онъ имѣлъ случай удовлетворить это чувство ко вреду многихъ славныхъ мужей его времена. Негодовавъ на Коломба за какую-то дѣйствительную или воображаемую обиду, онъ постоянно препятствовалъ исполненію предположеній этого великаго мореплавателя. Онъ оказалъ то же самое непріязненное чувство къ Діэго, сыну адмирала, наслѣднику его славы; и теперь, и отнынѣ впредь показывалъ подобное же нерасположеніе къ завоевателю Мехики. Непосредственная причина тому были личныя отношенія Фонсеки къ Веласкесу, съ которымъ одна изъ близкихъ его родственницъ была обручена.
   Движимый представленіями этого прелата, Карлъ, вмѣсто того, чтобъ дать благосклонный отвѣтъ посланнымъ, отложилъ рѣшеніе дѣла до пріѣзда его въ Корунну, мѣсто, откуда онъ долженъ былъ отплыть въ Германію. Но здѣсь онъ былъ озабоченъ безпокойствами, возникшими въ-слѣдствіе его неблагоразумнаго поведенія и приготовленіями къ отъѣзду. Рѣшеніе колоніальныхъ дѣлъ, давно-отлагаемыхъ, было назначено до послѣдней не дѣло его пребыванія въ Испаніи. Но на собственныя дѣла "молодой адмиралъ" убилъ такую значительную часть этой послѣдней недѣли, что на дѣло Кортеса не оставалось нисколько времени; и императоръ успѣлъ только отдать приказанія совѣту въ Севиллѣ о выдачѣ посланнымъ такой части принадлежавшихъ имъ денегъ, какая была необходима для уплаты издержекъ путешествія. Нетерпѣливый монархъ распростился съ взволнованнымъ отечествомъ 16 мая 1520 года, не сдѣлавъ даже попытки къ прекращенію спора между его воевавшими васаллами въ новомъ свѣтѣ, -- не приложивъ даже съ своей стороны ни малѣйшаго старанія для содѣйствія успѣху великаго предпріятія, долженствовавшаго ввести его во владѣніе цѣлою имперіею. Какая разительная противоположность съ благоразумною политикою его знаменитыхъ предшественниковъ, Фердинанда и Изабеллы!
   Губернаторъ острова Кубы, между-тѣмъ, не дожидаясь помощи изъ отечества, сталъ придумывать мѣры, какъ собственными силами управиться съ Кортесомъ. Мы уже видѣли въ предъидущей главѣ, какъ глубоко онъ былъ тронутъ извѣстіями о дѣйствіяхъ завоевателя, и о сокровищахъ, отправленныхъ имъ на кораблѣ въ Испанію. Негодованіе, досада и алчность къ богатствамъ, проскользнувшимъ, такъ-сказать, мимо его глазъ, поперемѣнно волновало его душу. Онъ не могъ простить себѣ за то, что ввѣрилъ дѣло въ такія руки. На той самой недѣли, когда Кортесъ отправился отъ него для принятія начальства надъ флотомъ, Карлъ-Пятый подписалъ капитуляцію, по силѣ которой Веласкэсъ былъ возведенъ въ званіе аделантадо, и первоначальная власть его получила значительное приращеніе. Губернаторъ рѣшился, не теряя времени, отправить къ ацтекскому берегу отрядъ, довольно-сильный для того, чтобъ онъ могъ всѣхъ и всюду заставить признать вновь-дарованную ему класть и примѣрно наказать взбунтовавшагося подчиненнаго. Онъ началъ приготовленія къ походу въ октябрѣ мѣсяцѣ и предположилъ-было сначала принять начальство надъ экспедиціею лично. Но чрезмѣрная тучность, дѣлавшая его неспособнымъ къ перенесенію трудностей походной жизни, или, какъ онъ самъ увѣрялъ, любовь его къ индійскимъ подданнымъ, постигнутымъ въ то время жестокою эпидемическою болѣзнію, отъ которой они умирали тысячами, побудила его ввѣрить начальство другому.
   Выборъ его палъ на одного кастильскаго гидальга, именемъ Панфило де-Нарваэса, помогавшаго ему при осадѣ Кубы, гдѣ онъ ознаменовалъ свое имя такими безчеловѣчными поступками, которыми первые испанскіе завоеватели такъ часто омрачали славу своего оружія. Съ того времени онъ занималъ разныя важныя должности, и былъ однимъ изъ первыхъ любимцевъ Веласкеса. Онъ былъ безъ всякаго сомнѣнія человѣкъ свѣдущій въ военномъ искусствѣ, но до крайности небрежный и слабый въ обращеніи съ подчиненными. Храбрость его была признана всѣми, но съ нею соединялась въ его характерѣ какая-то надменность, или, лучше сказать, чрезмѣрная самонадѣянность, побуждавшая его ставить ни во что совѣты и внушенія людей болѣе опытныхъ. Въ немъ было замѣтно совершенное отсутствіе того благоразумія и разсчетливой предусмотрительности, которыя необходимы тому, кто желалъ достойно состязаться съ такимъ соперникомъ, каковъ былъ Кортесъ.
   Губернаторъ и его помощникъ неусыпно заботились о томъ, чтобы набрать достаточно сильное войско. Они посѣщали всѣ значительные города острова, вооружая суда, заготовляя военные и съѣстные припасы, и приманивая подъ свои знамена волонтеровъ щедрыми обѣщаніями. Самая дѣйствительная приманка была, однакожь, надежда на богатыя сокровища, ожидавшія ихъ въ Мехикѣ. До того были всѣ убѣждены въ основательности этой надежды, что люди всѣхъ сословіи и возрастовъ наперерывъ вступали въ экспедицію; казалось, всѣ бѣлые безъ изъятія покинутъ остривъ во владѣніе первобытныхъ жителей.
   Молва объ этихъ происшествіяхъ вскорѣ распространилась по прочимъ островамъ, и обратила на себя вниманіе королевской аудіенціи въ Сан-Домниго, распоряжавшей въ то время верховною властію по судебнымъ дѣламъ колоній, и пользовавшейся, притомъ, такимъ вліяніемъ на гражданскія дѣля", которымъ даже, какъ жаловался "адмиралъ", стѣснялись его собственныя права. Аудіенція съ безпокойствомъ взирала на предполагаемую экспедицію Веласкеса, какъ на дѣло долженствовавшее имѣть вредныя послѣдствія для выгодъ короны, худо ли, хорошо ли оно окончится для враждовавшихъ. Движимые этими размышленіями члены избрали изъ среди своего круга лиценціата Аиллона, человѣка благоразумнаго и рѣшительнаго, и отправили его въ Кубу, снабдивъ наставленіями, и поручивъ ему остановить, буде возможно, дѣйствія Веласкеса.
   Но прибытіи туда, онъ засталъ губернатора на западной части острова, дѣятельно занимавшагося снаряженіемъ флота. Лиценціатъ объяснилъ ему цѣль своего порученія и мнѣнія королевской аудіенціи о предполагаемой экспедиціи. На завоеваніе могущественнаго государства, каковымъ была Мехика, потребны всѣ силы Испанцевъ, и если теперь одна половина этихъ силъ будетъ обращена противъ другой, то произойдетъ для всѣхъ неминуемая гибель. Долгомъ губернатора, какъ вѣрнаго слуги отечества, было, -- забывъ всѣ личные раздоры съ Кортесомъ, послать ему всѣ необходимыя подкрѣпленія и тѣмъ споспѣшествовать къ удачному окончанію великаго дѣла. Конечно, онъ имѣлъ полное право обнародовать вновь-дарованную ему власть и требовать повиновенія. Въ случаѣ же отказа, онъ обязанъ предоставить рѣшеніе спора на благоусмотрѣніе судебныхъ мѣстъ, обративъ его собственныя средства на новыя открытія по другимъ направленіямъ и не подвергая все дѣло гибели чрезъ враждебныя дѣйствія противъ его соперника.
   Это благоразумное и умѣренное увѣщаніе пришлось губернатору вовсе не но вкусу. Онъ увѣрялъ, будто-бы не имѣетъ никакого намѣренія начать непріязненныя дѣйствія противъ Кортеса и хочетъ только утвердить свою законную власть надъ странами, открытыми подъ его же покровительствомъ. Въ то же время, онъ отвергалъ право Аиллона или королевской аудіенціи вмѣшиваться въ это дѣло. Нарваэсъ же оказалъ еще болѣе упрямства, и такъ-какъ флотъ былъ уже готовъ, то онъ объявилъ о своемъ намѣреніи вступить чрезъ нѣсколько часомъ подъ паруса. При такомъ положеніи дѣлъ, лиценціатъ, видя невозможность остановить экспедицію, рѣшился отправиться съ нею лично, въ надеждѣ на то, что присутствіемъ своимъ онъ можетъ воспрепятствовать открытому разрыву между соперниками.
   Эскадра состояла изъ восьмнадцати судовъ, большихъ и малыхъ. На ней находилось девять сотъ человѣкъ, въ числѣ которыхъ было восемьдесятъ человѣкъ конницы, восемьдесять пищальниковъ, полтораста стрѣльцовъ, множество тяжелыхъ орудій и значительное количество съѣстныхъ и военныхъ припасовъ. Вмѣстѣ съ экспедиціею отправилось также до тысячи человѣкъ Индійцевъ, изъ жителей острова, состоявшихъ при ней, вѣроятно въ качествѣ слугъ. Индійскія моря не видали до того времени такой великолѣпной армады, далеко превосходившей все, что дотолѣ было построено въ западномъ свѣтѣ.
   Нарваэсъ оставилъ Кубу въ началѣ марта 1520 года. Онъ держалъ тѣмъ же курсомъ, по которому плавалъ Кортесъ, и спустившись вдоль берега Юкатана, считавшагося тогда "островомъ", сталъ на якорь 23-го апрѣля, послѣ жестокой бури, въ которую совершенно погибли нѣкоторыя изъ его мелкихъ судовъ, у Сан-Хуанъ де-Улуа. У этого самаго мѣста Кортесъ также съѣхалъ на берегъ въ первый разъ, на песчаную степь, гдѣ нынѣ стоитъ городъ Вера-Крусъ.
   Здѣсь Нарваэсъ нашелъ одного Испанца, отправленнаго генераломъ изъ Мехики, дли осмотра страны съ тою цѣлію, чтобы собрать свѣдѣнія о ея средствахъ, а въ особенности о минеральныхъ ея богатствахъ. Этотъ человѣкъ пріѣхалъ на флотъ, а отъ него Испанцы узнали подробности обо всемъ случившемся со времени отплытія изъ Вера-Круса посланныхъ, -- о походѣ, предпринятомъ во внутреннія страны, о кровопролитныхъ сраженіяхъ съ Тласкэлапцами, о занятія Испанцами Мехики, о богатыхъ сокровищахъ, найденныхъ тамъ и о завладѣніи особою Монтезумы, въ-слѣдствіе чего, говорилъ въ заключеніе воинъ, "Кортесъ управляетъ всею странною какъ царь, такъ~что Испанцу можно пройдтя безоружнымъ съ одного края имперій до другаго, не встрѣтивъ ни обиды, ни оскорбленія". Испанцы слушали этотъ чудесный разсказъ въ безмолвномъ удивленіи, и негодованіе Нарваэса на Кортеса увеличилось еще болѣе, когда онъ понялъ наконецъ всю цѣну добычи, похищенной такимъ образомъ у его начальника.
   Онъ теперь открыто объявилъ всѣмъ о своемъ намѣреніи идти противъ Кортеса и наказать его за неповиновеніе. Эта хвастовская угроза была сказана такъ громко, что туземцы, пришедшіе толпами къ лагерю, разбитому уже у берега, ясно поняли, что новые пришельцы не были друзьями первыхъ, а ихъ врагами. Нарваэсъ рѣшился также, -- хоть и вопреки совѣтамъ Испанца, приведшаго примѣръ Кортеса, -- основать колонію на этомъ голомъ мѣстѣ и принялъ необходимыя мѣры для учрежденія гражданскихъ властей. Воинъ увѣдомилъ его о существованіи по близости колонія въ Вилла-Рикѣ, подъ начальствомъ Сандоваля, состоявшей изъ незначительнаго числа инвалидовъ, готовыхъ сдаться, какъ ему говорили, при первомъ требованіи Нарваэса. Онъ, однакожь, рѣшился овладѣть мѣстомъ, если возможно, безъ непріязненныхъ дѣйствій, и съ этою цѣлію отправилъ туда мирныхъ пословъ, поручивъ имъ обнародовать его права и потребовать покорности отъ гарнизона.
   Всѣ эти мѣры не мало оскорбили Аяллопа, предвидѣвшаго, что онѣ послужатъ поводомъ къ неминуемому разрыву съ Кортесомъ. Но всѣ его угрозы довести правительству о поступкахъ Нарваэса остались тщетными. Нарваэсъ, выведенный изъ себя постояннымъ сопротивленіемъ и ѣдкими упреками, рѣшался освободиться отъ присутствія человѣка, наблюдавшаго такъ строго за всѣми его движеніями. Но его приказанію лиценціатъ былъ схваченъ и отправленъ обратно въ Кубу. Аиллонъ съумѣлъ, однакожь, убѣдить капитана перемѣнить назначеніе корабля и отвезти его въ Сан-Доминго; по прибытіи его туда онъ написалъ формальное донесеніе о своихъ дѣйствіяхъ, изложивъ яркими красками вѣроломные поступки губернатора и его намѣстника, и отправилъ чрезъ королевскую аудіенцію въ Испанію.
   Сандоваль, между-тѣмъ, слѣдилъ внимательно за движеніями Нарваэса. Со времени перваго его появленія на берегу, этотъ бдительный офицеръ, подозрѣвая цѣль экспедиціи, не спускалъ съ него глазъ. Лишь-только начальникъ Вилла-Рики узналъ о прибытіи испанскаго флота, то, отправивъ немногихъ находившихся при гарнизонѣ инвалидовъ въ безопасное мѣсто, сталъ проводить укрѣпленія въ возможно-лучшее оборонительное положеніе и приготовился защищать мѣсто до послѣдней крайности. Его люди поклялись не выдавать его, и для того, чтобы дѣйствительнѣе укрѣпить мужество нерѣшительныхъ, онъ приказалъ воздвигнуть на видномъ мѣстѣ висѣлицу! Твердость его людей не подверглась этому испытанію.
   Единственными лицами, осадившими городъ, была священникъ, нотаріусъ и четверо другихъ Испанцевъ, назначенныхъ Нарваэсомъ въ посольство, о которомъ я говорилъ выше. Духовникъ назывался Гуевара. Пришелъ въ присутствіе Сандоваля, онъ сталъ держать ему формальную рѣчь, исчисляя торжественно въ ней заслуги и права Веласкэса, назвалъ Кортеса и его приверженцевъ мятежниками, и потребовалъ наконецъ отъ Сандоваля, какъ отъ вѣрноподаннаго, признать надъ собою власть Веласкеса.
   Сандоваль пришелъ въ совершенное негодованіе при нескромной выходкѣ Гуевары противъ его сподвижника, и увѣрилъ преподобнаго посла, что одному лишь уваженію къ его духовному сану онъ обязанъ тѣмъ, что спасся отъ заслуженнаго наказанія. Гуевара съ своей стороны также разгнѣвался и приказалъ нотаріусу прочесть прокламацію. Но Сандоваль тутъ вступился, обѣщавъ нотаріусу, что если онъ только попытается исполнить это приказаніе, не представивъ ему предварительно полномочія отъ правительства, то онъ велитъ его порядкомъ высѣчь на мѣстѣ же. При этой угрозѣ, Гуевара совершенно вышелъ изъ себя, и, топнувъ ногою о землю, снова повторилъ свои приказанія тономъ еще болѣе повелительнымъ. Сандоваль не любилъ тратить слова по пустому. Онъ только замѣтилъ, что они могутъ, коли хотятъ, прочитать прокламацію самому генералу въ Мехикѣ. Въ тоже время онъ вслѣдъ своимъ людямъ привести нѣсколько человѣкъ дюжихъ та маковъ или индійскихъ носильщиковъ, и на спины ихъ привязалъ несчастнаго священника и его товарищей, какъ какіе-нибудь тюки съ товарами. Весь этотъ караванъ выступилъ тотчасъ же въ путь къ столицѣ, полъ охраненіемъ двадцати человѣкъ вооруженныхъ Испанцевъ. Они шли день и ночь, останавливаясь для того только, чтобы получить свѣжихъ носильщиковъ; проходя чрезъ многолюдные города, лѣса и цвѣтущія поля, исчезавшіе такъ же скоро, какъ скоро они появлялась, Испанцы, изумленные нудностію зрѣлища и новою для нихъ системою перевозки, едва понимали во снѣ ли, или на яву все это происходило. Путешествуя такимъ образомъ, они къ концу четвертаго дня достигли Тецкукскаго Озера, въ виду ацтекской столицы.
   Жители были уже увѣдомлены о прибытіи новаго отряда бѣлыхъ людей къ берегамъ. Извѣстія объ этомъ были сообщены Монтезумѣ немедленно по высадкѣ ихъ, и говорятъ (но это невѣроятно), будто онъ скрывалъ эти свѣдѣнія отъ Кортеса въ-теченіи нѣсколькихъ дней. Наконецъ, пригласивъ его на личное свиданіе, онъ сказалъ ему, что теперь не существуетъ болѣе преградъ къ его возвращенію въ отечество, потому-что флотъ былъ уже готовъ и дожидался только его. На всѣ вопросы изумленнаго генерала, Монтезума указалъ на іероглифическую карту, присланную ему съ берега, на которой были изображены съ величайшею точностію корабли, сама Испанцы и все ихъ одѣяніе. Подавивъ выраженіе своихъ внутреннихъ чувствъ, Кортесъ принялъ радостный видъ, и воскликнулъ: "Да будетъ благословенъ Спаситель за всѣ его щедроты!" По возвращеній на квартиры, войска приняли извѣстіе съ громкими кликами, стрѣльбою изъ орудій, и другими знаками радости. Они привѣтствовали вновь прибывшихъ какъ подкрѣпленіе, присланное имъ на помощь изъ Испаніи. Не то думалъ ихъ начальникъ. Съ самаго начала, онъ подозрѣвалъ, что они были присланы отъ его врага, губернатора Кубы. Онъ сообщилъ своя подозрѣніи офицерамъ, отъ которыхъ, мало-по-малу, они перешли къ воинамъ. Торжественныя изъявленія тотчасъ прекратились, и радость ихъ уступила мѣсто самымъ страшнымъ опасеніямъ при мысли о правдоподобіи этой догадки и о силѣ непріятельскаго отряда. Твердость не покидала ихъ однакожь, и они поклялись не измѣнить своему знамени, и во что бы то ни стало оставаться вѣрными своему начальнику. Это былъ одинъ изъ тѣхъ случаевъ, которые доказываютъ, какъ безпредѣльно было вліяніе Кортеса на умы этихъ грубыхъ искателей счастія. Всѣ сомнѣнія ихъ вскорѣ были разсѣяны прибытіемъ плѣяниковъ изъ Вилла-Раки.
   Одинъ изъ числа охраннаго отряда, оставивъ прочихъ въ предмѣстьяхъ, пришелъ въ столицу, и вручилъ генералу отъ Сандоваля письмо, въ которомъ тотъ увѣдомлялъ его обо всѣхъ подробностяхъ случившагося. Кортесъ тотчасъ послалъ людей на встрѣчу къ плѣннымъ, приказалъ ихъ освободить, и дать имъ лошадей для въѣзда въ столицу" -- способъ перевозки нѣсколько приличнѣйшій, чѣмъ дюжія плеча тамановъ. По прибытіи въ столицу, онъ принялъ ихъ съ отличною вѣжливостью, извинялся въ грубыхъ поступкахъ его офицеровъ, и, казалось, старался всѣми возможными ласками смягчить ихъ негодованіе. Онъ доказалъ имъ свое расположеніе еще болѣе своими щедрыми подарками, и произвелъ, мало-по-малу, такую перемѣну въ ихъ чувствахъ къ нему, что изъ враговъ они стали его друзьями и передали ему многія важныя подробности, касавшіяся не только намѣреніи ихъ начальства, но и самаго духа, господствовавшаго между его людьми. и Воины", говорили они: "вообще вовсе не желали разрыва съ Кортесомъ, и охотно стали бы дѣйствовать съ нимъ заодно, если бы не ненависть къ нему Нарваэса. Ихъ единственною цѣлію было пріобрѣтеніе богатства, а не удовлетвореніе мести. Личной же привязанности они весьма-мало чувствовали къ Нарваэсу, котораго надменное обращеніе и скупой характеръ уже давно лишили его расположенія подчиненныхъ. Генералъ не замедлилъ воспользоваться этими намеками.
   Онъ написалъ къ своему сопернику письмо, въ которомъ самыми ласковыми словами убѣждалъ его не разглашать ихъ личной вражды всему свѣту, чтобы тѣмъ не возбудить въ туземцахъ духа неповиновенія, могущаго лишить ихъ всѣхъ плодовъ прежнихъ его успѣховъ. Насильственный разрывъ между ними не можетъ не имѣть вредныхъ послѣдствій даже для самого побѣдителя, и можетъ повести къ погибели обоихъ. Дѣйствуя согласно, только могутъ ожидать успѣха. Онъ былъ готовъ привѣтствовать Нарваэса какъ уважаемаго сподвижника, раздѣлить съ нимъ плоды завоеванія, а если тотъ имѣетъ королевское полномочіе, призвать его своимъ начальникомъ. Кортесъ зналъ очень-хорошо, что у Нарваэса такого полномочія никогда не бывало.
   Вскорѣ послѣ отбытія Гуевары и его товарищей, генералъ рѣшился отправить отъ себя особеннаго посла. Для исполненія этой щекотливой обязанности, онъ назначилъ отца Ольмедо, показывавшаго въ-теченіе всего похода здравый разсудокъ и способности къ дѣламъ, не всегда встрѣчавшіяся въ лицахъ духовнаго сапа. Кортесъ поручилъ ему другое письмо къ Нарваэсу, подобнаго содержанія съ предъидущимъ. Кортесъ написалъ также къ лиценціату Аиллову, объ отправленіи котораго онъ не зналъ, и къ Андресу де-Дуеро, бывшему секретарю Веласкеса, его личному пріятелю, прибывшему теперь съ испанскимъ флотомъ. Ольмедо получилъ отъ него наставленіе поговорить съ этими лицами наединѣ, а также съ главными офицерами и воинами, я склонить ихъ по мѣрѣ возможности на сторону Кортеса. Для того, чтобъ его убѣжденія имѣли болѣе Вѣса, его снабдили щедрымъ запасомъ золота.
   Между-тѣмъ, Нарваэсъ, отказавшись отъ прежняго своего намѣренія, основать колонію на морскомъ берегу, отправился оттуда въ Семпоаллу, гдѣ и учредилъ свои квартиры. Онъ уже былъ тамъ, когда Гуевара, возвратившись, вручилъ ему письмо Кортеса.
   Нарваэсъ прочиталъ письмо съ презрительнымъ выраженіемъ лица; но когда посланный сталъ говорить о средствахъ и объ отважномъ характерѣ его соперника, совѣтуя ему принять предложенный союзъ, то черты его приняли видъ грознаго негодованія. Отчетъ Гуевары произвелъ совершенно противное дѣйствіе на войска, внимательно слушавшія его разсказъ о Кортесъ, о простодушномъ и щедромъ его характерѣ, который они невольно сравнивали съ характеромъ ихъ начальника, о богатствахъ, изобиловавшихъ въ его лагерѣ, гдѣ послѣдній воинъ могъ ставить золото на игру горстями, гдѣ всѣ жили въ довольствѣ, и гдѣ жизнь воина казалась длиннымъ праздникомъ. Гуевара видѣлъ одну только свѣтлую сторону картины.
   Дѣйствіе, произведенное этими разсказами, было подтверждено присутствіемъ Ольмедо. Духовникъ представилъ порученныя ему посланіе Нарваэсу, пробѣжавшему ихъ съ чувствомъ негодованіе, излившимся въ самыхъ ругательныхъ выраженіяхъ противъ соперника; одинъ изъ его капитановъ, по имени Сальватьерра, громогласно объявилъ о своемъ намѣреніи отрѣзать бунтовщику уши и изжарить ихъ себѣ на завтракъ! Доблестный монахъ не пугался, однакожь, такихъ ребяческихъ выходокъ, и вскорѣ вступилъ въ сношенія со многими изъ офицеровъ и воиновъ, которыхъ онъ успѣлъ безъ большаго труда склонить на сторону Кортеса. Своимъ вкрадчивымъ краснорѣчіемъ и щедрыми дарами онъ мало-по-малу открылъ себѣ путь къ ихъ сердцамъ, и такимъ-образомъ, при самыхъ глазахъ Нарваэса, составилась партія, расположенная въ пользу Кортеса болѣе, нежели въ его собственную. Такія интриги не могли долго оставаться тайною, и Нарваэсъ непремѣнно арестовалъ бы Ольмедо, если бы не вступился за него Дуеро. Онъ положилъ конецъ всѣмъ этимъ кознямъ, отправивъ Ольмедо назадъ къ Кортесу. Но сѣмена были брошены и они не замедлили принести свой плодъ.
   Нарваэсъ здѣсь похвасталъ, какъ и при высадкѣ войскъ на берегъ, о намѣреніи своемъ идти противъ Кортеса и схватить его, какъ мятежника. Семпоаланцы съ удивленіемъ узнали, что ихъ новые гости, даромъ что соотечественники первыхъ пришельцовъ, были, однакожь, ихъ врагами. Нарваэсъ объявилъ также о своемъ намѣреніи освободить Монтезуму и возвратить ему прежнюю власть. Говорятъ, будто-бы онъ получилъ богатый подарокъ отъ ацтекскаго императора, вступившаго въ сношенія съ нимъ. Весьма-вѣроятно, что Монтезума, считая его другомъ Кортеса, поступилъ въ этомъ случаѣ съ свойственною ему щедростію. Но чтобъ онъ вступилъ въ тайныя сношенія ко вреду выгодъ Кортеса, это уже слишкомъ-несообразно со всѣмъ его поведеніемъ и но можетъ быть безусловно принято за истину.
   Всѣ эти дѣйствія не ушли отъ бдительнаго взора Сандоваля, собравшаго подробныя свѣдѣнія о нихъ частію отъ дезертировъ, бѣжавшихъ въ Вилла-Рику, частію же чрезъ своихъ лазутчиковъ, посѣщавшихъ непріятельскій лагерь въ индійской одеждѣ. Онъ отправилъ подробныя свѣдѣнія обо всемъ къ Кортесу, увѣдомилъ его о возраставшемъ неудовольствіи Индійцевъ, и убѣждалъ принять дѣятельныя мѣры къ защитѣ Вилла-Рики, если не желаетъ видѣть городъ въ рукахъ непріятеля. Кортесъ понялъ, что теперь наступала пора дѣйствовать.
   Выборъ образа дѣйствія затруднялъ его, однакожь. Оставаться въ Мехикь и ожидать тамъ нападенія соперника, значило бы дать тому случая собрать вокругъ себя всѣ силы имперіи, включая жителей самой столицы, готовыхъ, безъ малѣйшаго сомнѣнія, служить подъ знаменами вождя, обѣщавшаго освободить ихъ государя. Въ этомъ случаѣ, перевѣсъ былъ совершенно на сторонѣ Нарваэса.
   Если онъ самъ выступить противъ Нарваэса, то ему прійдется покинуть столицу и императора, плоды всѣхъ его трудовъ и успѣховъ, или же, оставивъ въ столицѣ гарнизонъ для содержанія въ страхъ жителей, онъ долженъ будетъ обезсилить свое войско, и безъ того слабое въ-сравненіи съ отрядомъ противника. Онъ рѣшился, однакожь, дѣйствовать сообразно этому послѣднему предположенію, не смотря на всѣ его неудобства. Онъ надѣялся, можетъ-быть, менѣе на успѣхъ своего оружія въ случаѣ непріятельскаго столкновенія съ соперникомъ, чѣмъ на личное вліяніе и на прежнія интриги, для достиженія миролюбиваго окончанія спора. Во всякомъ случаѣ, онъ былъ готовъ покориться своей судьбѣ.
   Въ послѣдней главѣ было упоминаемо объ отправленія Веласкеса де-Леона съ отрядомъ, состоявшимъ изъ ста-пятидесяти человѣкъ, для основанія колоніи на какой-либо изъ большихъ рѣкъ, вливавшихся въ Мехиканскій-Заливъ. Узнавъ о прибытіи Нарваэса, Кортесъ немедленно отправилъ къ своему офицеру посланнаго съ тѣмъ, чтобъ увѣдомить его объ этомъ происшествіи и прекратить дальнѣйшія дѣйствія. По Веласкесъ былъ уже извѣщенъ объ этомъ самимъ Нарваэсомъ, написавшимъ къ нему тотчасъ по выходѣ своемъ на берегъ письмо, въ которомъ убѣждалъ именемъ его родственника, губернатора Кубы, покинуть службу Кортеса и перейдти подъ его знамена. Веласкесъ, однакожь, давно схоронилъ всѣ чувства прежней ненависти къ генералу, которому онъ былъ теперь искренно преданъ, испытавъ отъ него во все время похода знаки особеннаго расположенія. Кортесъ рано постигъ, какъ для него было важно привязать этого офицера къ своей особѣ. Не дождавшись приказаніи, Веласкесъ покинулъ свою экспедицію и уже выступилъ въ обратный походъ къ столицѣ, когда получилъ отъ генерала приказаніе ждать его въ Чолулѣ.
   Кортесъ посылалъ также въ отдаленную провинцію Синантлу, лежавшую отъ Чолулы далеко на юго-западъ, за подкрѣпленіемъ изъ этихъ тысячь человѣкъ тамошнихъ жителей. То было храброе племя, ненавидѣвшее Мехиканцевъ, и предложившее ему свое содѣйствіе послѣ его прибытія въ столицу. Они употребляли на войнѣ длинныя копья, длиннѣе даже тѣхъ, которыми Испанцы я Германцы вооружали свою конницу. Кортесъ приказалъ изготовить для себя триста копій по этому образцу, велѣлъ сдѣлать острія не изъ ицтли, а изъ мѣди. Онъ предполагалъ употребить это страшное оружіе для урона непріятельской конницы.
   На время своего отсутствія, онъ поручилъ начальство надъ гарнизономъ своему искреннему личному пріятелю, Педру де-Альварадо,-- Таніати Мехиканцевъ, человѣку, одаренному качествами, внушавшими къ нему почтеніе и храбраго, по нѣсколько надменнаго духа,-- внушивъ ему необходимость величайшей умѣренности и скромности. Онъ долженъ былъ имѣть неусыпный надзоръ за Монтезумою, ибо на владѣніи особою монарха основывалась вся власть ихъ. Онъ долженъ былъ отдавать ему то почтеніе, которое слѣдовало его высокому сану и требовалось благоразуміемъ. Онъ долженъ былъ оказывать постоянное уваженіе къ обычаямъ и предразсудкамъ народа, не теряя никогда изъ вида того, что хотя небольшаго отряда будетъ весьма достаточно для устрашенія его въ спокойное время, но если онъ однажды возстанетъ, то сотретъ Испанцевъ съ лица земли.
   Отъ Монтезумы онъ вынудилъ обѣщаніе, что тотъ сохранитъ къ его намѣстнику тѣ же самыя дружественныя отношенія, какъ и къ нему. Этимъ, говорилъ Кортесъ, онъ угодитъ испанскому монарху. Если же ацтекскій императоръ поступитъ иначе и станетъ содѣйствовать какому-нибудь непріязненному движенію со стороны его подданныхъ, то онъ же самъ будетъ, по-необходимости, первою жертвою.
   Императоръ увѣрялъ въ постоянствѣ своего дружескаго расположенія къ нему. Послѣднія происшествія приводили его, однакожь, въ недоумѣніе. Тѣ ли Испанцы, которые находились ныньче при его дворѣ, или тѣ, которые недавно прибыли къ берегамъ, были истинными представителями ихъ государя? Кортесъ, до того времени умолчавшій объ этомъ предметѣ, сказалъ ему теперь, что послѣдніе были дѣйствительно его соотечественники, но измѣнили своему монарху. Потому-то онъ считалъ себя обязаннымъ, какъ это ни было ему прискорбно, идти противъ нихъ; наказавъ же ихъ за измѣну, онъ, до отправленія своего въ отечество, возвратится съ торжествомъ въ столицу. Монтезума предлагалъ дать ему пять тысячь ацтекскихъ воиновъ въ подкрѣпленіе; но генералъ отклонилъ это пособіе, не желая, чтобъ его дѣйствія были связаны присутствіемъ такого значительнаго числа сомнительныхъ, если даже и не враждебно къ нему расположенныхъ союзниковъ.
   Въ гарнизонѣ, подъ начальствомъ Альварадо, онъ оставилъ сто-сорокъ человѣкъ, или цѣлыхъ двѣ трети всего своего отряда. При нихъ остались тяжелыя орудія, большая частъ конницы и почти всѣ пищальники. Съ собою же онъ взялъ всего семьдесятъ человѣкъ, изъ числа, впрочемъ, самыхъ отважнѣйшихъ его сподвижниковъ, -- людей искренно ему преданныхъ. Они были легко вооружены и несли съ собою какъ можно меньше багажа. Весь успѣхъ зависѣлъ отъ быстроты ихъ движенія.
   Монтезума, въ царскихъ своихъ носилкахъ, несомыхъ на плечахъ вельможъ, сопровождаемый всею испанскою пѣхотою, сопутствовалъ генерала до большой дороги. Тамъ, обнявшись, они простились другъ съ другомъ со всѣми наружными признаками обоюдной личной привязанности. Это происходило около средины мая 1520 года, спустя шесть Мѣсяцевъ по вступленіи Испанцевъ въ Мехику. Въ-теченіи этого времени, они управляли страною съ неограниченною властію. Теперь же она покидали столицу въ боевомъ порядкѣ, съ тѣмъ, чтобъ идти не противъ Индійцевъ, а противъ своихъ собственныхъ соотечественниковъ. Здѣсь начинался для нихъ длинный радъ несчастій, смѣшанныхъ, правда, съ нѣкоторыми удачами, долженствовавшій преслѣдовать ихъ долго, до совершеннаго окончанія завоеванія.
   

VII.
Кортесъ спускается съ Столовой-Земли.-- Вступаетъ въ переговоры съ Hарваэсомъ.-- Приготовляется напасть на него.-- Квартира Нарваэса.-- Ночное нападеніе.-- Разбитіе Нарваэса.
1520.

   Пройдя по южной плотинѣ, по которой они вступили въ столицу, небольшой отрядъ Испанцевъ началъ своя походъ чрезъ прелестную долину. Перешелъ чрезъ горную ограду, которою природа вотще окружила ее, они прошли между громадными волканами, теперь уже давно погруженными въ бездѣйствіе, какъ невѣрные стражи, заснувшіе на своихъ постахъ; пробрались чрезъ тѣ трудныя ущелія, гдѣ они прежде испытали непогоду столь суровую и бурную и, вышелъ на другую сторону, спустились по западному склону, который прилегаетъ къ обширному пространству плодоноснаго и возвышеннаго чолульскаго края.
   Мало они обращали вниманія на тѣ предметы, которые попадались имъ во время ихъ быстраго похода, мало заботились о теплѣ или холодѣ. Душевное безпокойство сдѣлало ихъ совершенно равнодушными къ внѣшнимъ непріятностямъ; и, къ-счастію, имъ было нечего опасаться со стороны туземцевъ, противъ нападеній которыхъ одно имя Испанца составляло защиту, надежнѣйшую чѣмъ всякое оборонительное оружіе.
   Въ Чолулѣ, Кортесъ, къ невыразимому своему удовольствію, нашелъ Веласкеса де-Леона, ожидавшаго его тамъ со ста-двадцатью воинами, ввѣренными его начальству для составленія колонія. Этотъ преданный офицеръ уже нѣсколько времени ждалъ прибытія Кортеса. Окажись онъ только ненадежнымъ, и тогда погибли бы всѣ надежды Кортеса на удачу его предпріятія. Мысль о сопротивленіи, съ такою горстью людей, была химерою. Но теперь число его небольшаго отряда утроилось, а съ этимъ обстоятельствомъ и самый духъ ихъ ободрился.
   Радостно обнявъ своихъ сослуживцевъ, съ которыми чувство великой и общей опасности связало ихъ еще ближе прежняго, войска соединились въ одинъ отрядъ и пошли быстрыми шагами по улицамъ священнаго города, заваленнаго мрачными грудами развалинъ, свидѣтельствовавшими о ихъ опустошительномъ пребываніи здѣсь въ предшествовавшую осень. Они направили свой путь по большой дорогѣ, ведшей въ Тласкалу, и, въ разстояніи немногихъ лигъ отъ этой столицы, встрѣтили отца Ольмеда и его товарищей, возвращающихся изъ лагеря Нарваэса, куда, какъ я уже говорилъ, были отправлены въ качествѣ пословъ. Духовникъ несъ письмо отъ Нарваэса, въ которомъ онъ, какъ капитан-генералъ надъ всею страною, приглашалъ Кортеса и его товарищей покориться его власти, грозя смертною казнію въ случаѣ отказа или медленнаго исполненія его требованій. Ольмедо сообщилъ генералу много любопытныхъ свѣдѣній о состоянія непріятельскаго лагеря. О Нарваэсѣ онъ отозвался какъ о человѣкѣ, имѣющемъ самое выспренное понятіе о своей власти и личномъ значеніи, и пренебрегающемъ всѣми предосторожностями противъ врага, котораго онъ презираетъ. Его окружала толпа надутыхъ, тщеславныхъ офицеровъ, льстившихъ его самолюбію, и честной отецъ, который живо чувствовалъ смѣшное, сталъ передразнивать ихъ хвастливые рѣчи, къ немалому удовольствію Кортеса и его подчиненныхъ. Многіе изъ воиновъ Нарваэса, говорилъ онъ, не чувствовали большаго расположенія къ своему начальнику, и вовсе не желали разрыва съ своими соотечественниками; этому состоянію духа въ непріятельскомъ войскѣ значительно споспѣшествовало сказанное имъ о Кортесѣ, его убѣжденія и обѣщанія, и щедрая раздача золота, которымъ онъ былъ снабженъ при отправленіи. Въ добавленіе къ этимъ подробностямъ, Кортесъ получилъ отъ него многія важныя свѣдѣнія касательно положенія войска Нарваэса и плана дѣйствій его вообще.
   Въ Тласкалѣ, Испанцы встрѣтили пріемъ самый искренній и гостепріимный. Неизвѣстно, былъ ли онъ сопутствуемъ изъ Мехики кѣмъ-нибудь изъ его тласкаланскихъ союзниковъ. Если было такъ, то они дальше своего роднаго города не ходили. Кортесъ попросилъ подкрѣпленія изъ шести сотъ свѣжихъ воиновъ, для подачи ему помощи въ нынѣшней экспедиціи. Просьба его была немедленно исполнена; но армія не отошла еще на большое разстояніе отъ города, когда индійскіе союзники одинъ за другимъ стали покидать свои знамена и возвращаться домой. Въ настоящемъ случаѣ, они не имѣли въ виду удовлетворенія какой-нибудь личной ненависти, какъ прежде, когда они шли на Мехиканцевъ. Можетъ-быть, также, что хотя они безстрашно состязались съ храбрѣйшими изъ индійскихъ племенъ, но, испытавъ однажды надъ собою гибельныя послѣдствія мужества бѣлыхъ, они не желали съ ними помѣряться силами вторично. Какъ бы то ни было, но они дезертивовали въ такомъ числѣ, что Кортесъ, не долго думая, отпустилъ остальныхъ, сказавъ великодушно, "что онъ охотнѣе разстается съ ними теперь, чѣмъ тогда, когда будетъ имѣть нужду въ ихъ помощи".
   Войска вступило вскорѣ въ тотъ пустынный край, лежащій по близости Пероте, который покрытъ всюду слѣдами волканическихъ изверженій и представляетъ столь разительную противоположность съ цвѣтущимъ видомъ окрестныхъ странъ. Спустя короткое время, ихъ обрадованному взору представился Сандоваль, шедшій къ ввмъ на встрѣчу съ шестидесятые человѣками изъ вера-круцскаго гарнизона, включительно съ нѣсколькими дезертирами, перебѣжавшими къ нему изъ непріятельскаго лагеря. Это было весьма важное подкрѣпленіе, не только по числу людей, но и по славѣ ихъ начальника, бывшаго во всѣхъ отношеніяхъ однимъ изъ способнѣйшихъ капитановъ испанской службы. Для избѣжанія встрѣчи съ непріятелемъ, онъ былъ принужденъ сдѣлать обходъ, и проложивъ себѣ путь чрезъ дремучіе лѣса и дикія горныя ущелья, достигъ цѣлъ и невредимъ, къ-счастію, мѣста, гдѣ назначенъ былъ сборъ, и вступилъ снова подъ знамя своего начальника.
   Здѣсь же Кортесъ нашелъ Тобиллоса, Испанца, посланнаго имъ въ Чинантли для заказа копій. Они были сдѣланы совершенно сходно съ образцомъ, даннымъ отъ Кортеса, о двухъ мѣдныхъ остріяхъ, и необыкновенной длины. Тобиллосъ выучилъ употребленію этого оружія, страшное дѣйствіе котораго, въ особенности противъ конницы, было вполнѣ доказано, въ концѣ предшествовавшаго столѣтія, швейцарскими батальйонами въ ихъ сшибкахъ съ бургундскою конницею, считавшеюся тогда первою въ Европѣ.
   Кортесъ сдѣлалъ теперь смотръ своей арміи, -- если арміею можно назвать такое жалкое число людей, -- и нашелъ, что она состояла изъ двухъ-сотъ-шестидесяти-шести человѣкъ, изъ числа которыхъ только пятеро имѣли лошадей. Немногіе имѣли ружья или арбалеты. Латъ почти ни на комъ не было. Воины, по-большой-части, были одѣты въ набитыхъ клѣтчатою бумагою стеганыхъ фуфайкахъ, употребляемыхъ туземцами и называемыхъ эскопилы, достоинство которыхъ состояло въ необыкновенной ихъ легкости; но эскопилъ, отражавшій ударъ индійскихъ стрѣлъ, не могъ служить защитою противъ дѣйствія огнестрѣльнаго оружія. Многія изъ этихъ бумажныхъ кольчугъ представляли самый жалкій видъ, свидѣтельствовавшій о тяжелой службѣ и о тяжкихъ ударахъ, полученныхъ носившими ихъ. Врядъ ли не каждый изъ нихъ съ радостію отдалъ бы лучшее свое богатство,-- дорогія золотыя цѣпи, тщеславно развѣшанныя сверхъ изношенныхъ кафтановъ -- за стальной шлемъ или за кирасу въ замѣнъ своихъ собственныхъ взбитыхъ латъ.
   Подъ ихъ грубою одеждою, однакожь, бились храбрыя, неустрашимыя сердца. Не они ли были герои, доселѣ непобѣдимые, одержавшіе столько кровавыхъ побѣдъ надъ непріятелемъ, несравненно превосходившемъ ихъ числомъ? Они хорошо понимали страну и туземцевъ; знали совершенно характеръ своего начальника, подъ надзоромъ котораго изучали свое ремесло до того, что всякое ихъ движеніе было исполненіемъ какого-нибудь его приказанія. Казалось, весь отрядъ имѣлъ одну только душу,-- такъ согласны были всѣ помышленія и движенія воиновъ. Всѣ эти причины умножали силы небольшаго отряда до невѣроятной степени; и, что было всего важнѣе, послѣдній воинъ ясно видѣлъ и понималъ это.
   Войско стало теперь продолжать путь чрезъ Столовую Землю; достигнувъ западнаго склона, трудности похода облегчились, когда они начали спускаться къ широкимъ равнинамъ tierra caliente, разстилавшимся подъ ними подобно безграничному зеленѣвшему океану. Въ разстояніи около пятнадцати лигъ отъ Семпоаллы, гдѣ, какъ я уже замѣтилъ, Нарваэсъ основалъ своя квартиры, они встрѣтили другое посольство отъ него, состоявшее изъ священника Гуевары, Андреса де-Дуэро и двухъ-трехъ другихъ. Чрезъ ходатайство Дуэро, искренно-преданнаго ему друга, Кортесъ первоначально получилъ свое полномочіе отъ Веласкеса. Они привѣтствовали другъ друга радостными объятіями, и секретарь не прежде объявилъ о настоящей цѣли своего прихода, какъ поговоривъ долгое время съ Кортесомъ о предметахъ, лично до нихъ касавшихся.
   Онъ имѣлъ къ генералу письмо отъ Нарваэса, содержанія нѣсколько различнаго отъ предшествовавшаго. Нарваэсъ по прежнему, правда, требовалъ, чтобъ Кортесъ подчинился его власти, по предлагалъ ему свои суда для отвоза изъ здѣшняго края всѣхъ, кто того пожелаетъ, съ ихъ сокровищами и имуществомъ, безъ малѣйшаго притѣсненія или осмотра. Умѣренныя духъ этихъ условій можно было приписать одному только вліянію Дуэро. Секретарь всячески убѣждалъ Кортеса согласиться на нихъ, какъ на выгоднѣйшія, какія только можно было ожидать, и какъ на единственное средство спастись отъ неминуемой гибели. "Потому", говорилъ онъ, "какая бы ни была храбрость твоихъ людей, но могутъ ли они и подумать даже о состязаніи съ отрядомъ превосходящимъ ихъ по многочисленности и вооруженію?" Но Кортеса не такъ легко было отклонить отъ исполненія намѣренія, на которое онъ однажды рѣшился. "Если", возразилъ онъ, "Нарваэсъ имѣетъ полномочіе отъ правительства, то я готовъ немедленно покориться ему. Но онъ не представляетъ никакихъ доказательствъ. Нарваэсъ не что иное, какъ орудіе моего соперника Веласкеса. Что же до меня касается, то я вѣрный слуга моего государя; для него я и завоевалъ здѣшній край, и, будь увѣренъ, что я и мои храбрые товарищи не пощадимъ послѣднюю каплю крови для защиты ихъ правъ. Если мы падемъ, то умремъ со славою, свято исполнивъ долгъ вашъ."
   Другъ его могъ бы не безъ причины удивляться, какимъ образомъ права Кортеса проистекали не изъ одного источника съ правами Нарваэса, и, если они оба зависѣли отъ одного начальника, губернатора Кубы, то почему бы тотъ сановникъ не могъ, въ случаѣ неудовольствія, отрѣшить своего офицера отъ должности и назначить на его мѣсто другаго. Въ пользу Кортеса, при этомъ случаѣ, послужила та юридическая уловка, если можно выражаться такъ, посредствомъ которой права его, сданныя имъ вера-крусскимъ гражданскимъ властямъ, имъ же самимъ учрежденнымъ, были возвращены ему самою коровою, чрезъ ихъ посредство. Хитростію подобнаго рода можно было ослѣпить развѣ тѣхъ, которые сами того желали. Къ этому числу принадлежала большая часть войска. Она, казалось, внушала имъ болѣе увѣренности, точно такъ, какъ лоскутъ выкрашенный парусины, употребляемой иногда для подражанія настоящаго каменнаго бруствера, можетъ не только внушить страхъ непріятелю, но и придать родъ искусственнаго мужества скрытымъ за нимъ защитникамъ.
   Когда Кортесъ, еще въ Кубѣ, принималъ начальство надъ экспедиціею, то между имъ и Дуэро состоялся уговоръ, по которому послѣдній долженъ былъ получить значительную долю добычи. Увѣряютъ, будто-бы, при нынѣшней ихъ встрѣчѣ, Кортесъ утвердилъ этотъ уговоръ, и тѣмъ убѣдилъ Дуэро, что для собственной его пользы нужна погибель Нарваэса. Это обстоятельство было чрезвычайно-важно, при личномъ вліяніе секретаря. Изъ этого достовѣрнаго источника генералъ узналъ многія подробности, касавшіяся намѣреній Нарваэса, не дошедшіе до свѣдѣнія Ольмедо. Прощаясь съ послами, Кортесъ поручилъ имъ, для передачи его сопернику, письмо, одного и того же содержанія съ тѣмъ, которое онъ самъ получилъ отъ него. Кортесъ прибѣгнулъ къ этой хитрости, съ тою цѣлію, чтобъ усыпить бдительность Нарваэса, видѣвшаго въ ней одно желаніе отсрочить борьбу, если не избѣгнуть ея вовсе. Генералъ въ своемъ письмѣ требовалъ, чтобъ соперникъ его, вмѣстѣ съ своими подчиненными, немедленно явился къ нему, и призналъ его законнымъ представителемъ государя. Иначе онъ найдется вынужденнымъ поступить съ ними, какъ съ мятежниками, непризнающими правъ короны! Вручивъ имъ это посланіе, написанное столько же для своего собственнаго войска, сколько и для непріятеля, Кортесъ отпустилъ пословъ. Они возвратились къ себѣ и распустили между своими славу о ласковомъ обхожденіи и о неограниченной щедрости генерала, дѣйствія которой, надо замѣтить, они въ полной мѣръ испытали надъ собою, распространяясь о богатствахъ его подчиненныхъ, тщеславно выставлявшихъ, сверхъ своей жалкой одежды, драгоцѣнныя каменья, золотыя украшенія, ожерелья и тяжелыя цѣпочки, обвитыя въ нѣсколько оборотовъ кругомъ шеи и тѣла; богатая добыча, происходившая изъ сокровищницы Монтезумы.
   Путь войска пролегалъ теперь чрезъ плоскія равнины terra caliente, надъ которыми природа расточила, кажется, всѣ свои щедроты; въ то время, онѣ были покрыты еще гуще нынѣшняго величественными Лѣсами, въ которыхъ, подлѣ легкаго бамбука или банана, выросшихъ въ-теченіи одного Лѣта, воздымалось вѣковые хлопчатники, свидѣтельствовавшіе объ удивительномъ плодородіи почвы; безчисленныя ползучія растенія, которыми обвиты были исполинскія вѣтви огромныхъ деревъ, развѣвались надъ ихъ головами, наполняя воздухъ благоуханіемъ. Но на всѣ эти чудеса природы Испанцы не обращали вниманія. Ихъ умы были заняты одною, единственною мыслію.
   Когда они выбрались наконецъ на обширный открытый лугъ, путь ихъ былъ пресѣченъ рѣкою, или, лучше сказать, потокомъ, называемымъ "рѣкою челноковъ", вовсе не быстрымъ въ обыкновенныя времена, во раздувшимся теперь отъ чрезмѣрныхъ дождей. Въ тотъ день шелъ сильный дождь, хотя солнце, пробиваясь по временамъ, жгло ихъ нестерпимо своими лучами, представляя примѣръ тѣхъ быстрыхъ переходовъ отъ жара къ сырости, которые такъ много способствуютъ развитію растительности подъ тропиками, гдѣ природа, безъ помощи рукъ человѣка, учредила вѣчный, безграничный парникъ.
   Отъ рѣки до лагеря Нарваэса было около одной лиги разстоянія. Прежде, чѣмъ отъискано было мѣсто, гдѣ можно перейдти въ бродъ, Кортесъ позволилъ своимъ людямъ лечь на землю для подкрѣпленія истощенныхъ силъ. День уже вечерѣлъ, и восходившая луна, пробираясь сквозь мрачныя облака, являла по временамъ слабый свѣтъ. Очевидно было, что буря еще не истощила всего своего свирѣпства. Но это ни мало не безпокоило Кортеса, рѣшившагося напасть на непріятеля въ ту же самую ночь; во мглѣ и тревогъ бурной ночи его движенія будутъ лучше скрыты.
   Не открывай еще своихъ намѣреній, онъ обратился къ войску, съ одною изъ тѣхъ энергическихъ, одушевленныхъ рѣчей, къ которымъ онъ прибѣгалъ въ важныхъ случаяхъ, какъ-бы для того, чтобъ узнавать самыя тайныя ихъ помышленія, и внушать колебавшимся часть своего собственнаго геройскаго духа. Онъ изложилъ въ краткихъ словахъ важнѣйшія событія похода, опасности, надъ которыми они восторжествовали, побѣды, одержанныя ими надъ многочисленнымъ врагомъ, богатую добычу, увѣнчавшую ихъ труды. И всего этого они должны теперь лишиться, не въ пользу людей основывающихъ свои права на законномъ полномочіи, данномъ имъ отъ короны, а въ пользу искателей счастія, которыхъ единственныя права состояли въ превосходствѣ силъ. Имѣя причины ожидать благодарность отъ своего государя и отечества за важныя ихъ услуги, они должны будутъ лишиться этой надежды; самыя услуги ихъ будутъ поставлены въ преступленіе, имена ихъ, какъ измѣнниковъ, будутъ преданы позору. Но часъ мести теперь насталъ. Господь не покинетъ воиновъ креста. Тѣхъ, кого Онъ сохранилъ невредимо посреди толикихъ грозныхъ опасностей, не оставитъ Онъ и теперь Своею защитою. Да, и если имъ суждено быть побѣжденными, то не лучше ли умереть смертію храбрыхъ на ратномъ полѣ, чѣмъ, покинутымъ славою и счастіемъ, погибнуть постыдно на висѣлицѣ? Онъ сильно упиралъ на послѣднее обстоятельство, зная, что между ними не было ни одного, котораго бы не тронуло оно до глубины сердца.
   Войско отвѣчало ему радостными криками, а Веласкесъ де-Леонъ и де-Лухо увѣряли своего начальника отъ имени всѣхъ, что въ случаѣ неудачи не они будутъ виноваты, а онъ самъ. Съ нимъ, и за него они пойдутъ чрезъ огонь и волу. Генералъ оставался вполнѣ доволенъ расположеніемъ духа войска, и почувствовалъ, что трудность состояла не въ томъ, какъ бы возбудить въ нихъ мужество, а въ томъ, чтобъ дать ему должное направленіе. Одно обстоятельство достойно замѣчанія. Онъ вовсе не упомянулъ о неудовольствіяхъ, существовавшихъ, какъ ему было извѣстно, въ непріятельскомъ лагерѣ. Въ настоящей крайности онъ хотѣлъ, чтобъ его воины надѣялись единственно на свои собственныя силы.
   Онъ объявилъ о своемъ намѣреніи напасть на врага въ ту же самую ночь, когда онъ будетъ объятъ сномъ, и мракъ, покрывъ ихъ собственныя движенія, сдѣлаетъ ихъ малочисленность менѣе замѣтною. Войско, хотя оно было изнурено голодомъ и трудностями далекаго пути, приняло это предложеніе съ радостными восклицаніями. Въ ихъ положеніи, неизвѣстность предстоявшей участи была самымъ страшнымъ зломъ. Потомъ онъ распредѣлилъ обязанности своихъ капитановъ. Гонзало де-Сандовалю назначено было заботиться и взятіи въ плѣнъ Нарваэса. Ему, какъ первому альгвазилу, приказано было схватить этого офицера, какъ измѣнника долгу присяги своему государю, и, въ случаѣ сопротивленія, убить его на мѣстѣ. Ему въ помощь дано было шестьдесятъ человѣкъ отборныхъ людей, при которыхъ находилось нѣсколько изъ лучшихъ офицеровъ Кортеса, двое -- Альварадо де-Авила и Ордазъ. Начальство надъ значительнѣйшимъ отрядомъ войска генералъ поручилъ Христоваль де-Олиду, или какъ говорятъ Нѣкоторые, Пизарру, одному изъ членовъ того семейства, которое въ-послѣдствіи времена прославило свое имя завоеваніемъ Перу. Ему велѣно было завладѣть артиллеріею и содѣйствовать наступленію Сандоваля, отражая тѣхъ непріятелей, которые вздумаютъ сопротивляться послѣднему. Про себѣ Кортесъ оставилъ всего двадцать человѣкъ, для дѣйствія сообразно обстоятельствамъ. Лозунгъ заключался въ словахъ Святой Духъ, въ честь праздника Святыя Троицы, дня, въ который все это происходило. Сдѣлавъ всѣ свои распоряженія, стали приготовляться къ переправѣ чрезъ рѣку.
   Въ-теченіи этого времени, столь дѣятельно проведеннаго Кортесомъ, Нарваэсъ оставался въ Сенпоаллъ, гдѣ проводилъ свои дни въ нѣгѣ и пустыхъ забавахъ. Изъ этого празднаго состоянія онъ былъ пробужденъ, послѣ возвращенія Дуэро, увѣщаніями стараго кацика семпоалланскаго. "Не будь же такъ безпеченъ", восклицалъ старикъ: "неуже-ли ты полагаешь, что малинчъ слѣдуетъ твоему примѣру? Повѣрь мнѣ, онъ знаетъ всѣ обстоятельства твоего положенія, и нападетъ на тебя, когда ты о немъ и не будешь думать".
   Встревоженный этими словами и склоняясь на убѣжденія друзей, Нарваэсъ, наконецъ, въ тотъ самый день, когда Кортесъ достигъ Рѣки Челноковъ, выступилъ противъ него со всѣмъ своимъ войскомъ. Прибывъ туда, однакожь, Нарваэсъ не нашелъ никакихъ признаковъ присутствія непріятеля. Дождь, выпадавшій потоками, промочилъ воиновъ до костей. Нѣсколько изнѣженные долгимъ и роскошнымъ пребываніемъ въ Семпоаллѣ, они зароптали на непріятность положенія. "Что нужды было оставаться тамъ на драку со стихіями? Врага и слѣдовъ не было, и нѣтъ никакой причины ожидать его приближенія въ такую бурную погоду. Гораздо бы умнѣе возвратиться въ Семпоаллу, а по утру они всѣ будутъ свѣжи и готовы къ дѣйствію на случай появленія Кортеса".
   Нарваэсъ послушался этихъ совѣтниковъ, или, лучше сказать, своихъ собственныхъ желаній. Предъ отступленіемъ своимъ онъ принялъ мѣры противъ внезапнаго нападенія, поставивъ въ небольшомъ разстояніи отъ рѣки двухъ-трехъ часовыхъ, для подачи вѣсти о приближеніи Кортеса. Онъ отрядилъ также сорокъ человѣкъ конницы по другому направленію, по которому, по его соображеніямъ, непріятель станетъ, можетъ-быть, приближаться къ Семпоаллѣ. Принявъ всѣ эти предосторожности, онъ, до наступленія ночи, возвратился въ свои квартиры.
   Онъ тамъ занялъ главный теокалли, каменное строеніе, воздвигнутое на обыкновенномъ каменномъ основаніи; входъ на него былъ по крутой лѣстницѣ, занимавшей одинъ изъ боковъ пирамиды. Въ святилищѣ, устроенномъ на верху, онъ помѣстился съ сильнымъ отрядомъ пищальниковъ и стрѣльцовъ. Два другихъ теокалли, находившіеся на той же площади, были заняты значительными отрядами пѣхоты. Артиллерію, состоявшую изъ семнадцати или восмьнадцати небольшихъ орудіи, онъ помѣстилъ внизу на площади, защитивъ ее оставшеюся при немъ конницею. Распредѣливъ свои войска такимъ образомъ, онъ возвратился на свою квартиру и вскорѣ улегся спать съ такимъ же равнодушіемъ, какъ-будто врагъ его находился за Атлантическимъ Океаномъ, а не на противномъ берегу сосѣдняго ручья.
   Изъ этого ручья отъ накопленія водъ образовался теперь разъяренный потокъ. Съ трудомъ можно было отъискать удобное мѣсто, гдѣ бы перейдти чрезъ него въ бродъ. Камни, покрытые слизью, обрушивались безпрестанно подъ ногами. Мракъ и яростные порывы бури увеличивала трудность переправы. Помощію своихъ длинныхъ копій, однакожь, Испанцы кое-какъ, за исключеніемъ двухъ, унесенныхъ быстротою теченія, всѣ благополучно достигли противоположнаго берега, гдѣ имъ пришлось бороться съ трудностями дороги, весьма плохой во всякое время, а нынѣ почти непроходимой отъ глубокой грязи и отъ густаго кустарника, которымъ она обросла.
   Здѣсь они увидѣли крестъ, воздвигнутый ими самими при прежнемъ ихъ походѣ во внутреннія страны. Они привѣтствовали его какъ доброе предзнаменованіе, и Кортесъ, преклонивъ колѣно предъ символомъ страданій Спасителя, покаялся въ своихъ грѣхахъ и объявилъ своею главною цѣлію распространеніе католической вѣры. Войско послѣдовало его примѣру, и всѣ, исповѣдавшись, получили разрѣшеніе отъ отца Ольмедо, призвавшаго благословленіе неба на воиновъ, посвятившихъ свое оружіе прославленію креста. Вставъ и обнявъ другъ Друга, какъ сподвижниковъ на благое дѣло, они почувствовали себя подкрѣпленными и освѣженными. Обстоятельство это любопытно, и вполнѣ характеризуетъ духъ того времени,-- въ которомъ война и вѣра находились между собою въ такой тѣсной связи. Къ дорогѣ прилегала небольшая роща, и Кортесъ, вмѣстѣ съ немногими другими, имѣвшими лошадей, слѣзши съ своихъ коней, привязалъ животныхъ къ деревьямъ, чтобы нѣсколько укрыть ихъ отъ бури. Тутъ же они оставили свой багажъ и такія вещи, которыя могли помѣшать свободѣ ихъ движеніи. Генералъ потомъ далъ окончательное наставленіе войску. "Все", говорилъ онъ, "зависитъ отъ вашего повиновенія начальникамъ. Оставайся каждый на своемъ мѣстѣ, пусть ни одинъ изъ васъ не выйдетъ изъ рядовъ, какъ бы велико ни было его желаніе отличиться. Отъ тишины, быстроты движеній, а всего болѣе отъ повиновенія вашего зависитъ весь успѣха" нашего предпріятія".
   Въ глубокомъ молчаніи, безъ барабаннаго бою, безъ трубнаго звука, стали они пробираться, едва слышными шагами, къ непріятельскому лагерю, но вдругъ нашли на часовыхъ, поставленныхъ Нарваэсомъ для того, чтобъ извѣстить его о ихъ приближеніи. Подходъ былъ сдѣланъ такъ осторожно, что они застали часовыхъ на постахъ, и одинъ изъ нихъ успѣлъ спастись, да и то съ большимъ трудомъ. Другаго представили Кортесу. Всѣ возможныя старанія были приложены для того, чтобъ исторгнуть у этого человѣка какія-нибудь свѣдѣнія о настоящемъ положеніи Нарваэса. Но на всѣ вопросы онъ отвѣчалъ молчаніемъ, и спартанская твердость его осталась непоколебима тогда даже, когда, погрозивъ висѣлицею, накинули ему на шею петлю. Къ счастію Кортеса, въ предположеніяхъ Нарваэса не происходило никакого измѣненія послѣ извѣстій, полученныхъ генераломъ отъ Дуэро.
   Другой часовой, успѣвшій уйдти, прибѣжалъ въ лагерь съ извѣстіемъ о приближеніи непріятеля. Но лѣнивые товарищи его, сонъ которыхъ онъ прервалъ, не повѣрили его словамъ. "У страха глаза велики", говорили они, "и ты вѣрно принялъ шумъ бури и шелестъ листьевъ за шаги непріятельскаго войска. Кортесъ и люди его находятся далеко еще по ту сторону рѣки, да и врядъ-ли отважатся на переправу чрезъ нее въ такую ночь". Самъ Нарваэсъ раздѣлялъ ихъ ослѣпленіе, и бѣдный часовой, безъ пользы угрожая наказаніемъ за невѣріе, отправился со стыдомъ на свою квартиру.
   Будучи увѣренъ, что часовой распространитъ тревогу по всему непріятельскому лагерю, Кортесъ велѣлъ войску ускорить шаги. Приблизившись, онъ увидѣлъ свѣтъ на одной изъ высокихъ башенъ города. "Тутъ расположены квартиры Нарваэса", сказалъ онъ Сандовалю, "и этотъ свѣтъ послужитъ тебѣ маякомъ". Вошедъ въ предмѣстіе, Испанцы удивилась, не видя никакого движенія или признаковъ тревоги. Ни малѣйшаго звука не было слышно, исключая мѣрнаго шума ихъ шаговъ, почти заглушаемыхъ ревомъ бури. Все же они не могли пробираться такъ тихо, чтобы не возбудить никакого вниманія въ улицахъ столь многолюднаго города. Извѣстія о ихъ прибытіи скоро дошли до непріятеля, и въ одинъ мигъ все пришло въ смятеніе и безпорядокъ. Затрубили тревогу. Драгуны вскочили на коней, артиллеристы бросились къ орудіямъ. Нарваэсъ торопливо надѣлъ свои латы, созвалъ вокругъ себя своихъ людей и отдалъ приказанія, чтобы находившіеся въ сосѣднихъ теокалли присоединилось къ нимъ на площади. Всѣ эти распоряженія онъ дѣлалъ съ примѣрнымъ хладнокровіемъ, потому-что, хотя у него не доставало осторожности, онъ былъ человѣкъ храбрый и не терялъ никогда присутствія духа.
   Все это происходило въ-теченіи нѣсколькихъ минутъ. Но Испанцы въ это время у соѣли достигнуть аллеи, ведшей къ лагерю. Кортесъ вслѣдъ своимъ держаться вдоль стѣнъ строеній, для того, чтобы можно было направить орудія. Едва явились они предъ оградою площади, какъ артиллерія Нарваэса открыла по нимъ жестокій огонь. Къ-счастію, орудія были такъ высоко наведены, что ядра пролетѣла надъ ихъ головами, убивъ всего троихъ изъ нихъ. Они не дали непріятелю времени снова зарядить пушки: Кортесъ громогласно произнесъ лозунгъ, принятый къ руководство на эту ночь: "Espiritu Santo! Espiritu Santo! впередъ!" и Олидъ съ своимъ отрядомъ мигомъ бросились на артиллеристовъ, стали колоть и сбивать ихъ съ ногъ своими копьями, и овладѣли ихъ орудіями. Другой отрядъ вступилъ въ бой съ конницею, и отвлекъ ея вниманіе отъ Сандоваля, который съ своею горстію удальцовъ бросился вверхъ по главной лѣстницѣ храма. Ихъ приняли градомъ стрѣлъ и пуль, не причинившихъ, при торопливости прицѣла и мракѣ ночи, почти никакого вреда Въ одинъ мигъ осаждающіе очутились на площадкѣ, и вступили въ рукопашный бой съ непріятелемъ. Нарваэсъ дрался храбро на самомъ опасномъ мѣстѣ, ободряя своихъ людей. Знаменоносецъ его, проколотый насквозь ударомъ копья, палъ мертвый у ногъ его, самъ онъ получилъ нѣсколько ранъ, потому-что его короткій мечъ былъ плохою защитою противъ длинныхъ пикъ нападавшихъ. Наконецъ, онъ былъ пораженъ ударомъ копья, выколовшимъ ему лѣвый глазъ. "Santa Maria!" воскликнулъ несчастный, "я убитъ!" Извѣстіе распространилось съ быстротою молніи между воинами Кортеса, закричавшими "побѣда!"
   Не въ состояніи обороняться болѣе, чуть не сумашедшій отъ нестерпимой боли, причиняемой раною, Нарваэсъ былъ унесенъ въ святилище. Осаждающіе долгое время не могли ворваться, такъ упорно защищали входъ. Наконецъ одинъ изъ воиновъ, доставъ откуда-то факелъ, или головню, бросилъ ее на соломенную крышу; она вспыхнула, а находившіеся подъ нею были изгнаны изъ своего убѣжища дымомъ и нестерпимымъ жаромъ. Одинъ изъ воиновъ Кортеса, именемъ Фарфанъ, сцѣпился съ раненнымъ начальникомъ и низвергнулъ его на землю; его тотчасъ увлекли внизъ по лѣстницѣ и сковали. Воины, видя судьбу своего вождя, перестали сопротивляться.
   Въ-теченіи этого времени, Кортесъ и отрядъ подъ начальствомъ Олида сражались съ конницею, которую они и разбили, послѣ нѣкоторыхъ тщетныхъ попытокъ со стороны врага пробиться сквозь тѣсные ряды пикъ; при чемъ многіе изъ нихъ были опрокинуты съ коней, а иные убиты. Тогда генералъ приготовился идти на приступъ къ другимъ шеокалли, пригласивъ напередъ защитниковъ сдаться. Они отказались, и онъ, приказавъ подвезти тяжелыя орудія, навелъ ихъ на непріятеля, обративъ такимъ образомъ ихъ же собственную артиллерію противъ нихъ. Сдѣлавъ это грозное движеніе, онъ снова обратился къ гарнизонамъ съ самыми щедрыми предложеніями, обѣщая имъ прощеніе за прошедшее и полное участіе во всѣхъ выгодахъ завоеванія. Одинъ изъ гарнизоновъ находился подъ начальствомъ Сальватьеры, того самаго офицера, который грозилъ, что отрѣжетъ уши Кортесу. Узнавъ о судьбѣ, постигнувшей генерала, онъ внезапно былъ пораженъ жестокою болѣзнію, лишившею его всякой возможности дѣйствовать. Гарнизонъ, выдержавъ одинъ залпъ орудій, сдался на капитуляцію. Говорятъ, будто-бы Кортесъ, при этомъ случаѣ, получилъ совершенно неожиданную помощь. Въ воздухѣ вдругъ появилось множество большихъ жуковъ, испускающихъ отъ себя яркій фосфорическій свѣтъ, довольно сильный для того, чтобы можно было при немъ читать. Эти блуждающіе огни, во мракѣ ночи, показались разгоряченному воображенію осажденныхъ цѣлымъ войскомъ, вооруженнымъ ружьями, съ зажженными фитилями. Передаемъ разсказъ очевидца. Но поспѣшность, съ которою непріятель сдался, можетъ быть отнесена, съ неменьшею достовѣрностію, трусости начальника, и неудовольствію, вкравшемуся между воинами, втайнѣ желавшими служить подъ знаменами Кортеса.
   Отрядъ конницы, поставленный, какъ я говорилъ, Нарваэсомъ на одну изъ дорогъ, ведшихъ къ Семпоаллѣ, для пресѣченія пути его сопернику, узнавъ о происшедшемъ, не замедлилъ покориться побѣдителю. Каждый воинъ побѣжденной арміи долженъ былъ въ знакъ покорности сдать свое оружіе на руки альгвазиламъ и присягнуть на вѣрность Кортесу, какъ верховному судьѣ и капитан-генералу надъ провинціею.
   О числѣ убитыхъ мы имѣемъ различныя показанія. Всего вѣроятнѣе, что на сторонѣ побѣжденныхъ пало не болѣе двѣнадцати человѣкъ, на сторонѣ же побѣдителей половина того числа. Незначительность этихъ чиселъ объясняется недолгимъ продолженіемъ сраженія, и нечеткимъ прицѣломъ метательныхъ снарядовъ въ темнотѣ. Число раненныхъ было гораздо значительнѣе.
   Дѣло было совершенно выиграно. Достаточно было нѣсколькихъ часовъ для того, чтобъ извлечь Кортеса изъ состоянія скитавшагося бѣглеца, начальствовавшаго горстію бѣдныхъ искателей счастія и сдѣлать его независимымъ вождемъ, имѣющимъ въ своемъ распоряженіи войско довольно сильное не только для утвержденія настоящихъ завоеваній, но и для проложенія пути ему къ еще высшимъ почестямъ. Между -- тѣмъ, какъ воздухъ наполнялся восклицаніями войска, побѣдоносный генералъ, принялъ осанку, соотвѣтственную перемѣнѣ обстоятельствъ, сѣлъ въ богато-отдѣланныя кресла, и надѣвъ на плечи вышитую мантію, сталъ принимать одного за другимъ офицеровъ и воиновъ, приходившихъ къ нему съ поздравленіями. Рядовымъ было милостиво дозволено подходить къ его рука. Офицеровъ онъ удостоивалъ ласковыми или вѣжливыми словами; а когда явились Дуэро, казначеи Бершудезъ и нѣкоторые изъ старинныхъ пріятелей, принадлежавшихъ къ побѣжденному войску,-- онъ встрѣтилъ ихъ дружескими объятіями.
   Къ нему привели скованныхъ Нарваэса, Сальватіерру, и двухъ или трехъ другихъ непріятельскихъ офицеровъ. Это было мгновеніе глубочайшаго уничиженія для бывшаго офицера,-- мгновеніе, въ которое боль тѣлесная, какъ велика она ни была, должна была уступить душевному страданію. "Сеньйоръ Кортесъ" сказалъ побѣжденный воинъ: "ты можешь благодарите судьбу за побѣду, доставшуюся тебѣ такъ легко, и въ-слѣдствіе которой я сталъ твоимъ плѣнникомъ".-- "Я за многое долженъ быть благодаренъ", отвѣчалъ генералъ", "но что касается до побѣды, одержанной надъ тобою, то я ее считаю малѣйшимъ изъ подвиговъ, совершенныхъ мною съ-тѣхъ-поръ, какъ нахожусь въ здѣшней странѣ!" Онъ приказалъ осмотрѣть раны плѣнныхъ, и отправилъ ихъ подъ надзоромъ сильнаго отряда въ Вера-Крусъ.
   Не смотря на гордую смиренность отвѣта, Кортесъ не могъ не смотрѣть на побѣду свою надъ Нарваэсомъ, какъ на одинъ изъ самыхъ блистательныхъ подвиговъ. Съ нѣсколькими десятками людей, дурно одѣтыхъ, изнуренныхъ дурною пищею и трудными походами, вооруженныхъ плохо и не имѣвшихъ даже необходимыхъ воинскихъ припасовъ, онъ, въ ихъ же квартирахъ, напалъ на непріятеля, втрое превосходившаго его числомъ, снабженнаго конницею и артиллеріею, отлично вооруженнаго и распоряжавшаго всѣми возможными военными припасами, разбилъ его, и всѣхъ до одного человѣка взялъ въ плѣнъ! Правда, числа сражавшихся были незначительны съ обѣихъ сторонъ. Во отношенія не измѣняются отъ подобнаго обстоятельства: и относительныя силы враждовавшихъ дѣлаютъ такую рѣшительную побѣду однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ событій въ лѣтописяхъ военнаго искусства.
   Многіе изъ тѣхъ случаевъ, отъ которыхъ зависѣла удача предпріятія, совершенно не зависѣли отъ распоряженіи Кортеса. Многое можно приписать случайному стеченію благопріятныхъ обстоятельствъ. Если бы, на-примѣръ, Веласкесъ де-Леонъ измѣнилъ ему, то экспедиціи погибла бы неизбѣжно. Если бы тогда, въ ночь нападенія, погода была хорошая, то непріятель получилъ бы заблаговременно извѣстіе о его приближеніи, и при готовился бы его встрѣтить. Но отъ подобныхъ случайностей зависитъ болѣе "ли менѣе удача каждаго предпріятія. Искусенъ тотъ генералъ, который умѣлъ воспользоваться ими, побѣждаетъ самую судьбу и заставляетъ стихіи сражаться за него.
   Если, какъ на дѣлѣ и оказалось, Веласкесъ де-Леонъ былъ тотъ самый офицеръ, которому слѣдовало поручить начальство" то честь этого выбора уже, конечно, принадлежитъ генералу. Его проницательность умѣла отличить Веласкеса между подчиненными, его ловкость превратила этого опаснаго врага въ друга, и въ друга преданнаго, который, когда ударилъ роковой часъ, предпочелъ раздѣлить груды и опасности отчаянной судьбы Кортеса, чѣмъ служить подъ знаменами своего родственника, губернатора Кубы, какъ ни могущественъ былъ послѣдній. Этой ловкости Кортесъ былъ обязанъ своимъ вліяніемъ на воиновъ, -- вліяніемъ столь прочно и тѣсно привязавшимъ ихъ къ начальнику, что ни одинъ, даже въ самый отчаянный періодъ его судьбы, и не подумалъ о томъ, чтобъ покинуть его знамена. Если приписать успѣхъ приступа мрачной и бурной погодѣ, покрывшей его дѣйствія, то ему принадлежитъ та честь, что онъ былъ въ состояніи воспользоваться ею. Предпріятіе его было задумано и приведено въ исполненіе въ самый короткій промежутокъ времени. Не смотря на удивительныя трудности похода, онъ въ нѣсколько дней спустился изъ столицы къ морскому берегу. Его пришествіе походило на горный потокъ, наводнившій непріятельскій лагерь, и уносившій съ собою все въ своемъ быстромъ стремленіи. Этою быстротою въ движеніяхъ -- слѣдствіемъ здраваго ума и твердой воли, отличались во всѣ времена стратегическія дѣйствія знаменитѣйшихъ полководцевъ, и ею ознаменованы самые блистательные подвиги ихъ. Нѣтъ сомнѣнія, что въ настоящемъ случаѣ она значительно содѣйствовала успѣху.
   Мы, однакожь, смотрѣли бы на дѣла съ слишкомъ-ограниченной точки зрѣнія, если бы стали утверждать, что сраженіе, рѣшившее участь Нарваэса, происходило единственно въ Семпоаллѣ. Оно было начато уже въ Мехикѣ. Руководствуясь тѣмъ чуднымъ вліяніемъ, дѣйствія котораго испытывали всѣ имѣвшіе съ нимъ хоть малѣйшее сношеніе, Кортесъ обращалъ въ личныхъ пріятелей даже самыхъ повѣренныхъ Нарваэса. Разсказы Гуевары и его товарищей, интриги отца Ольмеды, и золото генерала, всѣ содѣйствовали къ тому, чтобъ поколебать вѣрность непріятельскаго войска, и сраженіе было вполовину уже выиграно до нанесенія перваго удара. Оружіемъ было не одно желѣзо; тутъ дѣйствовало столько же и золотое. Кортесъ такъ хорошо понималъ это, что главною цѣлію его было захватить въ плѣнъ Нарваэса; онъ былъ увѣренъ, что въ такомъ случаѣ войско послѣдняго, чувствуя весьма-мало привязанности къ особѣ своего начальника, и расположенное въ его собственную пользу, не замедлитъ вступить подъ его знамена. Онъ и не ошибся. Правду говорилъ Нарваэсъ, когда, спустя нѣсколько лѣтъ послѣ итого событія, онъ замѣчалъ, что "его побѣдили собственныя войска, а не силы соперника, люди его были подкуплены и измѣнили ему". Этимъ однимъ и можно объяснить ихъ краткое и недѣйствительное сопротивленіе.
   

VIII.

Положеніе дѣлъ въ столицѣ. Возвращеніе Кортеса. Всеобщія изъявленія непріязненнаго чувства къ Испанцамъ. Альварадо убиваетъ множество безоружныхъ жителей. Возстаніе Ацтековъ.
1520.

   Буря, свирѣпствовавшая такъ жестоко въ-теченіе всей ночи, стихла къ утру, и надъ полемъ сраженія возсіяло ясное, безоблачное солнце. Когда стало свѣтлѣть, и неравенство двухъ недавно враждовавшихъ войскъ стало замѣтно, -- воины Нарваэса не могли скрыть своей досады, я между ними послышался ропотъ неудовольствія, когда они стали сравнивать свое число и превосходное вооруженіе съ исхудавшими лицами и грубою одеждою горсти враговъ, ихъ побѣдившихъ! Генералъ не безъ удовольствія увидѣлъ прибытіе на поле своихъ смуглыхъ союзниковъ изъ Чинантлы, въ числѣ двухъ тысячь человѣкъ; они были всѣ народъ рослый и здоровый, и приближаясь въ какомъ-то нестройномъ порядкѣ, если можно выразиться такъ, несли красивыя перяныя знамена, и вооруженные длинными копьями, съ остріями изъ итцтли и мѣди, которыя блистали при лучахъ утренняго солнца, они представляли видъ довольно-воинственный. Они опоздали на сраженіе, правда, но Кортесъ былъ доволенъ, что могъ показать своимъ новымъ приверженцамъ, какими средствами онъ распоряжаетъ въ здѣшней сторонѣ. Не имѣя болѣе надобности въ помощи индійскихъ союзниковъ, онъ отпустилъ ихъ послѣ ласковаго пріема домой, наградивъ щедро по своему обыкновенію.
   Потомъ онъ употребилъ все свое стараніе къ укрощенію неудовольствія, возникшаго въ побѣжденномъ войскѣ. Онъ обратился къ нимъ съ самыми сладкими, самыми вкрадчивыми рѣчами, не скупясь, притомъ, и на обѣщанія. Онъ не ограничился, впрочемъ, одними словами. Многіе лишились оружія, кто потерялъ багажъ свой, кто лошадь, отнятые и присвоенные себѣ побѣдителями. Ихъ лошади въ особенности весьма нравились послѣднимъ, изъ которыхъ многіе, наскучивъ длинными походами, дотолѣ сдѣланными пѣшкомъ, снабдили себя удобнымъ средствомъ къ облегченію своихъ трудовъ, какъ они полагали, на остальную часть кампаніи. Теперь генералъ приказалъ отдать все законнымъ владѣльцамъ. "Мы теперь", говорилъ онъ: "всѣ товарища, и не должны обижать другъ друга". Этого мало; онъ еще роздалъ воинамъ Нарваэса множество золота и драгоцѣнностей, собранныхъ отъ сосѣдственныхъ племенъ, или найденныхъ въ квартирахъ своего соперника.
   Эти мѣры, какъ ни благоразумны онѣ были въ-отношеніи къ новымъ приверженцамъ, показались, однакожь, крайне-оскорбительными для прежнихъ сподвижниковъ. "Начальникъ нашъ", восклицали они: "промѣнялъ друзей на враговъ. Кто же, коли не мы, стояли за него въ то время, когда онъ бѣдствовалъ, а какая намъ за то награда? однѣ раны да толчки! а добычею-то пользуются наши же непріятели!" Раздосадованные воины поручили отцу Ольмедо и Алонзо де-Авилѣ представить Кортесу свои неудовольствія. Послы исполни ли свое дѣло безъ всякихъ околичностей. Кортесъ былъ въ величайшемъ недоумѣніи. Путь его казался усѣяннымъ затрудненіями всякаго рода. Казалось, и самая побѣда не должна принести ему пользы!
   Онъ старался смягчить ихъ досаду разсужденіями о необходимости такого поведенія. "Наши новые товарищи", говорилъ онъ: "опасны по числу своему; до того, даже, что не они въ нашей власти, а мы сами въ охъ рукахъ. Для собственной нашей безопасности, они должны сдѣлаться не только сообщниками, но и друзьями нашими. Подай мы имъ малѣйшій поводъ къ неудовольствію, и намъ прійдется сразиться съ ними еще разъ; будь они только между собою согласны, побѣда, можетъ-быть, не такъ легко намъ достанется. Я думаю", прибавлялъ онъ: "о вашихъ выгодахъ столько же, сколько о своихъ собственныхъ. Все, что имѣю, принадлежитъ вамъ. Чего же вы еще хотите, и зачѣмъ ропщете, когда предъ нами вся страна, со всѣми ея богатствами? При теперешнихъ нашихъ силахъ, мы должны безспорно завладѣть ею!"
   Но Кортесъ не положился единственно на убѣжденія для возстановленія спокойствія. Онъ зналъ, что оно несовмѣстно съ бездѣйствіемъ, и потому тотчасъ же сдѣлалъ распоряженія для раздѣленія войскъ съ тою цѣлію, чтобъ употребить часть на дальнія экспедиціи. Онъ набралъ отрядъ изъ двухъ-сотъ человѣкъ, и поручилъ начальство надъ ними Діэго де-Ордасу, приказавъ ему устроить колонію, которую и до того имѣлъ въ виду, на Коатцакуалько. Онъ отправилъ такой же отрядъ подъ начальствомъ Веласкеса де-Леонъ, для покоренія провинціи Папуко, расположенной на три градуса къ сѣверу, на берегу Мехиканскаго Залива. Въ каждомъ отрядъ находилось по двадцати человѣкъ изъ его ветерановъ.
   Двѣсти человѣкъ отправилъ онъ въ Вера-Крусъ, приказавъ имъ снять съ судовъ Нарваэса и перенести на берегъ желѣзо, такелажъ и всѣ удобо-переносимыя вещи, и разрушить корабли совершенно. Онъ назначилъ Офицера, именемъ Каваллеро, суперинтендентомъ флота, давъ ему наставленія, не случай прохода въ портъ какихъ-либо другихъ судовъ, разрушить ихъ такимъ же образомъ и задержать офицеровъ въ плѣну на берегу.
   Но между-тѣмъ, такимъ образомъ замышляй новыя побѣды и новыя открытія, получилъ онъ изъ Мехико такія изумительныя извѣстія, которыя принудили его сосредоточить всѣ силы и способности на одинъ пунктъ. Въ столицѣ свирѣпствовалъ мятежъ. Послѣ счастливаго окончанія борьбы съ соперникомъ, Кортесъ отправилъ въ Мехику гонца съ извѣстіями объ этомъ обстоятельствѣ. Менье, чѣмъ двѣ недѣли послѣ его отправленія, тотъ же самый курьеръ возвратился съ письмами отъ Альварадо, заключавшими страшное извѣстіе о возстаніи Мехиканцевъ, сдѣлавшихъ уже сильное нападеніе на испанскія квартиры. "Непріятели", прибавлялъ онъ, "сожгли бригантины. выстроенныя Кортесомъ для того, чтобъ имѣть средства къ отступленію въ случаѣ истребленія мостовъ. Они попытались проломиться сквозь укрѣпленія, успѣли отчасти подкопать ихъ, и осыпали гарнизонъ градомъ метательныхъ снарядовъ, убившихъ многихъ о ранившихъ значительное число." Въ концѣ письма Альварадо умолялъ своего начальника поспѣшить къ нимъ на помощь, если хочетъ спасти ихъ отъ погибели, или удержаться въ столицѣ.
   Эти вѣсти были тяжкимъ ударомъ для генерала, ударомъ, казалось, тѣмъ болѣе чувствительнымъ, что онѣ поражали его въ минуту торжества, когда онъ считалъ всѣхъ враговъ уничтоженными. Медлить было нечего. Лишиться столицы, прекраснѣйшаго города но всемъ западномъ свѣтѣ, значило лишиться всей страны, считавшей столицу своею главою. Онъ открылъ все положеніе дѣла своимъ воинамъ, вызывая всѣхъ тѣхъ послѣдовать за нимъ, которые хотятъ спасти своихъ соотечественниковъ. Всѣ изъявили готовность сопутствовать ему, оказывая, говоритъ Діасъ, ревность, которую бы немногіе изъ нихъ по чувствовали, еслибъ предвидѣли будущность, ожидавшую ихъ.
   Кортесъ сталъ теперь приготовляться къ немедленному отправленію. Онъ отмѣнилъ приказанія, данныя прежде Веласкесу и Орласу и велѣлъ имъ присоединиться къ нему съ ихъ отрядами въ Тла скалѣ. Онъ вызвалъ обратно изъ Вера-Круса войска, находившіяся тамъ, оставивъ гарнизонъ, составленный изъ ста человѣкъ, подъ начальствомъ одного Родриго Рангре, будучи не въ состояніи обойдтись безъ содѣйствія Сандоваля при тогдашнихъ обстоятельствахъ. Больныхъ и раненныхъ онъ оставилъ въ Семпоаллѣ, подъ защитою небольшаго отряда, приказавъ слѣдовать за нимъ какъ скоро оправятся отъ своихъ недуговъ. Окончивъ эти распоряженія, онъ отправился изъ Семпоаллы, гостепріимный кацикъ которой проводилъ его на разстояніе нѣсколькихъ миль отъ столицы и снабдилъ щедро на дорогу съѣстными припасами. Тотонакскій начальникъ былъ одаренъ, кажется, любезною способностью ладить съ тѣмъ, въ чьихъ рукахъ находилась власть.
   Въ-теченіе первой части похода, не случилось ничего достойнаго примѣчанія. Войска всюду встрѣчали дружескій пріемъ отъ поселянъ, снабжавшихъ ихъ охотно всѣмъ необходимымъ. Немного недоходя Тласкалы, путь пролегалъ чрезъ скудно-населенную страну, гдѣ войско потерпѣло значительно отъ недостатка въ съѣстныхъ припасахъ, а еще болѣе отъ неимѣнія воды. Страданія ихъ возрасли до ужасной Степени, тѣмъ болѣе, что на поспѣшномъ ихъ походѣ жгучіе лучи полуденнаго солнца падали прямо на ихъ головы. Многіе пришли въ отчаяніе и, бросившись на землю, были оставлены товарищами. Послѣднія силы у нихъ отнялись и они съ равнодушіемъ ожидали приближенія смерти.
   Въ этой крайности, Кортесъ, отправивъ впередъ небольшой отрядъ конницы, для заготовленія припасовъ въ Тласкалѣ, немедленно послѣдовалъ за нимъ лично. По прибытіи туда, онъ нашелъ обильный запасъ всего нужнаго, заготовленный гостепріимными жителями. Онъ послалъ часть своему изнуренному войску; разсѣянныхъ собрали мало-по-малу, и войско, съ обновленными силами и ободреннымъ духомъ, вступило въ столицу республики.
   Здѣсь они не узнали почти ничего новаго на счетъ происшествій, случившихся въ Мехикѣ, приписываемыхъ народною молвою тайному вліянію и интригамъ Монтезумы. Кортесу была отведена удобная квартира у Махикки, одного изъ четырехъ начальниковъ республики. Ему охотно дали подкрѣпленіе изъ двухъ тысячь человѣкъ. Они не скупились на пособія, когда дѣло шло о война съ ихъ стариннымъ врагомъ, Ацтекомъ.
   По прибытіи двухъ капитановъ съ отрядами, генералъ сдѣлалъ смотръ войску, число котораго простиралось теперь до тысячи человѣкъ пѣхоты и ста всадниковъ, кромѣ тласкалапскихъ союзниковъ. Между пѣхотинцами на ходилось почти сто пищальниковъ, и такое же число стрѣльцовъ; люди же, прибывшіе съ Нарваэсовъ, были превосходно вооружены, хотя, впрочемъ, уступали ветеранамъ въ качествъ, превосходящемъ всякое вооруженіе, въ военной дисциплинѣ, и въ знаніи той именно службы, на которую будутъ обращаемы.
   Покинувъ эти гостепріимныя квартиры, войска взяли путь болѣе сѣверный, считая это направленіе ближе того, по которому въ первый разъ вступило въ долину. Эта дорога вела въ Тсцкуко. Имъ пришлось, однакожь, по прежнему перелѣзать черезъ ту же самую крутую цѣпь Кордильерскихъ-Горъ. достигающую наибольшаго своего возвышенія у двухъ громадныхъ волкановъ, около подошвы которыхъ они прежде шествовали. Скаты сьерры были покрыты темными сосновыми, кипарисными и кедровыми лѣсами; въ промежуткахъ между ними взоръ проникалъ тамъ-о-сямъ въ безконечныя долины, глубины которыхъ, лежавшія подъ знойнымъ климатомъ тропиковъ, терялись подъ яркою, густою зеленью мощной растительности. Съ вершины хребта, глазу представлялось обширное пространство, недавно проходимое ими, далеко до самыхъ зеленыхъ равнинъ чолульскихъ. Къ западу, они обозрѣвали мехиканскую долину, но не съ той точки зрѣнія, съ которой глядѣли прежде: -- она все представляла то же очаровательное зрѣлище; какъ и прежде, озера трепетали подъ лучами солнца, на ихъ водахъ плавали тѣ же веселые города и виллы, золоченые теокалли горѣли огнемъ, плодоносные скаты долины и мрачныя порфировыя горы простирались далеко въ туманную даль, до самаго край небосклона. У ногъ ихъ лежала столица Тецкуко, скромно скрывавшаяся въ густыхъ кипарисовыхъ рощахъ, какъ противоположность своей болѣе честолюбивой соперницѣ, расположенной по-ту-сторону озера, которая, казалось, гордилась обнажай пылъ величіемъ своихъ прелестей, чувствуя себя царицею долины.
   Спустившись въ многолюдныя равнины, они нашли у жителей уже не тотъ пріемъ, которымъ привѣтствовали ихъ при первомъ посѣщеніи. Любопытныя толпы поселянъ уже не выходили къ нимъ и не предлагала своего простодушнаго гостепріимства. Имъ не отказывали въ простыхъ припасахъ, но неласковый видъ хозяина слишкомъ-ясно доказывалъ, что онъ жертвуетъ своимъ добромъ не отъ чистаго сердца. Этотъ видъ нерасположенія сдѣлался еще болѣе замѣтнымъ, когда войска стали вступать въ предмѣстія древней столицы Акольгуанцевъ, Никто не выходилъ привѣтствовать ихъ, и казалось народонаселеніе вовсе исчезло, такъ много жителей отправилось за театръ военныхъ дѣйствій въ Мехику. Этотъ холодный пріемъ чувствительно оскорбилъ кортесовыхъ ветерановъ, похваставшихъ предъ новыми товарищами о томъ впечатлѣніи, которое ихъ присутствіе произведетъ на жителей. Кацикъ, назначенный къ этой должности, какъ я и прежде говорилъ, по вліянію Кортеса, былъ также въ отсутствіи. Всѣ эти обстоятельства показались генералу дурнымъ предзнаменованіемъ и возбудили въ его умѣ непріятныя опасенія на-счетъ судьбы гарипзопа, оставленнаго имъ въ Мохикѣ.
   Вскорѣ всѣ его сомнѣнія были разсѣяны прибытіемъ на челнокѣ посланца изъ столицы, откуда онъ успѣлъ уйдти, благодаря безпечности, а быть-можетъ и потворству непріятеля. Онъ привезъ депеши отъ Альварадо, доносившаго своему начальнику о томъ, что Мехиканцы уже двѣ недѣли тому назадъ прекратили наступательныя дѣйствія, и теперь обложили укрѣпленія. Гарнизонъ много пострадалъ, но Альварадо изъявлялъ свою увѣренность въ томъ, что осада будетъ свята, и что спокойствіе водворится снова, какъ скоро появятся его соотечественники. Отъ Монтезумы также прибылъ нарочный съ тою же вѣстію. Императоръ въ то же время отрекался отъ всякаго участія въ непріязненныхъ дѣйствіяхъ, происшедшихъ, говорилъ онъ, не только безъ его согласія, по и вопреки его желаніямъ и повелѣнію.
   Давъ своему изнуренному войску время для отдыха, испанскій генералъ сталъ продолжать путь свой по южному берегу озера, чрезъ ту же самую плотину, по которой онъ и прежде вступилъ въ столицу. Это было 21 іюля 1520 года, въ праздникъ святаго Іоанна Крестителя, но какая противоположность между зрѣлищемъ, встрѣтившимъ его теперь, и тѣмъ, которое представилось его глазамъ при прежнемъ его вступленіи! Дороги не были у сѣяны толпами людей, озеръ не покрывали стаи лодокъ, наполненныхъ любопытными зрителями. Кое-гдѣ, въ дали, изрѣдка показывался челнокъ, украдкою, подобно шпіону, наблюдавшій за ихъ движеніями и быстро исчезавшій, какъ-скоро замѣчалъ, что обратилъ на себя вниманіе. Зрѣлище было покрыто мертвою тишиною,-- тишиною, говорившею сердцу болѣе-внятно, чѣмъ самыя громкія восклицанія народа.
   Въ мрачномъ раздумьѣ ѣхалъ Кортесъ впереди своихъ воиновъ; и дѣйствительно, въ этой перемѣнѣ обстоятельствъ было довольно пищи для печальныхъ размышленій. Какъ-бы для того, чтобъ отогнать свою тоску, онъ приказалъ затрубить въ рога, и чистые, пронзительные звуки, перелетовъ чрезъ ясныя воды озера, извѣстили жителей обложенной крѣпости о приближеніи ихъ избавителей. Они отвѣчали радостнымъ залпомъ изъ всѣхъ орудій, ободрившимъ на время войска, если можно такъ судить но ускоренному шагу ихъ, когда, перешелъ чрезъ большіе подъемные мосты, они очутились еще разъ въ стѣнахъ царственной столицы.
   Все, что они видѣли здѣсь, послужило къ увеличенію ихъ безпокойства. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ они замѣтили, что меньшіе мосты были сняты, и оои поняли, какъ легко будетъ жителямъ отрѣзать ихъ отступленіе, теперь, когда бригантины истреблены. Нѣкогда шумное и дѣятельное народонаселеніе какъ-бы таинственно исчезло. И Испанцы, пробираясь по безлюднымъ улицамъ, не слышали никакого звука, кромѣ глухаго, печальнаго гула, вторившаго стуку копытъ ихъ коней о мостовую, падавшаго какъ грустное предсказаніе на ихъ сердца. Не съ веселыми чувствами приближались они къ большимъ воротамъ дворца Ахаякатля. Ворота растворилось, и Кортесъ, устремившись съ своими ветеранами въ крѣпость, былъ принятъ въ объятія сослуживцевъ; обѣ стороны позабыли на мигъ настоящее въ занимательномъ разсказъ о прошедшемъ.
   Первые вопросы генерала касалось причины возмущенія. Отвѣты были несогласны между собою. Нѣкоторые прописывали его желанію Мехиканцевъ избавить своего государя отъ плѣна; другіе же, замыслу, имѣвшему цѣлію истребленіе гарнизона, ослабленнаго отсутствіемъ Кортеса и прочихъ соотечественниковъ. Всѣ, однакожь, единогласно относило начало возстанія къ безчеловѣчному поведенію Альварадо. Ацтеки имѣли обыкновеніе каждый годъ въ маѣ мѣсяцѣ праздновать день своего бога войны. Это торжество называлось "воскуреніе Гуитзильпочлю", и праздновалось съ жертвоприношеніями, религіозными пѣснями и плясками, въ которыхъ участвовало почти все дворянство, потому-что при этомъ торжествѣ обряды ацтекскаго богослуженія исполнялись во всемъ ихъ великолѣпіи. Такъ-какъ оно происходило въ оградѣ теокалли, вблизи самыхъ испанскихъ квартиръ, и такъ-какъ часть храма была отведена христіанамъ для устроенія въ ней часовни, то кацики просили Альварадо о позволеніи праздновать въ немъ свои обряды. Говорятъ также, будто бы они просили, чтобъ Монтезума присутствовалъ при нихъ. Альварадо, согласно наставленіямъ Кортеса, отвергнулъ Эту послѣднюю просьбу, но согласился на первую, съ тѣмъ условіемъ, чтобъ не было принесено въ жертву людей, и чтобъ Ацтеки не имѣла при себѣ оружія. Въ-слѣдствіе этого, они собрались въ назначенный день, въ числѣ шести-сотъ человѣкъ по-крайней-мѣрѣ. Они были одѣты въ великолѣпнѣйшемъ праздничномъ платьѣ, въ прекрасныхъ перяныхъ епанчахъ, осыпанныхъ драгоцѣнными каменьями; на шеѣ, на рукахъ и на ногахъ, они носили золотыя ожерелья и браслеты. Между ними господствовала страсть къ грубому великолѣпію, свойственная полу-образованнымъ народамъ, и въ случаяхъ, подобныхъ настоящему, они любили выказывать богатство и разнообразіе своихъ уборовъ.
   Альварадо и воины его присутствовали какъ зрители, нѣкоторые держась будто невзначай около воротъ, другіе примѣшиваясь къ толпѣ. Всѣ они были вооружены; обстоятельство, впрочемъ, не возбудившее, по обыкновенности своей, никакого вниманія. Ацтеки вскорѣ совершенно предались упоительнымъ движеніямъ своей пляски, сопровождаемой религіознымъ пѣніемъ и дикою, грубою музыкою. Они была этимъ заняты, какъ вдругъ Альварадо и его люди, по условленному сигналу, бросились съ обнаженными шпагами на свои жертвы. Не имѣя никакого оборонительнаго оружія, они падали безъ сопротивленія подъ ударами убійцъ, которые, какъ говоритъ одинъ современный, писатель,-- при исполненіи своего кроваваго дѣла, казались лишенными всякой искры состраданія или жалости. Нѣкоторые побѣжали-было къ воротамъ, но тутъ были заколоты длинными копьями воиновъ. Иныхъ, попытавшихся перелѣзть чрезъ "Стѣну-Змѣй". постигла та же участь; нѣкоторые были изрублены, другіе застрѣлены свирѣпыми воинами. Мостовая, говоритъ одинъ писатель, была затоплена кровью, какъ бываетъ во время проливнаго дождя. ни одинъ Ацтекъ изъ всего этого веселаго общества не остался въ живыхъ! Это происшествіе было повтореніе страшнаго кровопролитія, совершившагося въ Чолулѣ, съ тѣмъ только позорнымъ прибавленіемъ, что Испанцы, не удовольствовавшись убіеніемъ своихъ жертвъ, стащили съ мертвыхъ тѣлъ драгоцѣнныя украшенія! Въ этотъ печальный день, палъ цвѣтъ ацтекскаго дворянства. Всѣ знатнѣйшія семейства были повержены въ уныніе и горе. И долго-долго, послѣ окончательнаго завоеванія страны, воспоминаніе о трагическихъ обстоятельствахъ этого случая сохранялось въ памяти народа, воспѣвавшаго ихъ подъ заунывные звуки своихъ національныхъ пѣсней.
   Этотъ злодѣйскій поступокъ объясняютъ различнымъ образомъ; но немногіе историки соглашаются принять объясненія самого Альварадо, получившаго, будто-бы, чрезъ своихъ лазутчиковъ, -- между которыми были и Мехиканцы, -- вѣсти о возстаніи, замышляемомъ Индійцами. Предположено было привести это намѣреніе въ исполненіе въ самый день праздника, когда кацики соберутся вмѣстѣ и могутъ легко склонить народъ на свою сторону. Узнавъ объ этомъ, Альварадо запретилъ имъ носить оружіе при торжествъ. Притворно согласившись на его требованіе, они спрятали свое оружіе по сосѣднимъ арсеналамъ, откуда могли удобно взять его обратно. Своимъ нападеніемъ на нихъ, онъ предупредилъ ударъ, который они готовились нанести Испанцамъ, и былъ твердо убѣжденъ въ томъ, что Ацтеки впредь не осмѣлятся покуситься на подобное предпріятіе.
   Таково объясненіе Альварадо. Но если оно справедливо, то почему же онъ не показалъ оружія, такимъ образомъ спрятаннаго? Почему же онъ не позаботился оправдать свое поведеніе въ глазахъ Мекикапцевъ вообще обнародованіемъ измѣны дворянъ, какъ сдѣлалъ въ Чолулѣ Кортесъ? Все объясненіе его походить на плохое оправданіе, придуманное послѣ совершенія поступка, для прикрытія злодѣйства.
   Нѣкоторые современники приписываютъ убійство совершенно другой причинѣ, а именно корыстолюбію завоевателей, которое, говорятъ, доказывается тѣмъ, что они ограбили трупы своихъ жертвъ. Берналь Діасъ, который, если и не былъ свидѣтелемъ всего происшествія, то былъ по-крайней-мирѣ въ короткихъ сношеніяхъ съ очевидцами, защищаетъ ихъ противъ такого позорнаго обвиненія. По его мнѣнію, Алварадо нанесъ Ацтекамъ этотъ ударъ съ тою цѣлію, чтобы устрашить ихъ отъ всякаго мятежнаго движенія. Но старый лѣтописецъ не говоритъ намъ, имѣлъ ли Альварадо какую-либо причину ожидать возстанія съ ихъ стороны предъ тѣмъ, какъ онъ рѣшился на свой жестокій поступокъ.
   Сообразивъ всѣ обстоятельства, кажется едва вѣроятнымъ, чтобы Испанцы были побуждены къ совершенію такого гнуснаго Дѣла, сопряженнаго съ такою опасностію для нихъ же самихъ, однимъ желаніемъ завладѣть украшеніями, носимыми жителями на своихъ особахъ. Мысль о грабежъ пришла, вѣроятно, на умъ воинамъ послѣ, ори видѣ добычи, лежавшей предъ ихъ глазами. Вѣроятно также и то, что до Альварадо дошли слухи о предполагаемомъ возстаніи дворянъ -- слухи, распущенные, можетъ-быть, Тласкаланцами, ихъ злѣйшими врагами, и потому собственно недостойные вниманія. Онъ думалъ разстроить ихъ замыселъ, слѣдуя примѣру, поданному его начальникамъ въ Чолулѣ. Но онъ сдѣлалъ оплошность въ томъ, что не во всемъ подражалъ этому примѣру, и не принялъ предосторожности на будущее время противъ возстанія черни. Можно прибавить еще, что онъ жестоко ошибся въ своихъ разсчетахъ, сравнивая отважнаго Ацтека съ женоподобнымъ Чолульцемъ.
   Едва совершилось кровопролитіе, какъ вѣсти о немъ распространились съ быстротою молніи по всей столицѣ. Люди едва вѣрили своимъ ушамъ. Все, что они до этихъ поръ сносили: оскверненіе храмовъ, плѣненіе монарха, оскорбленія, нанесенныя его особѣ, -- все казалось ничѣмъ въ сравненіи съ этимъ послѣднимъ поступкомъ Испанцевъ, Всѣ давно-подавляемыя чувства вражды и ненависти сосредоточились теперь въ неистовую жажду мести; всѣ прежнія суевѣрныя опасенія ихъ -- въ чувство неутолимой ненависти. Не нужно было никакаго содѣйствія со стороны жрецовъ,-- хотя они не оставались праздными, для возведенія страстей народа до степени неистовой свирѣпости. Вся столица вооружилась до послѣдняго человѣка, и на разсвѣтѣ слѣдующаго дня, когда Испанцы еще едва успѣли укрѣпиться за стѣнами крѣпости, на нихъ напали съ отчаянною яростію. Нѣкоторые изъ нападавшихъ попытались пролѣзть чрезъ стѣны; другіе же успѣли мѣстами подкопать и зажечь укрѣпленія. Сомнительно, удалось ли бы имъ взять мѣсто приступомъ, или нѣтъ. Но по просьбѣ гарнизона, Монтезума вступился, и взошелъ на стѣны, обратился къ народу съ рѣчью, въ которой, для укрощенія его ярости, представлялъ ему на видъ опасность, угрожавшую отъ того его собственной особѣ. Изъ уваженія къ волѣ монарха, Ацтеки прекратили свои усилія для взятія крѣпости штурмомъ, и, измѣнивъ ходъ своихъ дѣйствій въ правильную блокаду, обложили крѣпость укрѣпленіями, чтобъ воспрепятствовать выходу Испанцевъ. Съ тою цѣлію, чтобы пресѣчь доставленіе жизненныхъ припасовъ къ непріятелю, оно прекратили тіангэцъ или рынокъ, и, спокойно засѣвъ за свои укрѣпленія, стали ждать, съ чувствомъ мрачнаго отчаянія, того часа, когда жертвы ихъ, изнуренныя голодомъ, должны будутъ отдаться имъ въ руки.
   Осажденные, между-тѣмъ, находились въ самомъ отчаянномъ положеніи. Правда, они имѣли еще достаточное количество провизіи; но они ужасно страдали отъ недостатка въ свѣжей водѣ. Въ этой крайности, они открыли, говорятъ, ключъ, съ прекрасною прѣсною водою, внутри самой ограды. Такіе ключи были извѣстны и въ другихъ частяхъ города, по подобное открытіе показалось имъ при тогдашнихъ обстоятельствахъ чудомъ, совершеннымъ провидѣніемъ для ихъ спасенія. Они много пострадали отъ своихъ сшибокъ съ непріятелемъ. Погибло семь человѣкъ Испанцевъ, множество Тласкялапценъ, и не было ни одного, который бы не получилъ нѣсколько ранъ. Въ этомъ положеніи, далеко отъ своихъ единоземцевъ, безъ малѣйшей надежды на посторонюю помощь, казалось, имъ предстояло погибнуть отъ изнурительнаго голода, или же смертію еще ужаснѣйшею, -- быть пронесенными въ жертву на алтаряхъ врага-язычника. Прибытіе товарищей избавило ихъ отъ этихъ мрачныхъ опасеній.
   Кортесъ хладнокровно выслушалъ объясненія Альварадо, хотя, надо думать, задолго до окончанія его, онъ вполнѣ постигъ, какъ безразсудно онъ поступилъ, избравъ такого человѣка на этотъ важный постъ. Но Кортесу въ этомъ случаѣ было трудно не ошибиться. Альварадо былъ знатнаго происхожденія, храбръ, отважный офицеръ, и къ тому же его личный, преданный пріятель. Одаренный отличными способностями, онъ былъ дѣятеленъ и твердъ въ исполненіи своихъ предпріятій, между-тѣмъ, какъ Мехиканцы, называвшіе его тоначько, любило его за откровенный, веселый нравъ. Подъ прекрасною наружностію будущаго завоевателя Гуатемалы скрывалось сердце корыстолюбивое и жестокое. Онъ былъ вовсе лишенъ того благоразумія, необходимаго въ щекотливомъ положеніи, въ которое былъ поставленъ судьбою; оно одно принесло бы больше пользы, чѣмъ самыя блестящія качества.
   Чело Кортеса омрачилось, когда Альварадо отвѣтилъ на всѣ его вопросы, и онъ сказалъ своему намѣстнику: "Ты поступилъ скверно. Ты измѣнилъ своему долгу. Поведеніе твое похоже на поведеніе сьумашедшаго!" И, поворотившись къ нему спиною, оставилъ его съ явнымъ негодованіемъ.
   Теперь, однакожь, было не время ссориться съ человѣкомъ, стиль любимымъ всѣми, и во многихъ отношеніяхъ столь необходимымъ для него, какимъ былъ Альварадо, а еще меньше наказывать его, какъ онъ того заслуживалъ. Испанцы походили на пловцовъ, застигнутыхъ жестокою бурею, которыхъ ладья можетъ быть спасена отъ погибели единственно искусствомъ кормчаго и единодушнымъ содѣйствіемъ экипажа. Раздоры въ такое время бываютъ всегда гибельны. Правда, Кортесъ сильно надѣялся на свои теперешнія средства. Войско его состояло изъ тысячи двухъ сотъ пятидесяти Испанцевъ и восьми тысячъ индійскихъ воиновъ, преимущественно изъ Тласкаланцевъ. Между-тѣмъ, хотя онъ надѣялся, что былъ въ состояніи устрашить всѣхъ, кто вздумалъ бы сопротивляться ему, однакожь трудность продовольствовать такое множество народа крайне безпокоила его. Недовольный самимъ собою, негодуя на своего офицера и не предвидя конца непріятностямъ, въ которыя его ввергло безразсудство Альварадо, онъ сдѣлался раздражителенъ и сталъ предаваться вспыльчивости, вовсе ему не свойственной; потому-что, хотя отъ природы онъ былъ пылкаго права, но обыкновенно и по привычкѣ обуздывалъ свои страсти.
   Въ тотъ день, когда Кортесъ прибылъ, Монтезума самъ вышелъ къ нему на встрѣчу. По генералъ, подозрѣвая, кажется, искренность его привязанности, принялъ его такъ холодно, что индійскій монархъ отправился во свояси въ досадѣ и уныніи. Такъ-какъ мехиканскій народъ не изъявлялъ никакихъ признаковъ покорности и не доставлялъ запасовъ для войска, то генералъ не переставалъ гнѣваться на Монтезума. Въ-слѣдствіе этого, когда Монтезума прислалъ нѣкоторыхъ дворянъ, пригласить Кортеса на свиданіе, послѣдній, обратившись къ своимъ офицерамъ, воскликнулъ презрительно, "о чемъ же мнѣ толковать съ этимъ человѣкомъ, который допускаетъ насъ умирать въ своихъ глазахъ отъ голодной смерти?"
   Его капиталы, между которыми находились Олидъ, де-Авила и Веласкесъ де-Леонъ, старались укротить его гнѣвъ, напомнивъ ему въ самыхъ почтительныхъ выраженіяхъ, что если бы не Монтезума, весь гарнизонъ могъ бы давно быть вырѣзанъ непріятелемъ. Это увѣщаніе еще пуще раздражало. "Да развѣ Монтезума", спросилъ онъ," не выдалъ насъ въ своихъ сношеніяхъ съ Нарваэсомъ? А теперь онъ позволяетъ народу закрывать рынки, оставляя насъ умирать съ голоду!" Обратившись потомъ просто къ Мехиканцамъ. онъ сказалъ, ступайте и скажите вашимъ, чтобы открыли рынки, не то мы ихъ заставимъ открыть! Кацики вышли вонъ, горя желаніемъ мести, и, передавая слова Кортеса императору, ни мало не смягчили ихъ обиднаго смысла.
   Вскорѣ послѣ этого, Кортесъ, по просьбѣ, говорятъ, Монтезумы, освободилъ его брата Куитлагуа, владыку ицтапалананскаго, схваченнаго по подозрѣнію въ содѣйствіи предполагаемому возстанію кацика гецкукскаго. Полагали, что онъ можетъ оказать большія услуги при теперешнихъ обстоятельствахъ, и надѣялись, что его вліяніе укротитъ волненіе народа и дастъ лучшее направленіе его духу. Но онъ болѣе не возвращался въ крѣпость. Онъ былъ смѣлый, честолюбивый принцъ, и оскорбленія, нанесенныя ему Испанцами, нанесли неизлечимую рану его гордому духу. Онъ былъ законный наслѣдникъ Престола, который, по ацтекскимъ обычаямъ, весьма-часто переходилъ въ боковую линію. Народъ привѣтствовалъ его какъ представителя своего государя, и избралъ для заступленія мѣста Монтезумы на время его плѣна. Кунтлагуа охотно принялъ на себя эту опасную, по лестную обязанность. Будучи опытнымъ воиномъ, онъ принялся тотчасъ за преобразованіе безпорядочныхъ наборовъ и за устройство наивыгоднѣйшимъ образомъ плана дѣйствій. Труды его вскорѣ принесли свои плоды.
   Кортесъ, между-тѣмъ, такъ мяло сомнѣвался въ возможности легко устрашить жителей, что выразился въ этомъ смыслѣ въ письмѣ, отправленномъ имъ къ-веракрусскому гарнизону, для извѣщенія его о безопасномъ прибытіи въ столицу. Но едва прошло полчаса послѣ отправленія нарочнаго, онъ возвратился, чуть дыша отъ страха и покрытый ранами. Вся столица, говорилъ онъ, вооружилась! Мосты были подняты, и врагъ скоро грянетъ на нихъ! Онъ говорилъ правду. Скоро послышался глухой ропотъ, походившій на ревъ отдаленныхъ волнъ. Звукъ становился громче и громче, и наконецъ съ бруствера, окружавшаго ограду, они увидѣли большія дороги, ведшія ко дворцу, покрытыя мрачными толпами воиновъ, стремившихся какъ разъяренное море къ крѣпости. Въ то же время, какъ бы по мановенію руки чародѣя, террасы и азотеи, или плоскія крыши окрестныхъ домовъ, одѣлись несметными стаями вооруженныхъ людей! Это было зрѣлище, способное поразить ужасомъ и самое мужественное сердце. Но та грозная буря, которой оно было предвѣстникомъ, и которая не переставала висѣть надъ головами Испанцевъ во все время ихъ пребыванія въ столицѣ, будетъ описана мною въ особой книгѣ.
   

КНИГА V.

ИЗГНАНІЕ ИЗЪ МЕХИКИ.

I.
Отчаянный приступъ къ квартирамъ.-- Ожесточеніе Мехиканцевъ.-- Вылазка Испанцевъ.-- Монтезума является предъ народомъ.--
Опасно-раненый.
1520.

   Дворецъ Ахаякатль, въ которомъ помѣщались Испанцы, былъ, какъ читателямъ уже извѣстно, обширное неправильное каменное зданіе, въ одинъ этажъ, съ надстройкою только посрединѣ другаго яруса, состоявшаго изъ рядя комнатъ, возвышавшихся подобно башнямъ надъ главнымъ корпусомъ. Кругомъ его была обширная площадь, обведенная невысокою каменною стѣною, защищаемою башнями или больверками, построенными въ приличномъ разстояніи одинъ отъ другаго; она придавали ей нѣкоторую прочность, разумѣется, не въ смыслѣ европейскомъ, но достаточную для сопротивленія сильнымъ стѣнобитнымъ орудіямъ Индійцевъ. Въ брустверѣ были сдѣланы тамъ-и-сямъ амбразуры для артиллеріи, состоявшей изъ тринадцати пушекъ, и небольшія отверстія дли стрѣлковъ изъ пищалей. Испанское войско удобно помѣщалось въ большомъ зданіи; но многочисленный вспомогательный корпусъ Тласкаланцевъ не имѣлъ другаго убѣжища, кромѣ сараевъ или шалашей, нескоро для о той цѣли построенныхъ на обширномъ дворѣ. Большая часть изъ нихъ, вѣроятно, жили безъ неудобствъ подъ открытымъ небомъ, ибо климатъ здѣсь былъ гораздо сноснѣе того, съ которымъ они свыклись въ своей гористой родинъ. Заключенное такимъ образомъ въ небольшой и тѣсный кружокъ, все войско могло быть собрано въ одну минуту; притомъ, такъ-какъ испанскій начальникъ старался поддерживать строжайшую дисциплину и бдительность въ своемъ войскѣ, то едва-ли было возможно напасть на него нечаянно. Въ-слѣдствіе этого, стоило только подать знакъ къ оружію звукомъ трубы -- при извѣстіи о приближеніи непріятеля -- и каждый солдатъ былъ бы на своемъ мѣстѣ, конные на коняхъ, артиллеристы у пушекъ, а стрѣлки и пищальники въ готовности дать осаждающимъ сильный отпоръ.
   И потъ идутъ они, отрадами или нестройными толпами, на которые раздѣлялось ихъ войско, и двигаются каждый въ своей сомкнутой колоннъ, подъ распущенными красивыми знаменами, и при сильномъ блескѣ шлемовъ, луковъ и копій, колеблющихся во время шествія ихъ нестройнымъ маршемъ. Подойдя къ оградѣ, Ацтеки испустили пронзительный крикъ, или, лучше сказать, тотъ оглушительный свистъ, который употребляютъ въ сраженіи племена Анагуака, и который далеко превосходитъ звуки раковиннаго рожка, атабала (atabal) и еще одного изъ ихъ грубыхъ инструментовъ военной музыки. За тѣмъ по обыкновенію слѣдовала туча метательныхъ копій, камней и стрѣлъ, густо подобно дождю -- падавшихъ на осаждаемыхъ; подобные же залпы ниспадали съ покрытыхъ толпами народа окрестныхъ террасъ.
   Испанцы выжидали, пока передняя колонна подойдетъ на разстояніе, выгодное для ихъ орудій, и когда дружный валпъ изъ артиллерійскихъ орудій и пищалей очиститъ ряды осаждающихъ и пожнетъ ихъ сотнями. Мехиканцы были коротко знакомы съ этими ужасными орудіями, когда изъ нихъ стрѣляли въ торжественный праздникъ, но до-сихъ-поръ никогда еще не были свидѣтелями ихъ убійственнаго могущества. На минуту они остановились въ изумленіями съ неистовыми взглядами колебались подъ жестокимъ огнемъ; но вскорѣ, построившись снова, дерзкіе варвары вторично испустили ужасный крикъ, и бросилась впередъ чрезъ распростертые трупы своихъ товарищей. Второй и третій залпъ остановили стремленіе и привели ихъ въ безпорядокъ; но вскорѣ они снова двинулись впередъ, бросая туча стрѣлъ. Между-тѣмъ, товарищи ихъ, взобравшись на крыши домовъ, спокойно избирали для себя цѣль между сражавшимися на дворѣ. Мехиканцы были особенно искусны въ метаніи; камни, бросаемые ими съ возвышенной позиціи на головы непріятелей, достигали назначенной цѣли лучше, нежели стрѣлы. Правда, они отпрядывали отъ панцырей всадниковъ; но нѣкоторые воины, въ особенности ветераны Кортеса и многіе изъ ихъ союзныхъ Индійцевъ, имѣли весьма слабую защиту, и много страдали при этой каменной грозѣ.
   Ацтеки, между-тѣмъ, подошли уже весьма-близко къ стѣнѣ разстроенными рядами и цѣлыя шеренги ихъ исчезли отъ непрерывнаго огня христіанъ. Но не смотра на жестокую пушечную пальбу, они все еще подавались впередъ и пытались взойдти на брустверъ, который, по своей малой высотѣ, но представлялъ никакой трудности. Но едва лишь головы ихъ показывались надъ валомъ, ихъ убивали меткіе испанскіе стрѣлки, или повергали на землю уларомъ тласкалавскаго накагуитля. Ничто не могло устрашить ихъ: тотчасъ другіе занимали мѣста павшихъ, и старались взойдти на валъ по трупамъ умирающихъ своихъ товарищей, или втыкая копья ихъ въ щели стѣны. Но всѣ покушенія ихъ оставались тщетными.
   Пораженные въ этомъ мѣстѣ, они пытались сдѣлать брешь въ брустверѣ, удара а въ него тяжелыми кольями. Укрѣпленіе не было построено по правиламъ науки; одна часть не господствовала надъ другою и не защищала ея. Осаждавшіе, слѣдовательно, могли дѣйствовать безопасно, исключая небольшаго сопротивленія со стороны гарнизона, котораго пушки не могли быть поставлены въ положеніе, удобное для дѣйствія, и который самъ не могъ нигдѣ взойдти на укрѣпленіе для обороны, не подвергаясь тучѣ копій, пущенныхъ изъ всей осаждавшей арміи. Однакожь брустверъ оказался крѣпокъ, и выдержалъ всѣ усилія осаждавшихъ. Въ отчаяніи, они рѣшались зажечь христіанскія квартиры, бросивъ въ нихъ зажженыя стрѣлы сквозь амбразуры, до которыхъ нужно было взлѣзать. Главное зданіе было каменное; по временныя укрѣпленія индійскихъ союзниковъ, и другія части внѣшнихъ укрѣпленій были деревянныя. Многія изъ нихъ загорѣлись, и пламя быстро распространилось отъ легкихъ горючихъ матеріаловъ. Этого несчастія осажденные вовсе не предвидѣли, и едва имѣли достаточно воды для собственнаго употребленія. Они старались утушать пламя землею, но безуспѣшно. Къ счастію еще ихъ, что главное зданіе могло противиться разрушительной стихіи. Пожаръ свирѣпствовалъ въ нѣкоторыхъ внѣшнихъ укрѣпленіяхъ, смежныхъ съ брустверомъ, съ такою жестокостію, что не иначе можно было унять его, какъ разрушивъ часть самой стѣны и открывъ такимъ образомъ опасную брешь. По приказанію генерала, брешь эта тотчасъ была защищена баттареею изъ тяжелыхъ орудій и линіею пищальниковъ, поддерживавшихъ непрерывную стрѣльбу сквозь проломъ.
   Битва кипѣла еще съ обѣихъ сторонъ. Стѣны вокругъ дворца извергали безпрестанно дымъ и пламя. Стонъ раненныхъ и умирающихъ мѣшался съ страшными криками сражавшихся, громомъ артиллеріи, бряканьемъ ружей и шипящими звуками индійскихъ метательныхъ копіи. Такова была битва Европейца съ Американцемъ... Битва человѣка образованнаго съ дикаремъ; битва научнаго искусства одного съ грубыми орудіями и природной воинственностію другаго. И когда древнія стѣны Тенохтитлана пали подъ громомъ артиллеріи, -- это было знакомъ, что бѣлые люда-разрушителя вступили въ кругъ своихъ владѣній.
   Наконецъ, наступила ночь, подъ мирнымъ покровомъ своимъ успокоила побоище. Ацтеки рѣдко сражались ночью. Но она мало доставила покоя Испанцамъ, ожидавшимъ ежеминутно приступа; -- они усердно занимались починкою проломовъ въ своемъ укрѣпленіи и исправленіемъ поврежденнаго оружія. Осаждавшій непріятель отдыхалъ всю ночь съ оружіемъ въ рукахъ, давая знать по временамъ о своемъ присутствіи или камнемъ, или дротикомъ черезъ стѣну, или призывнымъ крикомъ одного изъ отважныхъ воиновъ, между-тѣмъ, какъ всѣ другіе голоса исчезали невнятнымъ шопотомъ въ пространствѣ воздуха надъ многолюдными сборищемъ.
   Ожесточеніе Мехиканцевъ было повидимому такое обстоятельство, котораго Кортесъ вовсе не ожидалъ. Его прежняя опытность, безпрерывный рядъ побѣдъ съ гораздо меньшими силами подъ личнымъ начальствомъ, невольно, кажется, заставили его такъ худо цѣнить воинскія способности, а, можетъ-быть, и мужество Индійцевъ. Кажущаяся простота, съ которою Мехиканцы подчинялись грозной власти своихъ начальниковъ, заставила слишкомъ-слабо судить о ихъ храбрости. Онъ не могъ не думать, что настоящій приступъ есть не что иное, какъ кратковременное возмущеніе народа, которое само-собою рушится. Онъ предположилъ, на слѣдующій день, сдѣлать вылазку, и такъ жестоко наказать своего противника, чтобъ онъ тотчасъ опомнился и узналъ обладателя столицы.
   Передъ разсвѣтомъ, Испанцы стояли уже съ оружіемъ въ рукахъ, во прежде еще непріятель увѣдомилъ ихъ тучею стрѣлъ о своей готовности къ бою. Туманное утро открыло, что осаждающая армія почти вовсе не уменьшилась, наполнивъ большія колонны своя новыми воинами гуще, чѣмъ прежде. Вмѣсто робкой, нестройной толпы, она имѣли нѣчто подобное регулярному войску, раздѣленному на батальйоны, каждый съ особымъ знаменемъ, на которомъ изображались военныя контрибуціи съ главныхъ городовъ и округовъ въ долинѣ. Выше и виднѣе другихъ былъ древній штандартъ Мехико: съ извѣстнымъ изображеніемъ орла, вышитаго на богатой мантіи изъ перьевъ. Тамъ-и сямъ виднѣлись между рядами жрецы, воодушевлявшіе воиновъ своими неистовыми кривляньями къ отмщенію за оскорбленіе боговъ.
   Большая часть изъ непріятельскихъ воиновъ имѣли мало одежды, кромѣ махтлатля, или повязки на бедрахъ. Оружіе у нихъ, было различное: у однихъ были длинныя пики съ наконечниками изъ мѣди или изъ кремня, или просто заостренныя и закаленныя на огнѣ; у другихъ, толстыя палки; у иныхъ копья съ двумя или тремя зубцами и привязанными къ нимъ веревками, посредствомъ которыхъ они выдергиваются изъ тѣла раненнаго. Это было одно изъ страшнѣйшихъ орудій для Испанцевъ. Знатнѣйшіе изъ воиновъ были вооружены ужаснымъ макагуатлемъ, съ его острыми и ломкими клинками изъ обсидіана. Посреди пестрыхъ рядовъ воиновъ были такія особы, которыхъ пышная одежда и важный видъ означали высокое военное достоинство. Грудь охъ была защищена металлическими бляхами, чрезъ которыя былъ перекинутъ красивый камзолъ изъ перьевъ. Она носили каски, похожія на голову нѣкоторыхъ дикихъ и хищныхъ животныхъ, съ торчащими, въ родъ султана, волосами, или съ длинными, гибкими, разноцвѣтными перьями. Немногіе были украшены красною повязкою вокругъ головы, съ бумажными кистями, означавшими число побѣдъ, ими одержанныхъ, и ихъ достоинство между воинами. Пестрота толпы происходила отъ-того, что жрецы, воины и граждане составляли ее.
   Прежде, чѣмъ солнце освѣтило лучами своими кастильскія квартиры, непріятель былъ уже въ движеніи, видимо приготовляясь къ новому приступу. Начальникъ Испанцевъ рѣшился предупредить ихъ смѣлою вылазкою, къ которой онъ сдѣлалъ уже нужныя приготовленія. Одновременный залпъ изъ пушекъ и ружей далеко распространилъ гибель и смерть въ рядахъ непріятельскихъ, и прежде, чѣмъ они имѣли время оправиться отъ смущенія, ворота была разрушены, и Кортесъ, выйдя изъ крѣпости впереди своей кавалеріи, подкрѣпляемой многочисленною пѣхотою и многими тысячами Тласкаланцевъ, пустился въ полный галопъ на непріятеля. Внезапность атаки лишила ихъ возможности къ сильному сопротивленію. И кто дерзалъ на это, былъ смятъ подъ ногами лошадей, изрубленъ въ куски широкими мечами, или приколотъ копьями всадниковъ. Пѣхота произвела также въ свою очередь сальный натискъ, и въ началѣ замѣшательство было общее.
   Ацтеки спѣшили укрыться за баррикадами, сдѣланными изъ толстыхъ бревенъ и земли, и расположенными поперегъ главной улицы, по которой ихъ преслѣдовали. Устроившись на другой сторонѣ, они остановились и пустили въ Испанцевъ тучу стрѣлъ, сопровождаемую въ то же время градомъ метательныхъ копій съ домовыхъ террасъ; они удержали натискъ и привели ихъ въ нѣкоторый безпорядокъ.
   Кортесъ, остановленный такимъ образомъ, выставилъ нѣсколько тяжелыхъ орудіи впередъ, и разгромивъ ими баррикады, очистилъ путь для войска. Но моментъ, требовавшійся для быстраго натиска, былъ упущенъ. Непріятель имѣлъ время устроиться и готовъ былъ встрѣтить противника съ равною силою. Испанцы были аттакованы съ фланга новыми батальйонами, стекавшимися изъ сосѣднихъ улицъ и переулковъ. Каналы были покрыты лодками, наполненными воинами, которые ужасными своими копьями искали малѣйшей щели или слабаго Мѣста въ панциряхъ, и терзали беззащитныя тѣла Тласкаланцевъ. Продолжительною и сильною пальбою Испанцы обратили наконецъ Индійцевъ въ бѣгство; хотя многіе, въ отчаяніи, доказывавшемъ, что они любили болѣе мщеніе, нежели жизнь -- старались затруднить движенія лошадей, опутывая ихъ ноги, или, что было успѣшнѣе, выбивая всадниковъ изъ сѣделъ. И горе несчастному, съ которымъ такъ поступали: его или убивали роковымъ макагуатлемъ, или увлекали въ лодкѣ на кровавый жертвенникъ!
   Ни наибольшій вредъ наносили Испанцамъ метательные снаряды съ азотей, состоявшіе часто изъ большихъ камней, бросаемыхъ съ такою силою, что и самый дебелый всадникъ не могъ усидѣть въ сѣдлѣ. Раздраженный до высшей, степени такою стрѣльбою, отъ которой даже щиты не представляли достаточной защиты, Кортесъ велѣлъ поджигать домы. Это было не трудно, не смотря на то, что домы большею частію были каменные; -- они были наполнены цыновками, издѣліями изъ камыша и другими удобосгараемыми матеріалами, и скоро всѣ были объяты пламенемъ. Ни такъ-какъ домы отдѣлялись одинъ отъ другаго каналами и подъемными мостами, то пожаръ вообще распространялся медленно. По этому, хотя Испанцы дѣлали неимовѣрныя усилія, но къ счастію города, успѣхъ ихъ въ дѣлѣ разрушенія былъ незначителенъ. Испанцы не ослабляли своего рвенія до-тѣхъ-поръ, пока не выжгли нѣсколько сотенъ доменъ; такимъ-образомъ бѣдствіе пожара, въ которомъ погибли несчастные жителя вмѣстѣ съ своими защитниками, присоединилось къ другимъ ужасамъ сцены.
   День клонился уже къ вечеру. Испанцы вездѣ были побѣдителями. Но непріятель, хотя отбитый на всѣхъ мѣстахъ, удержалъ за собою поле сраженія. Пораженный кавалеріею, онъ снова сбирался позади временныхъ укрѣпленій, устроенныхъ чрезъ нѣкоторые интервалы поперегъ улицъ, и выходя оттуда возобновлялъ битву съ прежнимъ мужествомъ, пока орудія Испанцевъ, разрушивъ баррикады, не очистили пути для движенія кавалеріи. Такимъ-образомъ, сраженіе продолжалось то аттакою, то отступленіемъ, въ которомъ обѣ стороны понесли большую потерю, хотя уронъ со стороны Индійцевъ былъ, конечно, въ десятеро значительнѣе, нежели потеря Испанцевъ. Но для Ацтековъ что значило потерять сотою людей? Меньше, чѣмъ потеря одного человѣка для ихъ противниковъ. И въ-самомъ-дѣлѣ, между-тѣмъ, какъ ряды Испанцевъ рѣдѣли, мехиканское войско, подкрѣпляемое безпрестанно свѣжими силами, приходившими изъ сосѣднихъ улицъ, не представляло, несмотря на всѣ потери, никакого уменьшенія. Наконецъ, насытившись пролитіемъ крови и изнуренные усталостію и голодомъ, Испанцы, по приказанію своего начальника, начали отступать.
   На обратномъ пути своемъ къ квартирамъ, Кортесъ у видѣлъ въ сосѣдней улицъ друга своего, секретаря Дуэро, сбитаго съ коня и въ жаркой схваткѣ съ отрядомъ Мехиканцевъ, отъ котораго онъ отчаянно защищался синимъ кинжаломъ. Кортесъ, вспыхнувъ при видѣ этой сцены, гикнулъ, и, устремившись въ средину непріятеля, мгновенно разсѣялъ его; потомъ, выручивъ коня своего друга, помогъ ему сѣсть на него, и оба всадника пустилось въ толпу непріятеля, прорвались чрезъ нее и соединились съ главнымъ корпусомъ своей арміи. Такъ подвиги великодушной храбрости были нерѣдки въ этихъ сшибкахъ, требовавшихъ несравненно болѣе личной отваги, нежели борьба съ врагами, просвѣщенными военною наукою. Рыцарскому поведенію генерала въ полной мѣрѣ подражали сподвижники его". Сандоваль де-Леонъ, Олидъ, Альварадо, Ордасъ и другіе храбрые его товарищи, пріобрѣтшіе, передъ глазами вождя, славу, доставившую имъ тѣ независимыя начальства, которыя въ-послѣдствіи подчинили имъ провинціи и цѣлыя государства.
   Безстрашные Ацтеки гнались за арьергардомъ отступавшаго непріятеля, безпокоя его на каждомъ шагу стрѣлами и камнями; и когда Испанцы вступили опять въ свою крайность, индійское войско расположилось лагеремъ вокругъ нея, обнаруживая ту же смѣлую рѣшимость, какъ и въ предъидущій вечеръ. Вѣрные своему старинному обычаю проводить ночь въ бездѣйствіи, они прерывали, однакожь, по временамъ безмолвіе бранными криками и угрозами, достигавшими до слуха осажденныхь. "Боги, наконецъ, предали васъ въ наши руки" говорили они: "Гуитцилопотчли долго вопіялъ о своихъ жертвахъ. Жертвенные камни готовы; ножи наточены; дикіе звѣри во дворцѣ ревутъ, алкая труповъ вашихъ; и хлѣвы" прибавляли они, насмѣхаясь надъ худощавостью Тласкаланцевь: "ожидаютъ лукавыхъ сыновъ Анагуака, для откормленія ихъ къ празднеству". Эти страшныя угрозы, печально отзывавшіяся въ ушахъ осажденныхъ, слишкомъ-хорошо понимавшихъ ихъ смыслъ, смѣшивались съ грустными жалобами о своемъ царѣ, освобожденія котораго они требовали отъ Испанцевъ.
   Кортесъ сильно страдалъ отъ тяжелой раны въ рукъ, полученной имъ въ послѣднемъ дѣйствія. Но душевныя страданія его были, кажется, еще сильнѣе, когда онъ размышлялъ о мрачной своей будущности. Онъ обманулся въ характерѣ Мехиканцевъ. Ихъ долгое терпѣніе оскорбленій, нанесенныхъ имъ Испанцами, было совершенно противно ихъ природному духу, который, какъ вся ихъ исторія доказываетъ, былъ упрямѣе и жостче, чѣмъ у многихъ другихъ анагуакскихъ племенъ. Устранивъ то принужденіе, которое, ради покорности монарху, болѣе чѣмъ изъ страха, они долго возлагали на своя склонности, -- они дали полную свободу своимъ необузданнымъ страстямъ. Испанцы встрѣтили въ Тласкалѣ открытаго врага, которому не нанесли никакого оскорбленія. Вражда Тласкаланцевъ была слѣдствіемъ какого-то неопредѣленнаго страха, а она сражались для отвращенія отъ своего отечества какого-то неизвѣстнаго бѣдствія. Но Ацтекъ, доселѣ гордый властелинъ земли, былъ раздраженъ обидою и наконецъ достигъ той степени самоотверженія, при которой жизнь ничтожна въ сравненіи съ мщеніемъ. Вооружась такимъ образомъ силою отчаянія, дикарь становится почти равенъ просвѣщенному человѣку; и цѣлая нація, проникнутая общимъ чувствомъ, поглощающимъ всѣ эгоистическія разсужденія о личныхъ выгодахъ и безопасности, -- каковы бы ни были ея средства,-- похожа на землетрясеніе и на ураганъ, ужаснѣйшія изъ всѣхъ силъ природы.
   Разсужденія этого рода, быть-можетъ, представлялись воображенію Кортеса, когда онъ думалъ о собственномъ своемъ безсиліи умѣрять ярость Мехиканцевъ, и рѣшился, не смотря на свое надменное обхождеіне съ Монтезумою, употребить его власть для укрощенія мятежа, власть столь успѣшно Дѣйствовавшую въ пользу Альварадо при началѣ возстанія. Онъ еще болѣе утвердился въ этомъ намѣреніи на слѣдующее утро, когда осаждающіе, удвоивъ свои усилія, получили успѣхъ въ штурмованіи одной части укрѣпленій и открыли себѣ входъ въ ограду. Правда, что при этомъ они было встрѣчены съ такимъ рѣшительнымъ мужествомъ, что ни одинъ изъ входившихъ не оставался въ живыхъ; но за то и стремительность приступа была такова, что въ-теченіи нѣсколькихъ минутъ казалось, что непріятель возьметъ мѣсто штурмомъ.
   Кортесъ послалъ къ ацтекскому царю просить его о посредничествѣ между своими подданными и Испанцами, Но Монтезума не былъ расположенъ за него ходатайствовать. Онъ оставался въ своей квартирѣ съ самаго возвращенія генерала. Выведенныя изъ терпѣнія нанесенными ему обидами, онъ имѣлъ еще другую причину къ неудовольствію, найдя въ числѣ союзниковъ тихъ, которые были отъявленными врагами его націи. Изъ жилища своего, онъ смотрѣлъ на трагическія сцены въ своей столицѣ и видѣлъ другаго, гордаго преемника своего трона, занимавшаго его мѣсто во главѣ своихъ воиновъ и ведущаго войну въ его государствѣ {Это былъ братъ Монтезумы -- Кумтлагуакъ.}. Опечаленный своимъ положеніемъ, въ досадѣ на тѣхъ, которые его до того унизили, онъ холодно отвѣчалъ: "Что мнѣ дѣлать съ малинчиномъ? Я не хочу слышать о немъ. Хочу только умереть. До какого состоянія моя готовность служить ему довела меня!" Упрашиваемый въ послѣдствіи Олидомъ, а потомъ Ольмедою, онъ прибавилъ: "Безполезно! Они не повѣрятъ ни мнѣ, ни лживымъ словамъ ни обѣщаніямъ малинчина. Вы никогда не выйдете изъ этихъ стѣнъ живыми". Увѣренный, однакожь, что Испанцы охотно бы ушли, еслибъ дорога имъ не была преграждена непріятелемъ, онъ -- вѣроятно, болѣе изъ желанія пощадить кровь своихъ подданныхъ, нежели христіанъ -- наконецъ согласился вступить въ переговоры съ своимъ народомъ.
   Чтобъ придать болѣе важности своему появленію, онъ надѣлъ на себя императорскую одежду. Его тильматли, мантія изъ бѣлой и голубой матеріи, развѣвавшаяся на его плечахъ, была застегнута драгоцѣнною пряжкою изъ зеленаго чальчивитля. Такой же драгоцѣнный камень, и изумруды необычайной величины, вставленные въ золотую оправу, роскошно украшали другія части его одежды. На ногахъ у него были золотыя сандаліи, а на головѣ копилли, или мехиканская діадема, походившая на папскую тіару. Облачившись такимъ образомъ, и окруженный испанскою гвардіею и многими благородными Ацтеками, несшими золотой жезлъ -- символъ царской власти, монархъ Индійцевъ спустился изъ центральной башни дворца. Присутствіе его тотчасъ сдѣлалось извѣстнымъ но всему стану, и когда царская свита проходила вдоль зубчатыхъ стѣнъ, сцена, какъ-будто магическимъ дѣйствіемъ, мгновенно измѣнилась. Звукъ инструментовъ, неистовые крики осаждавшихъ замолкли, и мертвая тишина водворилась во всемъ станѣ, за нѣсколько минутъ волнуемомъ дикимъ военнымъ шумомъ! Одни пали ницъ, другіе преклонили колѣни, и всѣ вообще обратились съ жаднымъ вниманіемъ къ монарху, которому они обыкли поклоняться, и на лицо котораго не смѣли взирать, какъ на невыносимое величіе божества. Монтезума видѣлъ свое торжество; и пока онъ стоялъ вредъ благоговѣвшимъ народомъ, ему казалось, что онъ возвратилъ всю прежнюю свою власть и довѣренность, и чувствовалъ, что онъ еще царь. Тихимъ голосомъ, удобно слышимымъ въ безмолвствовавшемъ станѣ, онъ произнесъ, какъ увѣряютъ кастильскіе писатели, слѣдующее:
   "Зачѣмъ вижу я здѣсь народъ мой съ оружіемъ въ рукахъ противъ дворца отцовъ моихъ? Вы думаете, можетъ-быть, что царь вашъ въ плѣну и хотите освободить его? Если бы оно было такъ, то вы дѣйствовали бы справедливо. Но вы обманываетесь. Я не плѣнникъ. Иностранцы мои гости. Я остаюсь съ ними по желанію и могу оставить изъ когда захочу. Не для того ли вы пришли сюда, чтобъ прогнать ихъ изъ города? Это не нужно. Они отправятся по своей собственной волѣ, если вы очистите имъ дорогу. Итакъ, возвратитесь въ свои домы. Положите оружіе. Окажите мнѣ ваше повиновеніе, на которое я имѣю право. Бѣлые люди возвратятся въ свою землю и тогда снова все будетъ спокойно въ стѣнахъ Тенохтитлана".
   Когда Монтезума объявилъ себя другомъ ненавистныхъ иностранцевъ, въ толпѣ послышался ропотъ, -- ропотъ презрѣнія къ малодушному, до такой степени нечувствительному къ обидамъ и оскорбленіямъ, за которыя народъ поднялъ оружіе! Гнѣвъ ихъ обнаружился въ высшей степени, разрушилъ всѣ узы почтительности, и, принявъ другое, новое направленіе, обрушился надъ главою несчастнаго Монтезумы, такъ далеко неподобнаго споимъ воинственнымъ предкамъ. "Недостойный Ацтекъ!" говорили они: "женщина! трусъ! Бѣлые люди сдѣлали изъ тебя женщину, способную только прясть да ткать!" За этими язвительными колкостями вскорѣ послѣдовали еще болѣе враждебныя изъявленія. Говорятъ, будто-бы одинъ изъ военачальниковъ высокаго званія, натянулъ лукъ или замахнулся дротикомъ съ угрожающимъ видомъ на Монтезуму -- и вдругъ туча камней и стрѣлъ разсыпалась на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ стояла царская свита. Испанцы, назначенные для защиты Монтезумы, видя почтительное поведеніе народа во время его рѣчи, не ожидали такого нападенія. Теперь они поспѣшно подставили щиты свои, но было поздно: Монтезума былъ раненъ тремя метательными снарядами, изъ которыхъ одинъ былъ камень, упавшій съ такою силою ему на голову близь виска, чти повергъ его безъ чувствъ на землю. Мехиканцы, испугавшись своего святотатственнаго поступка, почувствовали внезапное раскаяніе, и испустивъ ужасный крикъ, разсѣялись въ паническомъ страхѣ по всѣмъ направленіямъ. Послѣ этого ни одинъ изъ многочисленнаго полчища не остался на большой площади передъ дворцомъ!
   Между-тѣмъ, несчастный Монтезума былъ перенесенъ спутниками въ свои покои. Опамятовавшись отъ безчувствія, причиненнаго ему ударомъ, онъ постигъ всю бѣдственность своего положенія. Онъ испыталъ всю горечь уничиженія. Ему не для чего было болѣе жить. Напрасно Кортесъ и офицеры старалась облегчить его душевныя страданія и внушить ему лучшія мысли. Онъ ни на что не отвѣчалъ ни слова. Рана его, хотя опасная, могла, еще, при искусномъ леченіи, не быть смертельною. Но Монтезума отказывался отъ всѣхъ лекарствъ, прописываемыхъ ему. Онъ срывалъ перевязку, какъ-скоро ему ее прикладывали, сохраняя притомъ совершенное молчаніе. Онъ сидѣлъ съ потупленными очами, размышляя о своемъ утраченномъ счастіи, о прежнемъ величіи и настоящемъ униженіи. Онъ пережилъ свою славу. Но искра прежняго духа, казалось, разгоралась въ душѣ его, и стало явно, что онъ не намѣренъ уже переживать своего безчестія. Отъ этого печальнаго зрѣлища испанскій генералъ и его свита скоро были отозваны новыми опасностями, угрожавшими гарнизону.
   

II.

Штурмъ большаго храма.-- Мужество Ацтековъ.-- Бѣдствія гарнизона.-- Упорныя битвы въ городъ.-- Смерть Монтезумы.
1520.

   Насупротивъ испанскихъ квартиръ, въ разстояніи нѣсколькихъ саженей, стоялъ большой теокалли Гуицилопотчли. Этотъ пирамидальный холмъ, увѣнчанный на верху жертвенниками и возвышавшійся около ста-пятидесяти футъ, представлялъ такую позицію, которая вполнѣ повелѣвала дворцомъ ахаякатлемъ, занимаемымъ христіанами. Отрядъ Мехиканцевъ, состоявшій изъ пяти или шести сотъ человѣкъ, въ числѣ которыхъ много было дворянъ и воиновъ изъ знатныхъ фамилій, овладѣвъ теокалли, производилъ такую сильную стрѣльбу изъ луковъ въ гарнизонъ, что ни одинъ воинъ изъ этого гарнизона не смѣлъ ни на минуту оставить свой щитъ, не подвергаясь явной опасности; между-тѣмъ, какъ Мехиканцы подъ прикрытіемъ храма были въ совершенной безопасности отъ огня осажденныхъ. Необходимо было вытѣспить непріятеля изъ теокалли, если Испанцы хотѣли еще оставаться въ своихъ квартирахъ.
   Кортесъ поручилъ это дѣло своему каммергеру Эскобару, назначивъ подъ команду его сто человѣкъ, съ приказаніемъ взять приступомъ теокалли и занять святилище. Эскобаръ трижды былъ отражаемъ и, послѣ отчаянныхъ усилій, долженъ былъ возвратиться съ значительною потерею, не исполнивъ своего порученія.
   Кортесъ, видѣвшій необходимость овладѣть мѣстностію, рѣшился самъ вести на приступъ своихъ воиновъ. Онъ страдалъ тогда отъ раны въ лѣвой рукѣ, которою въ это время не могъ дѣйствовать; но онъ привязалъ, однакожь, къ ней свой щитъ, и выступалъ впереди трехъсотъ лучшихъ всадниковъ и нѣсколькихъ тысячь вспомогательнаго войска.
   На дворѣ храма онъ нашелъ многочисленный отрядъ Индійцевъ, приготовившійся защищать входъ. Онъ быстро аттаковалъ ихъ, по плоскіе гладкіе камни мостовой были такъ скользки, что лошади по могли устоятъ и многія падали. Поспѣшно сойдя съ копей, Испанцы отправили ихъ къ своимъ квартирамъ, и возобновивъ приступъ, безъ большаго труда разсѣяли индійскихъ воиновъ и очистили себѣ про ходъ къ теокалли. Зданіе это, какъ читатель можетъ себѣ припомнить, -- обширная пирамида, около трехъсотъ футовъ въ основаніи. Всходъ на нее по каменной лѣстницѣ, находящейся на внѣшней сторонѣ, у одного изъ угловъ зданія, велъ на платформу или террасу, которая проходила вокругъ зданія, до другой подобной лѣстницы, прямо соотвѣтствующей первой, и которая, подобно ей, вела также къ новой платформъ. Такъ-какъ тамъ было пять отдѣленій теокалли, то необходимо было проидти вокругъ всего ихъ протяженія четыре раза, или около мили, чтобъ достигнуть вершины, которая представляла открытую площадь, съ двумя жертвенниками, посвященныыи ацтекскомъ божествамъ.
   Кортесъ, очистивъ путь для приступа, избѣжалъ на нижнюю лѣстницу, сопровождаемый Альварадо, Сандовалемъ, Ордасомъ и другими храбрыми рыцарями изъ его небольшой дружины, оставивъ нѣсколько пищальниковъ и сильный корпусъ союзныхъ Индійцевъ, для удержанія непріятеля при подошвѣ пирамиды. На первой платформъ, также на многихъ верхнихъ галереяхъ и вершинъ разставлены были ацтекскіе воины для защищенія прохода. Они бросали ни изъ множество стрѣлъ и копій, вмѣстѣ съ тяжелыми камнями, бревнами и горящими головнями, которые, катясь вдоль лѣстницы, опрокидывали всходящихъ Испанцевъ, и производили опустошеніе въ ихъ рядахъ. Болѣе счастливые, укрывшіеся или перескочившіе чрезъ эти баррикады, достигли первой террасы, гдѣ, бросившись на непріятеля, они принудили его, послѣ кратковременнаго сопротивленія, отступить. Осаждающіе, подкрѣплепные снизу огнемъ мушкетеровъ, тѣснили непріятеля, который доведенъ былъ наконецъ до того въ своей открытой позиціи, что радъ былъ укрыться на широкой вершинъ теокалли.
   Кортесъ и его товарищи сошлись съ арьергардомъ непріятельскимъ, и обѣ стороны вступили въ отчаянный бой на воздушномъ полѣ сраженія. въ виду всего города и войскъ, стоявшихъ на дворъ, которыя, какъ-бы по общему согласію, прекратила на время битву и въ безмолвномъ ожиданіи смотрѣли, чѣмъ кончится дѣло на верху. Площадь на вершинъ теокалли, хотя была нѣсколько меньше основанія, но представляла достаточное поле сраженія для помѣщенія тысячи человѣкъ. Она была вымощена широкими плоскими камнями. На поверхности ея находился только огромный жертвенный камень и два каменныхъ храма, высотою въ 40 футовъ, на другомъ концѣ площади. Одинъ изъ этихъ храмовъ былъ посвященъ кресту. Другой былъ занятъ еще мехиканскимъ богомъ войны. Христіане и Ацтеки сражались каждый за свою религію подъ тѣнью соотвѣтствующихъ имъ храмовъ; между-тѣмъ, индійскіе жрецы, бѣгая то въ ту, то въ другую сторону, съ растрепанными волосами, казалось, крутилось въ воздухъ, подобно демонамъ, радующимся кровопролитію!
   Объ стороны дрались съ отчаяннымъ ожесточеніемъ, не имѣя никакой другой надежды въ виду, кромѣ побѣды. Пощады не просили и не давали, а бѣжать было невозможно. Края площадки не были обведены ни перилами, ни стѣною, и потому каждый неосторожный шагъ могъ быть пагубенъ; часто сражавшіеся, борясь съ предсмертными муками, скатывались съ этой площади въ пропасть. Говорятъ, что самъ Кортесъ едва не подвергся этой участи. Дна воина сальныхъ, мускулистыхъ, схватились-было за него и быстро потащили къ краю пирамиды. Догадавшись о ихъ намѣреніи, Кортесъ рвался изо всѣхъ силъ, и прежде, чѣмъ они могли исполнить свое дѣло, онъ у спѣлъ вырваться изъ ихъ рукъ, и схвативъ одного изъ враговъ, сбросилъ его съ пирамиды собственною рукою! Событіе само-по-себѣ не невѣроятное, ибо Кортесъ былъ необыкновенно проворенъ и силенъ; объ этомъ было говорено, но не въ современныхъ исторіяхъ.
   Сраженіе продолжалось съ одинаковою жестокостію три часа. Число непріятелей было вдвое больше числа христіанъ, и казалось, что сраженіе будетъ выиграно числомъ и матеріальною силою, а не превосходствомъ искусства. Но вышло противное. Непроницаемые панцыри Испанцевъ, ихъ мечи необыкновенной крѣпости, и искусство владѣть ими, давали имъ выгоды, далеко превосходившія неравенство физической силы и числа. Употреблено было все, къ чему мужество и отчаяніе можетъ сдѣлать способнымъ человѣка, но сопротивленіе становилось слабѣе-и-слабъе. Одинъ послѣ другаго всѣ пали за мѣстѣ сраженія, и только два или три жреца остались въ живыхъ и съ торжествомъ были взяты въ плѣнъ побѣдителями. Всѣ другіе остались на покрытой кровью площадкѣ или были сброшены внизъ. Здѣсь потеря Испанцевъ была немаловажна и простиралась до сорока-пяти человѣкъ; почти всѣ оставшіеся въ живыхъ были болѣе или менѣе ранены въ отчаянной битвъ.
   Побѣдоносные воины бросились потомъ къ свитилищамъ. Нижній этажъ былъ у лихъ каменный, а два верхніе деревянные. Проникнувъ во внутренность, они, къ неудовольствію своему, не нашли тамъ ни образа Богоматери, ни креста. Но въ другомъ зданіи, они еще видѣли отвратительную фигуру Гуитцилопочтли, кадильницу съ теплыми еще сердцами и стѣны, дымящіяся кровью,-- Вѣроятно, ихъ одноземцевъ! Съ криками торжества христіане вытащили грубое чудовище изъ его ниши, и бросила его, въ присутствіи ужасомъ пораженныхъ Ацтековъ, внизъ по лѣстницѣ теокалли. Ненавистное зданіе предали огню. Пламя быстро достигло до легкихъ башень, распространяя зловѣщій свѣтъ на городъ, озеро и долину -- до отдаленнѣйшей хижины въ горахъ. Это былъ погребальный костеръ язычества, предвозвѣстившій паденіе кровавой религіи, которая такъ долго, подобно мрачному облаку, тяготѣла надъ прекрасными землями Анагуака!
   Исполнивъ это доброе дѣло, Испанцы спустились по витому спуску теокалли, свободными и веселыми шагами, какъ-бы увѣренные, что благословеніе неба покоилось на ихъ оружіи. Они прошли мимо мрачныхъ рядовъ индійскихъ воиновъ на дворъ, слишкомъ устрашенныхъ ужаснымъ зрѣлищемъ, котораго они были свидѣтелями, и безопасно достигли своихъ квартиръ. Въ эту самую ночь, они сдѣлали вылазку на объятый сномъ городъ а выжгли тамъ до трехъ сотъ домовъ. Ужасъ пожаровъ произвелъ тѣмъ большее смятеніе, что это случилось въ то самое время, когда Ацтеки, въ-слѣдствіе принятой ими системы войны, наименѣе была къ ней готовы.
   Въ той надеждъ, что духъ туземцевъ будетъ нѣсколько смущенъ послѣ бывшаго пораженія, Кортесъ рѣшился, по обычной своей политикѣ, теперь же предложить имъ мирныя условія. Для этого онъ пригласилъ непріятеля для переговора, и когда главные начальника, въ сопровожденіи своихъ подчиненныхъ, собрались на большой площади, то Кортесъ, взойдя на башню, занимаемую прежде Монтезумою, подалъ знакъ, что хочетъ говорить. Марина заняла по обыкновенію мѣсто подлѣ него, какъ переводчица. Толпа съ безмолвнымъ любопытствомъ устремила взоры свои на индійскую дѣвушку, которой вліяніе на Испанцевъ было хорошо имъ извѣстно, и которой связь съ генераломъ, въ особенности, подала поводъ Ацтекамъ назвать его мехиканскимъ именемъ ея, Maлинче (Malinche). Кортесъ, говоря тихимъ, музыкальнымъ голосомъ своей подруги, сказалъ своимъ слушателямъ, что они должны отнынѣ быть убѣждены въ безполезности сопротивленія Испанцамъ, ибо они видѣли, что боги ихъ попраны въ прахъ, алтари разрушены, домы сожжены и воины падаютъ повсемѣстно. "Все это" продолжалъ онъ: "навлекли вы на себя сами вашею непокорностію. Но ради любви къ вамъ вашего государя, съ которымъ вы такъ недостойно поступили, я охотно готовъ остановить кару мою, если положите оружіе и снова возвратитесь къ покорности. Если же", прибавилъ онъ: "вы не хотите этого, то я превращу городъ вашъ въ кучу развалинъ, и ни одной души не оставлю въ живыхъ, чтобъ оплакать его участь!"
   Но испанскій полководецъ еще не понялъ характера Ацтековъ, если думалъ устрашить ихъ угрозами. Ихъ, спокойныхъ по наружности, и не легко раздражаемыхъ, было трудно укротить, если они были доведены до ожесточенія; такъ въ настоящее время они были раздражены до крайности и никакія убѣжденія не въ-состояніи были бы укротить ихъ гнѣва. Быть-можетъ, впрочемъ, Кортесъ не такъ много ошибался въ характерѣ пароля. Онъ чувствовала., можетъ-быть, что повелительный тонъ былъ единственное средство, которое могло быть дѣйствительнымъ въ настоящемъ случаѣ, и что тономъ болѣе кроткимъ и ласковымъ онъ навѣрное не достигъ бы своей цѣли.
   Правда, отвѣчали Ацтеки, что онъ разрушилъ ихъ храмы, низвергнулъ ихъ боговъ и погубила, много соотечественниковъ. Многіе еще, безъ сомнѣнія, падутъ подъ страшными мечами его воиновъ. Но они будутъ довольны, если на каждую тысячу Мехкканцевъ, пролившихъ кровь свою, еще удастся имъ погубить хоть одного бѣлаго! "Взгляните", продолжали они: "на наши террасы и улицы! онѣ всѣ наполнены воинами такъ далеко, какъ только зрѣніе позволяетъ видѣть. Число нашихъ воиновъ едва уменьшилось отъ нашихъ потерь; напротивъ, васъ убываетъ съ каждымъ часомъ. Вы погибнете отъ голода и болѣзни. Запасы и вода у васъ истощены, и вы скоро попадете въ наши руки. Мосты сломаны и вамъ уйдти невозможно! Тогда слишкомъ-мало будетъ васъ на утоленіе жажды мщенія нашихъ боговъ!" Кончивъ, они пустили черезъ стѣну кучу стрѣлъ, принудившихъ Испанцевъ сойдти внизъ и укрыться въ своихъ укрѣпленіяхъ.
   Свирѣпый и непримиримый духъ Ацтековъ наводилъ страхъ на осажденныхъ. Все, что они сдѣлали и перенесли, ихъ битвы днемъ, бдѣніе ночью, опасности, которыя одолѣли, и даже побѣды, ими одержанныя, не принесли никакой пользы. Слишкомъ очевидно было, что прошла та пора, когда они могли еще воспользоваться древними суевѣріями туземцевъ, которые теперь, подобно дикому звѣрю, разорвавъ свои оковы, казалось, гордились и радовались въ полномъ сознаніи своей силы. Объявленіе о разрушеніи мостовъ, какъ погребальный звонъ колокола, поразило слухъ христіанъ. Все ими слышанное была совершенная правда, и они смотрѣли другъ на друга со страхомъ и трепетомъ.
   Произошло между ними то самое, что случается иногда съ мореходцами, терпящими кораблекрушеніе. Повиновеніе нарушилось при страшномъ чувствѣ опасности. Духъ мятежа обнаружился, особенно между недавно набранными войсками изъ арміи Нарваэса. Они пришли не изъ честолюбія въ эту страну, по привлеченные только необыкновенными слухами о ея богатствѣ, и твердо надѣялись возвратиться, чрезъ нѣсколько мѣсяцевъ, съ карманами, полными золотомъ ацтекскаго монарха. Но какъ обманулись она въ своихъ ожиданіяхъ! Съ перваго часа прибытія своего, они испытывали только безпокойства и несчастія, лишенія всякаго рода, безпримѣрныя страданія, и они видѣли въ грядущемъ участь свою гораздо ужаснѣйшею. Горько сожалѣли они о томъ часѣ, когда покинули освѣщенныя солнцемъ поля Кубы и отправились въ эти страны, и изъ глубины души проклинали себя за то, что послушалось призваніи Веласкеса, и еще болѣе за то, что вступили подъ знамена Кортеса!
   Теперь они требовали съ шумною наглостію, чтобъ ихъ немедленно вывели изъ города, отказываясь служить болѣе для защиты такого мѣста, гдѣ они были заперты подобно овцамъ, ожидающимъ только, когда ихъ потащутъ на убой. Но при всемъ этомъ они встрѣтили молчаливый упрекъ въ болѣе порядочномъ и строгомъ поведеніи ветерановъ Кортеса. Эти послѣдніе раздѣляли съ своимъ генераломъ дни счастія, и не хотѣли оставить его въ дни бѣдствія. Въ-самомъ-дѣлѣ, ясно видно было, что одна возможность къ спасенію, въ настоя темъ случаѣ, оставалась въ повиновеніи" единодушно, и что эта возможность много уменьшится при другомъ какомъ-либо предводительствѣ.
   Окруженный непріятелемъ извнѣ и борясь съ внутреннимъ, еще опаснѣйшимъ врагомъ, предводитель этотъ остался вѣренъ самому себѣ. Обстоятельства столь страшныя, которыя поработили бы обыкновенную душу, только возбуждали его къ рѣшительному дѣйствію. Онъ соединялъ въ себѣ (что бываетъ весьма-рѣдко) необыкновенное хладнокровіе и постоянство въ достиженіи предположенной цѣли съ характеромъ предпріимчивымъ, который, по справедливости, можно назвать романтическимъ. Присутствіе духа не оставило его и въ настоящемъ случаѣ. Онъ спокойно смотрѣлъ на свое положеніе, я взвѣшивалъ трудности, его окружавшія, прежде, чѣмъ рѣшался на что-либо. Независимо отъ опасности отступленія въ виду бдительнаго и озлобленнаго непріятеля, ему предстояло огорченіе сдать городъ, которымъ онъ такъ долго управлялъ самовластно; оста нить сокровища, собранныя имъ и его товарищами, и отказаться отъ самыхъ средствъ, которыми онъ надѣялся пріобрѣсти милость своего государя и заслужить прощеніе за всѣ его своевольные поступки. Все это, какъ ему было извѣстно, зависѣло отъ успѣха. Бѣжать значило лишиться плодовъ завоеванія. Какой былъ бы это конецъ предпріятію, такъ счастливо начатому! Какой уронъ для всѣхъ его блестящихъ надеждъ! Какое торжество доставило бы это его недоброжелателямъ! Губернаторъ Кубы вполнѣ, чувствовалъ бы себя отомщеннымъ!
   Но если такія уничижительныя мысли терзали его душу, то оставаться на мѣстѣ, при его бѣдственномъ положенія, казалось еще хуже. Войско ежедневно уменьшалось въ силѣ и числѣ, запасы истощились до того, что небольшая порція хлѣба, при чрезвычайномъ утомленіи, составляла все ихъ дневное продовольствіе; бреши въ ихъ слабыхъ укрѣпленіяхъ становились съ каждымъ днемъ шире и порохъ, наконецъ, почти весь истощился. Очевидно, что невозможно было долго удерживаться на мѣстѣ и только люди съ желѣзными силами души о тѣла, каковы были Испанцы, могли выдерживать такъ долго борьбу съ непріятелемъ. Главное затрудненіе состояло въ избраніи времени и порядка, удобнѣйшихъ для выхода изъ города. Лучшій путь, казалось, былъ тлаконайскій. Хотя плотина была самая опасная часть дороги, но она простиралась только на двѣ мили въ длину и но пей скорѣе, чѣмъ но другимъ путямъ, могли бѣгущіе выбраться на материкъ. Передъ самымъ отправленіемъ, однакожь, Кортесъ рѣшился сдѣлать вылазку въ предполагаемомъ направленіи, въ намѣреніи осмотрѣть мѣстность, и бъ то же самое время, дѣйствуя наступательно, отвлечь вниманіе непріятеля отъ настоящей его цѣли.
   За нѣсколько дней предъ тѣмъ, работники Кортеса занимались устройствомъ военной машины его собственнаго изобрѣтенія. Она названа была манта, и основывалась на началахъ боеваго щита (mantelet), употреблявшагося въ среднихъ вѣкахъ. Но манта была гораздо сложнѣе, и состояла изъ башни, сдѣланной изъ легкихъ брусьевъ, съ двумя отдѣленіями внутри, расположенными одно надъ другимъ. Тамъ помѣщались мушкетеры, стрѣлявшіе сквозь боковыя отверстіи. Главная цѣль этого изобрѣтенія состояла въ предохраненіи людей отъ разныхъ метательныхъ снарядовъ, пускаемыхъ съ террасъ. Устроены были три такія машины, двигавшіяся на колесахъ, посредствомъ крѣпкихъ веревокъ, за которыя союзные Тласкаланцы влекли ихъ по улицамъ.
   Мехиканцы съ удивленіемъ смотрѣли на эти военныя орудія, и когда движущіяся крѣпости приближались, извергая дымъ и пламя изъ своей внутренности, -- непріятель, будучи не въ состояніи нанести вредъ скрывавшемуся въ нихъ врагу, въ страхѣ отступалъ назадъ. По приближенія манты къ стѣнамъ домовъ. Испанцамъ было удобно стрѣлять въ находившихся на азотеяхъ Индійцевъ, причинявшихъ имъ столько безпокойства, и когда не прекращались непріязненныя дѣйствія, то накидывали съ вершины манты на крыши домовъ лѣстницы или легкіе мостки, по которымъ Испанцы всходили на террасы и вступали съ противниками въ рукопашный бой. Къ высокимъ зданіямъ они, однакожь, во могли приближаться, ибо Индійцы бросали съ нихъ такіе тяжелые камни и бревна, что они проламывали настилку, покрывавшую машины, или, ударяя въ бока ихъ, потрясали слабое зданіе ихъ до основанія, и грозили всѣмъ, тамъ находившимся, гибелью. Правда, успѣхъ этихъ машинъ дѣлался даже сомнителенъ, когда встрѣтившійся на пути каналъ полагалъ конецъ ихъ дальнѣйшему движенію.
   Испанцы убѣдились, наконецъ, въ томъ, въ чемъ ихъ увѣрялъ непріятель. Мостъ, построенный чрезъ каналъ, былъ дѣйствительно уничтоженъ, и хотя вообще каналы, пересѣкавшіе городъ, была не широки и не глубоки, однакожь уничтоженіе мостовъ не только остановило движеніе машинъ, по привело въ недоумѣніе и самую кавалерію. Рѣшившись оставить манты, Кортесъ приказалъ заваливать каналъ камнями, бревнами и другимъ хламомъ отъ разоренныхъ зданій, и сдѣлать новый проходъ для армія. Пока эта работа продолжалась, ацтекскіе пращники или камнеметатели и стрѣлка изъ луковъ вели страшную перестрѣлку, съ другой стороны канала, на христіанъ, беззащитныхъ по самому роду икъ занятій. Когда работа была кончена и открыта безопасная переправа, испанскіе всадники быстро поскакали на непріятеля, который, не будучи въ-состояніи отразить натискъ броненосной колонны, поспѣшно отступилъ къ другому каналу, представлявшему на время вѣрную защиту.
   Подобныхъ каналовъ, пересѣкавшихъ главную тлакопанскую улицу, было не менѣе семи, и при каждомъ изъ нихъ то же самое повторялось: Мехиканцы представляли то же мужественное сопротивленіе и причинили потерю своимъ упорнымъ противникамъ. Эти операціи заняли два дня, и наконецъ, послѣ неимовѣрныхъ трудовъ, испанскій генералъ нашелъ весь путь совершенно возстановленнымъ и поставилъ при главныхъ мостахъ сильные отряды пѣхоты. Загнавъ такимъ-образомъ непріятеля до самаго конца улицы, гдѣ она соединялась съ плотиною, Кортесъ былъ извѣщенъ, что Мехиканцы, упавшіе духомъ отъ своихъ неудачъ, желаютъ вступить въ переговоры касательно мирныхъ условій, и что ихъ начальники ожидаютъ его съ этою цѣлію въ крѣпости. Обрадованный этимъ извѣстіемъ, онъ тотчасъ поскакалъ назадъ къ своимъ квартирамъ, сопровождаемый Альварадою, Сандовалемъ и шестидесятые всадниками.
   Мехиканцы требовали отъ него освобожденія двухъ жрецовъ, плѣненныхъ имъ въ храмъ, которые и могутъ передать имъ его собственныя условія и служить повѣренными въ переговорахъ. Они дѣйствительно были посланы съ необходимыми наставленіями къ ихъ соотечественникамъ. Но назадъ уже не возвращались. Все это была одна продѣлка непріятеля, заботившагося единственно о доставленіи свободы своимъ религіознымъ вождямъ; одинъ изъ нихъ былъ ихъ теотейктли, или верховный жрецъ, котораго присутствіе считалось необходимымъ для предполагаемаго новаго коронованія.
   Кортесъ, между-тѣмъ, полагаясь на скорое заключеніе мира, закусывать съ своими офицерами, послѣ дневныхъ тревогъ, какъ вдругъ получилъ извѣстіе, что непріятель снова взялся за оружіе, и съ Сбившимъ ожесточеніемъ, чѣмъ когда-либо; что онъ опрокинулъ отряды, состоявшіе въ вѣдѣніи Альварадо, у трехъ мостовъ, и дѣятельно занимался разрушеніемъ этихъ мостовъ. Пораженный стыдомъ, что съ такою легкостію вдался въ обманъ вѣроломному непріятелю, а можетъ-быть и своимъ собственнымъ надеждамъ, Кортесъ быстро бросался на сѣдло и, въ сопровожденія своихъ храбрыхъ товарищей, пустился но весь опоръ на мѣсто дѣйствія. Мехиканцы отступи ли предъ стремительнымъ нападеніемъ Испанцевъ, овладѣвшихъ снопа мостами, и Кортесъ съ своею кавалеріею проѣхалъ вдоль всего протяженія главной улицы, гоня передъ собою непріятеля, какъ робкое стадо оленей. Но прежде, чѣмъ успѣлъ онъ достигнуть прежняго мѣста, онъ нашелъ, что неутомимый непріятель, собравшись изъ сосѣднихъ переулковъ и улицъ, снова напалъ на его пѣхоту, изнемогшую отъ усталости и бывшую не въ состояній удержать своей Позиціи при одномъ изъ главныхъ мостовъ. Новые рои воиновъ устремлялись туда со всѣхъ сторонъ, поражая небольшой отрядъ христіанъ множествомъ камней, копій и стрѣлъ, шумѣвшихъ подобно граду на ихъ панцыряхъ и на панцыряхъ ихъ лошадей Многія изъ метательныхъ орудій отпрядывали безвредно отъ отличнаго стальнаго вооруженія, или отъ толсто-подстеганой ваты, но иногда удачно проникали въ щели панцыря и повергали всадника на землю.
   Свалка становилась около моста значительнѣе. Нѣкоторые изъ конныхъ были столкнуты въ каналій о кони ихъ дико бросались изъ стороны въ сторону. Самъ Кортесъ, при этомъ случаѣ, сдѣлалъ болѣе, чѣмъ кто-либо, для прикрытія отступленія своихъ товарищей. Пока мостъ еще починивался, Кортесъ смѣло ворвался въ средину варваровъ, побивая ихъ при каждомъ поворотѣ своего коня, воодушевляя своихъ воиновъ и распространяя ужасъ въ рядахъ своихъ противниковъ, извѣстнымъ для нихъ своимъ военнымъ крикомъ. Никогда не выказывалъ онъ такой смѣлости и никогда такъ свободно не подвергалъ себя опасности, соревнуя, какъ говоритъ одинъ старый писатель, геройскимъ подвигамъ римскаго Коклеса. Такимъ-образомъ, онъ удержалъ натискъ осаждавшихъ и самъ послѣдній перешелъ мостъ, при чемъ одно изъ бревенъ провалилось и онъ принужденъ былъ перескочить черезъ проломъ, шириною въ шесть футъ, осыпаемый тучею метательныхъ снарядовъ, пока не достигъ безопаснаго маета. Между -- тѣмъ, пронесся слухъ въ войскѣ, будто генералъ убитъ. Вскорѣ молва эта разнеслась и въ городѣ, къ великой радости Мехиканцевъ, и достигла крѣпости, гдѣ осажденные впали въ глубочайшее уныніе. Къ-счастію, это была ложь. Кортесъ дѣйствительно получилъ двѣ тяжелыя контузіи въ колѣно, но остался живъ. Никогда, однакожь, не бывалъ онъ въ такой крайней опасности. Избавленіе его и всѣхъ его сподвижниковъ считались чудомъ; не одинъ замѣчательный историкъ приписываетъ сохраненіе Испанцевъ бдительной заботливости ихъ хранителя, апостола Іакова, котораго въ этомъ отчаянномъ сраженіи видѣли на бѣломъ конѣ впереди христіанскаго воинства, съ пламеннымъ мечомъ; между "тѣмъ, видѣли и дѣву въ бѣломъ одѣяніи, которую приняли за Богоматерь. Она была также ясно видна возлѣ него, и бросала прахъ въ глаза невѣрныхъ! фактъ этотъ подтвержденъ Испанцами и Мехиканцами: послѣдними -- по обращеніи ихъ въ христіанство. Конечно, ни въ одномъ случаѣ Испанцы не имѣли такой нужды въ защитѣ своего святаго хранителя!
   Наступленіе ночи разсѣяло толпы Индійцевъ, которые скрылись съ поля ботвы подобно птицамъ, предчувствующимъ непогоду, оставивъ проходъ, такъ жестоко оспариваемый, во власти Испанцевъ. Не съ радостнымъ чувствомъ завоевателей возвращались послѣдніе въ свою цитадель, а медленными шагами и съ печальнымъ видомъ, съ притупленнымъ оружіемъ, избитыми щитами, ослабѣвшіе отъ потери криви, отъ голода и утомленія. Въ это время они получили извѣстіе о новомъ несчастій -- о смерти Монтезумы.
   Индійскій монархъ быстро приближался къ своему концу съ-тѣхъ-поръ, какъ былъ раненъ на башнѣ, изнемогая, однакожь, столько же отъ душевныхъ, сколько и отъ тѣлесныхъ страданій. Онъ оставался въ томъ же состояніи нечувствительности ко всему, о которомъ я упомянулъ и прежде; едва разговаривая съ своими приближенными, онъ былъ глухъ для утѣшеній, отвергалъ всѣ медицинскія пособія и даже самую и ищу. Видя приближающійся конецъ, Нѣкоторые изъ офицеровъ, находившихся въ крѣпости, лично привязанные къ нему за его добродушное обхожденіе, старались спасти душу умирающаго государя отъ плачевной участи тѣхъ, которые погибаютъ во мракѣ невѣрія. Въслѣдствіе этого, они явилось къ нему съ отцомъ Ольмедо и въ самыхъ убѣдительныхъ словахъ упрашивали открыть глаза на заблужденія своей вѣры и согласиться на крещеніе. Но Монтезума, не смотря на все, что было говорено нѣкоторыми писателями -- никогда не усумнялся въ своей наслѣдственной вѣрѣ и не думалъ сдѣлаться отступникомъ; ибо тотъ вполнѣ заслуживаетъ это имя, кто отрекается отъ своей религіи безъ убѣжденія въ ея ложности. Въ-самомъ-дѣлѣ, слѣпому вѣрованію Монтезумы въ свои оракулы Испанцы были обязаны за его чрезмѣрную преданность къ нимъ. Что жь касается до бѣдствій его государства, то онъ, можетъ-быть, считалъ ихъ ниспосланными богами въ наказаніе за гостепріимство, оказанное тѣмъ, которые осквернили и разрушили храмы ихъ.
   Когда отецъ Ольмедо, преклонивъ колѣни у его ложа, съ поднятымъ крестомъ, убѣдительно просилъ его облобызать знаменіе человѣческаго искупленія, онъ хладнокровно сказалъ пастору: "Мнѣ только нѣсколько минутъ остается жить; и въ эти минуты я не хочу оставить вѣры моихъ праотцевъ". Одно, кажется, сильно тяготило душу Монтезумы: это судьба дѣтей его, особенно трехъ дочерей, прижитыхъ имъ отъ двухъ женъ своихъ; потому-что тамъ существовалъ извѣстный обычаи супружества, различавшій законную жену отъ наложницы. Пригласивъ къ постелѣ своей Кортеса, онъ убѣдительно просилъ его принять подъ свое покровительство этихъ дѣтей, какъ "драгоцѣннѣйшія сокровища, какія только онъ могъ оставить ему". Онъ просилъ его также объ исходатайствованіи у испанскаго императора вниманія къ оставленнымъ сиротамъ, чтобъ онѣ не были покинуты, и чтобъ имъ оставлена была часть ихъ законнаго наслѣдства. "Я увѣренъ, что твой государь это сдѣлаетъ", прибавилъ онъ наконецъ, "по-крайней-мѣрѣ хоть за дружескія услуги, оказанныя мною Испанцамъ, и за любовь мою къ нимъ, -- доведшую меня до настоящаго положенія! Но я имъ прощаю все". Таковы были слова, сказанныя самому Кортесу умирающимъ монархомъ. Спустя немного послѣ этого, 30 іюня 1520 года, онъ скончался въ объятіяхъ нѣсколькихъ дворянъ своихъ, оставшихся ему вѣрными и преданными. "Такъ", восклицаетъ одинъ туземный историкъ, Тласкаданецъ и его непріятель, "такъ умеръ несчастный Монтезума, управлявшій своимъ государствомъ съ такою мудростію и славою и пользовавшійся нѣкогда такою степенью уваженія, какою некогда не пользовался ни одинъ, не только изъ его предшественниковъ, но и изъ всѣхъ прочихъ владыкъ, когда-либо царствовавшихъ въ нашемъ западномъ свѣтѣ. Имъ, можно сказать, кончилась царственная линія Ацтековъ, и слава имперіи, достигшей подъ его правленіемъ высшей степени благоденствія". "Извѣстіе о его смерти", говорить старый кастильскій лѣтописецъ Діасъ, "было принято съ истиннымъ прискорбіемъ каждымъ кавалеромъ и воиномъ въ арміи, имѣвшими доступъ къ его особѣ; ибо мы всѣ любили его, какъ отца,-- и не мудренно, онъ былъ такъ добръ". Это простое, во выразительное свидѣтельство его добродѣтели въ такое время, есть само-по-себѣ лучшее опроверженіе подозрѣнія на счетъ вѣрности его въ-отношеніи къ христіанамъ.
   Не легко вѣрными красками описать характеръ Монтезумы, представляемый намъ въ двухъ видахъ, весьма различныхъ и противорѣчащихъ. По свѣдѣніямъ, собраннымъ о немъ Испанцами но прибытіи въ страну, онъ вообще изображался смѣлымъ и воинственнымъ, неразборчивымъ въ средствахъ для достиженія своихъ честолюбивыхъ цѣлей, вѣроломнымъ, ненадежнымъ союзникомъ, жестокимъ, грознымъ врагомъ, надменнымъ въ обращеніи до того, что даже собственный его народъ трепеталъ предъ нимъ. Сами же они нашли его, напротивъ, ее только ласковымъ и обходительнымъ, но даже готовымъ пренебречь въ угоду имъ всѣми выгодами своего высокаго сана и поставить себя въ уровень съ пришельцами; пополняя ихъ малѣйшія желанія, какъ законы -- въ своемъ обращеніи съ ними онъ оказывалъ добродушіе, доходившее даже до нѣжности, а оставался постоянно въ дружбѣ съ ними, когда весь его народъ поднялъ оружіе противъ нихъ. Какъ ни противорѣчаще эти два описанія его характера, по какъ то, такъ и другое были вѣрны. Это объясняется только чрезвычайными обстоятельствами его положенія.
   При восшествіи на престолъ, Монтезумѣ едва было двадцать три года отъ роду. Будучи молодъ и честолюбивъ, для расширенія предѣловъ своей имперіи, онъ велъ безпрестанныя войны, и, говорятъ, самъ участвовалъ въ девяти кровопролитныхъ сраженіяхъ; его много превозносили за геройскіе подвиги и причислили къ высшему военному обществу въ Мехикѣ, въ которое немногіе даже изъ государей были принимаемы, Въ-послѣдствіи, изъ предпочелъ интриги насилію, какъ болѣе сообразныя съ его характеромъ и жреческимъ воспитаніемъ. И не совсѣмъ приличными средствами завладѣлъ большою полосою земли своего царственнаго родственника государя сегкукскаго; строгій въ правосудіи, онъ сдѣлалъ важныя преобразованія въ судопроизводствѣ. Онъ ввелъ совершенно новый порядокъ въ дворцовое хозяйство, учредивъ при немъ новыя должности и введя расточительное великолѣпіе и обряды дворцоваго этикета, неизвѣстные его грубымъ предшественникамъ. Короче сказать, онъ былъ весьма внимателенъ ко всему тому, что касалось наружности о торжественности царской. Сохраняя всегда величественную осанку, приличную его высокому сану, онъ дорожилъ своимъ достоинствомъ, и можно сказать -- былъ такой же "представитель величества" между грубыми владыками новаго свѣта, какимъ былъ Лудовикъ XIV въ-отношеніи къ образованнымъ государямъ просвѣщенной Европы.
   Монтезума принялъ Испанцевъ какъ существа, предназначенныя оракулами. Безпокойство и страхъ, заставлявшіе его уклоняться отъ принятія посѣщенія иноземцевъ, основывались на тѣхъ же самыхъ чувствахъ, которыя побудили его такъ слѣпо покориться имъ при ихъ приближеніи. Онъ чувствовалъ надъ собою вліяніе превосходства ихъ генія, и отдалъ имъ въ руки безъ сопротивленія все, чтоотъ него потребовали: свои сокровища, власть и даже самого-себя. Для нихъ отказался онъ отъ обычныхъ своихъ занятій, удовольствій и привычекъ. Онъ, можно сказать, отказался отъ своей природы, и, какъ подчиненные его утверждали, перемѣнилъ полъ свой, и сдѣлался женщиною. Если мы не можемъ не признать малодушія ацтекскаго монарха, то по крайней-мѣрѣ не можемъ строго осуждать его, потому-что самое это малодушіе происходило отъ его суевѣрія, а суевѣріе въ дикарѣ замѣняетъ религіозныя правила образованнаго человѣка.
   Нельзя безъ крайняго сожалѣнія глядѣть на судьбу Монтезумы,-- видя его при такихъ обстоятельствахъ, которыя онъ былъ не въ силахъ отвращать или преодолѣвать, видя его -- подобно какому-нибудь величественному дереву, украшавшему его индійскіе лѣса -- гордо высившагося роскошными вѣтвями своими, и вдругъ, въ лучшемъ цвѣтѣ, пораженнаго стрѣлами молній, и павшаго первою жертвой грозы, которая разразилась надъ его родными холмами! Когда мудрый государь тецкукскій поздравлялъ своего родственника при коронаціи, то сказалъ: "Счастлива имперія, находящаяся нынѣ на высшей степени своего благоденствія, ибо скипетръ врученъ тому, о которомъ само провидѣніе "заботится, и народы будутъ уважать его!" Но, увы! тотъ, къ кому обращено было это блистательное воззваніе, дожилъ до тоги, когда имперію его опустошили; видѣлъ чуждыхъ пришельцевъ, упавшихъ какъ-будто съ облаковъ; сдѣлался плѣнниковъ во дворцѣ отцовъ своихъ, товарищемъ враговъ боговъ своихъ и народа; и долженъ былъ, наконецъ, умереть одинокимъ изгнанникомъ въ жилищѣ иноземцевъ, въ самомъ сердцѣ своей столицы! Онъ былъ жалкою жертвою судьбы -- судьбы мрачной и неотразимой, подобной той, о которой мы читаемъ въ миѳическихъ преданіяхъ древности!
   Монтезума умеръ около сорока-одного года отъ роду, и царствовалъ только восемь лѣтъ. Его наружность и характеръ были уже описаны, Оставивъ многочисленное потомство отъ разныхъ женъ своихъ, изъ которыхъ многія, послѣ завоеванія, потеряли свою значительность и впали въ неизвѣстность, смѣшавшись съ массою индійскаго населенія; двое дѣтей его -- сынъ и дочь, принявшіе христіанскую вѣру, сдѣлались родоначальниками благородныхъ фамилій въ Испаніи. Правительство, желая оказать свою благодарность за обширныя владѣнія, перешедшія подъ его власть отъ ихъ предковъ, даровало имъ обширныя помѣстья и важныя наслѣдственныя права; въ-послѣдствій, графы Монтезума и Тула вошло въ родственныя связи съ лучшими кастильскими фамиліями, означая своими именами и титулами знаменитое происхожденіе отъ старинной царской династіи Мехико.
   Смерть Монтезумы была несчастіемъ для Испанцевъ. Пока онъ былъ живъ, они имѣли драгоцѣннаго заложника въ своихъ рукахъ, котораго, въ случаѣ крайности, могли употребить въ свою пользу. Теперь послѣднее звѣно, соединявшее ихъ съ туземцами, лопнуло. Но независимо отъ чувствъ, касавшихся ихъ личной выгоды, Кортесъ и его офицеры были очень опечалены смертію Монтезумы, ибо питало личное къ нему уваженіе; и стоя предъ охладѣвшимъ трупомъ несчастнаго монарха, они, быть-можетъ, чувствовали невольныя угрызенія совѣсти, когда имъ пришло на мысль его прежнее блестящее состояніе и настоящее, до котораго довела его дружба съ ними.
   Испанскій начальникъ оказалъ его памяти всѣ знаки почестей. Тѣло его, одѣтое въ царскую одежду, было положено на носилки и отнесено на плечахъ его приближенныхъ дворянъ въ городъ къ народу. Какія почести были возданы праху его, неизвѣстно. Жалобный вопль, ясно слышавшійся въ западныхъ частяхъ столицы, былъ принятъ Испанцами за плачь погребальной процессіи, сопровождавшей тѣло усопшаго въ мѣсто покоя между своими предками, подъ царственную тѣнь Чапольтепека. Другіе утверждаютъ, что тѣло монарха было отнесено на кладбище города Копалко, и тамъ сожжено съ обычными торжественностями и знаками глубокой печали. Какъ бы то ни было, но Мехиканцы, занятые смутами, вѣроятно, не долго занимались своимъ монархомъ, не принимавшимъ никакого участія въ ихъ послѣднихъ движеніяхъ. Неудивительно также, что и самая память о его гробницъ исчезла въ ужасныхъ переворотахъ, потрясшихъ въ-послѣдствіи столицу, и истребившихъ всѣ народные памятники на ея поверхности.
   

III.

Военный совѣтъ.-- Испанцы оставляютъ городъ.-- Nohe Tristi, или "Печальная ночь".-- Жестокое кровопролитіе.-- Ночные биваки.-- Исчисленіе потерь Испанцевъ.
1520.

   Между Испанцами не было другихъ разговоровъ, какъ о средствахъ къ выходу изъ города. Трудно было избрать время и путь для этого. Испанскій начальникъ созвалъ на совѣтъ своихъ офицеровъ, для совѣщаній объ этомъ предметѣ. По его мнѣнію, лучше было отступить на Тласкалу и въ этой столицѣ рѣшиться уже, смотря по обстоятельствамъ, на дальнѣйшія операціи. По нѣкоторомъ разсужденіи, они согласилась вы Идти изъ города по тлакопанской дорогѣ. Правда, что эта дорога значительно удаляла ихъ отъ того пути, которымъ они пришли въ столицу. Но ее избрали въ томъ предположеніи, что она менѣе другихъ была защищаема; притомъ же, будучи короче другихъ выходовъ, она скорѣе поставляла войско въ безопасность на материкѣ.
   Относительно часа отправленія, были различныя мнѣнія. День, предполагали нѣкоторые, былъ выгоднѣе, ибо онъ доставлялъ возможность обозрѣвать опасность во всемъ ея объемѣ и принимать мѣры къ ея отвращенію. Темнота же могла гораздо болѣе затруднить ихъ собственныя движенія, нежели движенія непріятеля, знакомаго съ мѣстностію. Тысячи препятствій могли встрѣтиться ночью, которыя воспрепятствовали бы имъ дѣйствовать дружно, или согласно съ волею начальника. Но, съ другой стороны, утверждали, что ночь представляла многія явныя выгоды, ибо непріятель рѣдко продолжалъ свои военныя дѣйствія далѣе вечера. При послѣдней схваткѣ съ Мехиканцами, Испанцы обманула всѣ ихъ предположенія, и потому невѣроятнымъ казалось, чтобъ они могли предугадать намѣреніе бѣлыхъ выступать такъ поспѣшно изъ столицы. При быстротѣ и осторожности, они дѣйствительно могли пройдти избранную дорогу, по оставленіи города, прежде, чѣмъ замѣтятъ отступленіе ихъ, и совершивъ этотъ опасный переходъ, остальное уже не будетъ для нихъ страшнымъ.
   Эти предположенія были подкрѣплены, говорятъ, совѣтами одного воина, по имени Ботелло, занимавшагося таинственною наукой гадательной астрологіи. Онъ пріобрѣлъ довѣріе войска нѣкоторыми своими предсказаніями, оправдавшимися на дѣлѣ; этотъ человѣкъ совѣтовалъ своимъ соотечественникамъ во всякомъ случаѣ оставить квартиры ночью, какъ наиболѣе благопріятнымъ къ тому временемъ, хотя бы ему пришлось самому погибнуть тогда. Послѣдствія доказали, что астрологъ зналъ лучше свою судьбу, нежели будущность другихъ.
   Быть-можетъ, что предсказанія Ботелло имѣли нѣкоторые вліяніе на рѣшимость Кортеса. Суевѣріе было главною отличительною чертою тогдашняго времени, и испанскій генералъ, какъ мы уже видѣли, былъ вполнѣ зараженъ имъ. Смутныя времена, по-большой-части, располагаютъ душу къ воспріятію чудеснаго. Весьма-вѣроятно, впрочемъ, что Кортесъ принялъ мнѣніе астролога, согласное съ его собственнымъ, для того болѣе, чтобы сильнѣе дѣйствовать на своихъ подчиненныхъ, и внушить имъ большую довѣренность къ себѣ. Во всякомъ случаѣ, было рѣшено оставить городъ въ ту же самую ночь.
   Главною заботою генерала было безопасное перевезеніе сокровищъ. Многіе изъ простыхъ воиновъ превратили свою часть добычи, какъ мы уже видѣли, въ золотыя цѣпи, ошейники или другія украшенія, которые удобно могли носить на себѣ. Королевская же пятая доли и большая часть богатой добычи, доставшейся Кортесу и главнымъ его офицерамъ, была превращена въ полосы и слитки, и сложена въ одну изъ крѣпкихъ комнатъ дворца. Кортесъ сдалъ долю, принадлежавшую казнѣ, королевскимъ офицерамъ, назначивъ имъ одну изъ сильнѣйшихъ лошадей, и стражу изъ кастильскихъ воиновъ, для перевоза ея.-- Однакожь, весьма-много сокровищъ, принадлежавшихъ казнѣ и нѣкоторымъ лицамъ, была по необходимости оставлена, за недостаткомъ приличныхъ средствъ къ перевозкѣ.
   Золото лежало въ блестящихъ кучахъ на полу, возбуждая корыстолюбіе воиновъ. "Возьмите, сколько хотите" сказалъ имъ Кортесъ. "Пусть оно лучше вамъ достанется, нежели этимъ мехиканскимъ собакамъ. Но будьте осторожны и не перегружайте ими себя. Тотъ безопаснѣе путешествуетъ въ темную ночь, кто имѣетъ не много при себѣ." Болѣе осторожные воины послушалось его совѣтовъ, и забрали небольшія вещи, хотя, можетъ-быть, и весьма многоцѣнныя. Но войска Нарваэса,-- алкая сокровищъ, о которыхъ они такъ много наслышалась, но которыхъ не видали никогда еще въ такомъ количествъ предъ собою -- не оказали такой же умѣренности. Тутъ имъ казалось, будто самые рудники Мехики раскрывались передъ ними, и они, бросившись на обманчивую добычу, жадно хватали драгоцѣнности и до того нагрузились, что не только обложили имя себя гдѣ было можно, но даже набили ими мѣшки, ящики и все, что только было подъ рукою.
   Вскорѣ Кортесъ устроилъ порядокъ марша. Авангардъ, состоявшій изъ двухъсотъ пѣшихъ Испанцевъ, находился подъ командою храбраго Гоизало де-Сандоваля, при которомъ находились Діэго де-Ордасъ, Франциско де-Лухо и около двадцати человѣкъ другихъ офицеровъ. Арьергардъ, состоявшій изъ главныхъ силъ пѣхоты, былъ порученъ Педро де-Алварадо и Веласкесу де-Леону. Самъ генералъ принялъ команду надъ центромъ, въ которомъ находились транспорты, нѣсколько тяжелыхъ орудій, изъ которыхъ большая часть, однакожь, оставлена въ арьергардѣ, и плѣнные. Эти послѣдніе были, сынъ и двѣ дочери Монтезумы, Какама, низложенный владѣтель Тецкука, и многіе другіе благородные Ацтеки, которыхъ Кортесъ удержалъ, какъ важныхъ аманатовъ, на случай будущихъ переговоровъ съ непріятелемъ. Тласкаланцы были распредѣлены поравну въ каждыя три дивизіи; Кортесъ имѣлъ подъ непосредственнымъ своимъ начальствомъ сотню отборныхъ удальцовъ, изъ своихъ ветерановъ, наиболѣе привязанныхъ къ нему, которые съ Кристоваль де-Олядомъ, Франциско де-Морла, Алонзо де-Авила, и двумя или тремя другими офицерами, составляли избранную дружину для дѣйствія тамъ, гдѣ потребуютъ обстоятельства.
   Генералъ уже надзиралъ за постройкою переноснаго моста, для наведенія чрезъ каналы, прорѣзывавшіе путь. Онъ поручилъ этотъ мостъ офицеру, по имени Магарино, съ 40 воинами, присягнувшими защищать переправу до послѣдней крайности. Мостъ должно было, по переходѣ всего войска, убирать и переносить на слѣдующее мѣсто переправы. Подобныхъ мѣстъ въ плотинѣ было три, и счастливо было бы войско, сели бы Кортесъ заготовилъ такое же число мостовъ. Но трудъ для этого требовался большой, а время было дорого.
   Въ полночь войска было подъ оружіемъ и готовы къ походу. Отецъ Олмедо, совершая молебствіе, молился о покровительствѣ всемогущаго Бога отъ страшныхъ опасностей ночи. Ворота были отворены, и 1-го іюля 1520 года, Испанцы въ послѣдній разъ вышли изъ древней крѣпости, ознаменованной столь многими бѣдствіями, перенесенными съ такимъ непоколебимымъ мужествомъ.
   Ночь была облачная, и мелкій дождь, падавшій безпрерывно, увеличивалъ еще болѣе ея темноту. Большая площадь предъ дворцомъ была совершенно пуста, какъ и прежде, со времени паденія Монтезумы. Твердымъ шагомъ, но безъ малѣйшаго шума, Испанцы шло вдоль большой тлакопанской улицы, которая такъ недавно еще кипѣли битвою. Все погружено было въ безмолвіе, и только тамъ-и-сямъ одинокіе трупы, случайно ими замѣчаемые, или мрачныя кучи убитыхъ напоминали имъ о прошедшемъ и указывали на тѣ мѣста, гдѣ битва была въ разгарѣ. Когда они проходили переулки и аллеи, вводившія ихъ въ главныя улицы, или смотрѣли внизъ на канавы, которыхъ гладкая поверхность отражала какой-то мрачный блескъ въ ночной темнотѣ, они воображали, что видятъ тѣни своихъ непріятелей, стерегущихъ ихъ въ засадѣ, я готовыхъ ринуться на нихъ. Но это было только воображеніе; городъ наслаждался невозмутимымъ сномъ, не смотря на безконечное эхо лошадинаго топота и шумнаго поѣзда артиллеріи и обозовъ.-- Наконецъ, выбравшись на болѣе свѣтлое пространство за темнымъ рядомъ зданій, авангардъ увидѣлъ, что онъ достигъ внѣшней плотины. Они могли бы здѣсь поздравить себя съ избавленіемъ отъ гибельной аттаки въ самомъ городѣ,-- и съ надеждою на скорую безопасность на противоположномъ берегу. Но Мехиканцы не всѣ погружены были въ сонъ.
   Когда Испанцы подошла къ тому мѣсту, гдѣ улица упиралась въ плотину, и готовились навести мостъ свой чрезъ незащищенный проломъ, который они только-что увидали, нѣсколько Индійцевъ, стоявшихъ тутъ на стражѣ, подняли тревогу, побѣжали по улицамъ, пробуждая криками своихъ согражданъ. Жрецы, стоя ночью на стражѣ на вершинахъ своихъ теокалли, тотчасъ по полученіи извѣстія затрубили въ рога, и огромный барабанъ въ опустошенномъ храмъ бога войны загудѣлъ торжественными звуками, потрясавшими всѣ концы столицы. Испанцы видѣли, что терять времени нечего. Мостъ былъ скоро наведенъ. Сандоваль первый рѣшился испытать его прочность, за нимъ слѣдовалъ его небольшой отрядъ кавалеріи, пахота и союзные Тласкаланцы, составлявшіе первую дивизію войска. Потомъ ѣхалъ Кортесъ съ своимъ эскадрономъ, багажомъ, аммуниціею и частію артиллеріи. Но прежде, чѣмъ они успѣли совершить переправу, послышался шумъ, будто-бы ропотъ собиравшейся толпы, похожій на шелестъ деревъ въ дремучемъ лѣсу, колеблемомъ вѣтромъ. Онъ становился постепенно слышнѣе и слышнѣе; между-тѣмъ, на мрачной поверхности озера были слышны всплески, какъ-бы отъ множества веселъ. Вскорѣ прилетѣло нѣсколько камней и стрѣлъ, брошенныхъ на удачу въ торопливо переходившее черезъ мостъ войско. Съ каждою минутою они падало чаще и съ большею силою и наконецъ сгустились въ страшную тучу града; воздухъ оглашался воплями и воинскими криками множества ополченныхъ, которыми, казалось, разомъ покрылись весь берегъ и озеро!
   Испанцы съ твердостію шли сквозь этотъ градъ стрѣлъ, хотя варвары, приставая на лодкахъ своихъ со стороны плотины, взлѣзали на нее и приводила ихъ ряды въ смятеніе; но христіане думали только о своемъ бѣгствѣ, уклоняясь отъ всякаго сраженіе: они дрались только исключая развѣ для самосохраненія. Всадники, шпоря своихъ коней, отбивало нападавшихъ, и ѣздили но ихъ распростертымъ трупамъ; между-томъ, пѣхота гнала ихъ въ безпорядкѣ опять внизъ по крутизнѣ плотины ударами своихъ увѣсистыхъ мечей.
   Но для перехода нѣсколькихъ тысячь человѣкъ, шедшихъ фронтомъ. Вѣроятно, но болѣе пятнадцати или двадцати человѣкъ, необходимо требовалось много времени, и передовыя линіи достигли уже втораго пролома въ плотинѣ, прежде, чѣмъ арьергардъ успѣлъ перейдти первый. Здѣсь они остановились, и не имѣя никакихъ средствъ для переправы, претерпѣвали все время безпрерывную стрѣльбу со стороны непріятеля, покрывавшаго все пространство водъ около этого мѣста цѣлыми роями. Сильно поражаемый авангардъ безпрестанно посылалъ гонцевъ къ арьергарду, требуя переносный мостъ. Наконецъ, остатки арміи перешли черезъ первый проломъ, и Магаринъ съ своими дюжими сподвижниками старался спять тяжелыя стропила моста. Но они глубоко вдавились въ плотину. Напрасны были всѣ ихъ усилія. Тяжесть столькихъ людей и лошадей, и сверхъ-того тяжелой артиллеріи, такъ твердо вдавили лѣса въ землю между камнями, что не было никакой возможности освободить ихъ. Работая долго подъ градомъ стрѣлъ, копій и камней, они принуждены были, наконецъ, оставить свои покушенія, когда многіе изъ нихъ уже были убиты, а остальные районы.
   Слухъ объ этой неудачѣ скоро распространился во всемъ войскѣ; тогда поднялся крикъ отчаянія, заглушившій на время весь шумъ битвы. Всѣ средства къ отступленію была отрѣзаны и едва оставалась надежда на спасеніе. Единственная надежда состояла теперь въ тѣхъ отчаянныхъ средствахъ, какія кто могъ придумать для себя. Порядокъ и дисциплина нарушились. Большая опасность породила въ каждомъ большой эгоизмъ. Всякій думалъ только о своей собственной жизни. Тѣснясь впередъ, каждый сминалъ слабаго и раненнаго, не разбирая ни врага, ни друга. Передовыя линіи, нажимаемыя арьергардомъ, столпились на краю залива. Сандоваль, Ордасъ и другіе офицеры бросились въ воду. Нѣкоторымъ удалось спастись вплавь на своихъ коняхъ. Другіе потонули, а тѣхъ, которые достигали другаго берега, -- опрокидывали при выходѣ и они скатывались съ лошадьми своими въ озеро. Пѣшіе двигались въ безпорядкѣ, падая одинъ на друіаго, безпрестанно поражаемые копьями, или страшными булавами Ацтековъ; между-тѣмъ, какъ многія жертвы полумертвыми были втаскиваемы въ ихъ лодки, для сбереженія къ позднѣйшей, во ужаснѣйшей смерти.
   Битва страшно свирѣпствовала вдоль всей плотины, которой темная масса представляла меткую цѣль для непріятельскихъ стрѣлъ; они часто убивали своихъ въ слѣпомъ ожесточеніи битвы. Ближайшіе къ плотинѣ, причаливая къ ней съ силою, которая разбивала въ дребезги ихъ челноки, выскакивали на берегъ, схватывались съ христіанами и вмѣстѣ съ ними скатывались съ плотины. Но Ацтекъ падалъ среди друзей своихъ, между-тѣмъ, какъ противника его увлекали съ торжествомъ на жертвенникъ. Борьба была продолжительная и кровопролитная. Мехиканцевъ узнавали по бѣлому цвѣту бумажныхъ туникъ, которыя, впрочемъ, трудно было замѣтить въ темнотѣ. Надъ сражаюещимися гудѣлъ дикій и пронзительный шумъ, съ которымъ смѣшивались ужасные крики мщенія, стоны умирающихъ, взывавшихъ къ святымъ и Пресвятой Дѣвѣ, и вопли женщинъ, какъ туземныхъ, такъ и испанскихъ, сопровождавшихъ христіанскій лагерь. Изъ нихъ одна, по имени Марія де-Эстрада, особенно замѣчательна мужествомъ, оказаннымъ ею въ битвѣ, въ которой она участвовала съ мечомъ и щитомъ въ рукѣ, какъ храбрѣйшій воинъ.
   Проломъ въ плотинѣ, между-тѣмъ, былъ заваленъ обломками, вагонами, тяжелыми пушками, тюками богатыхъ матерій, сундуками, полными золота, и трупами человѣческими и лошадиными, и такимъ-образомъ образовался мало-по-малу проходъ, чрезъ который арьергардъ и перешелъ на другую сторону. Разсказываютъ, что Кортесъ, найдя мѣсто, удобное для перехода въ бродъ, на которомъ вода достигала только до его сѣдла, старался остановить безпорядокъ, и повелъ безопасною дорогою своихъ послѣдователей на другую сторону. Но голосъ его т