# Гудзий Н. К. Феофан Прокопович

Феофан Прокопович

Гудзий Н. К. Феофан Прокопович // История русской литературы: В 10 т. / АН СССР. -- М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941--1956.

Т. III: Литература XVIII века. Ч. 1. -- 1941. -- С. 157--175.

http://feb-web.ru/feb/irl/il0/il3/il321572.htm


## Феофан Прокопович


В числе деятелей в области литературы и культуры в Петровскую эпоху самую выдающуюся роль играл Феофан Прокопович. Родился он в семье мелкого торговца в Киеве в 1681 г.; светское имя его было Елеазар. Рано лишившись отца, он был взят на воспитание своим дядей -- наместником Киевского братского монастыря и ректором Киево-Могилянской академии -- Феофаном Прокоповичем, который, однако, скоро умер, и мальчик перешел на попечение одного киевлянина. С большим успехом окончив киевскую академию, Прокопович поступил в одну из польских униатских школ, для чего ему самому пришлось принять унию. Став учителем, он скоро после этого принимает монашество с именем Елисея, а затем направляется в Рим, в коллегию св. Афанасия, учрежденную для греков и славян с целью их окатоличения. Блестящие способности Прокоповича сразу же выделили его среди других воспитанников коллегии. Он получил возможность работать в Ватиканской библиотеке, начальник коллегии давал ему частные уроки, стараясь при этом -- но безуспешно -- склонить его к поступлению в иезуитский орден. Свое пребывание в Риме Прокопович использовал для серьезного изучения патристики, философии и произведений римских и греческих классиков. Одновременно он обнаружил большой интерес к старинным и новым памятникам римской архитектуры и живописи. Около 1704 г. он возвратился в Киев, по пути заведя знакомство с рядом заграничных ученых, вернулся в православие и с именем Феофана вновь постригся уже в православное монашество. Тут же он был определен -- 23 лет -- учителем поэзии в академии.

Пройдя через католическую схоластическую школу, Прокопович, однако, не только не поддался влиянию схоластики и католической догмы, но на всю жизнь остался непримиримым их врагом, едко, с юмором, порой с сарказмом высмеивая все, что соприкасалось с католической теорией и практикой. Дух здоровой критики и тяга к философскому реализму и рационалистическим системам мировоззрения характеризовали собой весь его жизненный и писательский путь. Если для католичества наука и философия были лишь служанками богословия, то Феофан Прокопович без колебания богословскую догму и церковную практику стремился подчинить светским интересам. В борьбе двух сил -- церкви и государства, соперничавших в современной ему России, -- он безоговорочно стал на сторону государства. По складу своего мировоззрения, по своей натуре и по своим симпатиям он был выразителем у нас идей Ренессанса и реформации.

Уже в своем курсе пиитики, читанном им в киевской академии и составленном преимущественно на основе руководства Я. Понтана, он старался умерить те крайности схоластической науки о поэзии, которые превращали эту науку в собрание чисто формальных предписаний для версификаторских упражнений и экспериментов, лишенных живого содержания, а часто и смысла. Он возражает против злоупотреблений символами и аллегориями и очень неодобрительно относится ко всякого рода стихотворным ухищрениям, говоря о них как о пустяках и ребяческих побрякушках. Он рекомендует искусству поэзии учиться в первую очередь на образцах классической литературы -- на произведениях Гомера, Вергилия, Горация, Овидия, Катулла, Сенеки, Плавта, Теренция и некоторых других. Не будучи в своем изложении курса новатором, Прокопович, однако, в большей мере, чем его учителя, ставит себе целью ориентировать поэзию на здравый смысл и естественность. Это сказалось уже в его первом литературном выступлении -- в трагедокомедии "Владимир", написанной им в 1705 г. по обязанности учителя поэзии и разыгранной студентами киевской академии.

В 1706 г. Феофан стал преподавателем риторики и написал ее учебник, так же как и учебник поэтики, на латинском языке. В новом своем курсе, служившем главным образом руководством к произнесению проповедей, он гораздо решительнее, чем в курсе поэтики, порывает с установившейся католической традицией церковного красноречия. Здесь он заявляет себя энергичным ее противником. "Весьма ложное обуяло нас мнение, -- говорит он, -- ибо мы нелепейшим образом думаем, что если не пойдем в польские школы, то есть в фабрики испорченного красноречия, то будто бы не можем изучить ораторского искусства". Он сурово порицает искусственность и вычурность католической проповеди и ратует за простоту и содержательность. "Самый обыкновенный недуг нашего времени, -- пишет он, -- есть тот, который мы можем назвать курьезным слогом, потому что в числе других средств для приобретения ученой знаменитости ученые хвастуны усвоили себе манеру выражаться как можно удивительнее и необыкновеннее". Не ограничивая ораторского искусства одними лишь потребностями церкви, Феофан Прокопович обстоятельно говорит и о красноречии судебном и историческом. Предвосхищая Ломоносова, он, взамен целого ряда дробных подразделений слога, устанавливает лишь три его вида -- высокий, средний и низкий, тем ослабляя обязательную регламентацию ораторской речи и предоставляя ей бо?льшую свободу.

Свои теоретические взгляды на искусство красноречия Прокопович применял и к собственной проповеднической практике, в частности в речи, обращенной им в Киево-Софийском соборе в 1706 г. к Петру I, которого он тогда увидел впервые. В этой речи не было ни обычных для того времени витиеватых ухищрений, ни искусственного панегирического парения. В торжественных и в то же время безыскусственных выражениях Феофан прославлял Петра за его воинские подвиги, за ревность к просвещению, за заботу о правосудии, за его трудолюбие и простоту, за то, что он возвышает своих подданных в меру их личных заслуг, а не по признаку их родовитости или богатства. Эта речь понравилась Петру и заставила его обратить внимание на Прокоповича.

В 1708 г. Прокопович стал преподавать философию и одновременно физику, арифметику и геометрию -- науки, до тех пор отсутствовавшие в академической программе. Одновременно на него были возложены обязанности префекта киевских училищ.

В 1709 г., через две недели после Полтавской битвы, Петр проезжал через Киев, и Феофан в его честь и в его присутствии произнес похвальное слово, насквозь проникнутое публицистическим пафосом и в то же время чуждое риторической шумихи, характерной, например, для трех слов Стефана Яворского, произнесенных по поводу той же Полтавской победы. С негодованием говорит Феофан об измене Мазепы; "Пси не угрызают господий своих, звери свирепые питателей своих не вредят; лютейший же всех зверей раб пожела угрызти руку, ею же на толь высокое достоинство вознесен... лжет бо, сыном себе российским нарицая, враг сый и тело-любец". {Не только в бытность Феофана Прокоповича в Киеве, но и позднее он писал с украинизмами и, в частности, ѣ произносил как и, что явствует совершенно определенно из многочисленных у Феофана случаев рифмовки типа мира -- вѣра. Это своеобразие письма Феофана Прокоповича не воспроизводится.} В речи дается очень высокая политическая оценка победы и выражается радость по поводу близкого искоренения "проклятой унии". О необходимости уничтожить унию и покорить турок речь идет и в стихотворении Прокоповича, заключающем собой его слово и написанном на русском, польском и латинском языках.

Вскоре Прокопович произнес похвальное слово и приветственную речь Меншикову. В них Меншиков возвеличивается как полководец и как участливый к людям человек, как "истинное изображение" самого Петра. И Меншикову Прокопович ставит в заслугу его намерение искоренить "треклятую" унию.

В 1710 г., во время турецкого похода, Петр вызвал к себе Прокоповича и назначил его игуменом Киевского братского монастыря и ректором академии, в которой он со следующего года начал преподавать богословие и преподавал его в течение четырех лет. Курс его, далеко, впрочем, не законченный, издан был впервые на латинском языке лишь в 70-х годах XVIII в. По своему содержанию этот курс, как и другие одновременно написанные богословские сочинения Феофана, резко отличается от систем католического схоластического богословия, представленных преимущественно трактатами Беллармина, Фомы Аквината и Дунса Скотта. Со столпами католицизма Феофан полемизирует очень решительно, иногда запальчиво, называя их "стадом ослов", "докторишками", глупцами, хвастунишками и т. д. Прокопович -- враг всех положений богословской науки, которые основываются на абстрактных силлогизмах. Единственным достоверным и авторитетным материалом для богословских заключений он считает одно лишь "священное писание". И от своих учеников он требует свободного критического отношения к его собственным высказываниям. Не будучи в состоянии в полной мере отрешиться от традиций средневекового богословия, Прокопович все же в ряде случаев пользуется трудами протестантских богословов, особенно в своей полемике с католицизмом. В частности, вслед за протестантскими богословами, он защищает практику изложения "священного писания" на разговорном языке и настаивает на праве мирян самим читать "священные" книги. Феофан изобличает католическое духовенство в фабрикации различных священных реликвий, мощей и чудес. Говоря о системе Коперника, он не видит в ней противоречия текстам "священного писания". Во всем этом Прокопович поклонник и почитатель Бэкона и Декарта, обнаруживает себя человеком нового, передового для своего времени и для своей среды образа мыслей. Еще в киевский период своей деятельности он создал себе у своих врагов репутацию человека, зараженного "лютерской" и "кальвинской" ересями. Уже в 1713 г., написав сочинение "О неудобьноносимом законном иге", он вызвал со стороны тогдашнего ректора Московской духовной академии Феофилакта Лопатинского пространное и энергическое опровержение своих мнений в книге "Иго господне благо и бремя его легко", где взгляды Феофана характеризовались "как мудрования реформатские, доселе в церкви православной неслыханные".

Образ мыслей Прокоповича был хорошо известен Петру, и Петр прекрасно понимал, что в лице киевского ученого монаха, рационалиста по складу своего мировоззрения и горячего противника застойных церковных традиций, он найдет себе помощника и союзника в деле реформы русской церковной жизни и подчинения русского духовенства, в первую очередь его верхов, светской власти. В 1715 г. Прокопович был вызван Петром в Петербург, но -- по болезни -- он приехал туда только осенью 1716 г. с предчувствием той напряженной и тяжелой борьбы, в которую он должен будет вступить с защитниками церковной старины и в первую очередь с местоблюстителем патриаршего престола Стефаном Яворским, возглавлявшим церковную реакцию. Петр был за границей, и Феофан занялся произнесением проповедей и выполнением поручений по церковным делам в Пскове, Нарве и других городах. Уже во второй своей проповеди, произнесенной вскоре после прибытия в Петербург, он выступает в качестве публициста, убежденного апологета дела Петра и его реформы. Начав проповедь с защиты идея наследственной монархии, Феофан переходит затем к прославлению Петра как создателя новой России. Проповедник с увлечением говорит о новом грандиозном строительстве Петра, который "деревянную обрете Россию, а сотвори златую", о новом законодательстве, о новых "искусствах", заведенных у нас, -- "арифметических, геометрических и прочих философских", о напечатании политических книг, о построении воинского флота, об "оруженосных ковчегах", этих "крылатых и бег пространный любящих палатах". Он указывает на то, что "державе Российской подобало простретися за пределы земные и на широкие моря пронести область свою". И все это было добыто Петром "не сребром купеческим, но Марсовым железом". И если бы ничего другого Петр не сделал, то "един флот был бы доволен к бессмертной славе его царского величества". Прокоповича восхищает красота новой столицы -- Петербурга, его радует безмерно возросший при Петре международный авторитет России.

В таком же духе были и другие проповеди, произнесенные Феофаном в эпоху Петра I.

В первый же год своего пребывания в Петербурге Феофан составил родословную таблицу русских государей, стоившую ему, по его позднейшему признанию, большого труда. Она была напечатана тотчас по окончании -- в 1717 г.

В октябре 1717 г. Петр вернулся в Петербург. В присутствии царя и в похвалу ему Прокопович произнес несколько проповедей. Одну из своих проповедей того времени он посвятил царице Екатерине, в день ее именин, на тему -- "крепка яко смерть любы". В этой проповеди любопытно живое и едкое изображение льстеца: "Льстец хвалит все, что либо у (ложно) любимого видит, аще и воспоминания, не точию похвалы не есть достойное: хвалит и природная и случаемая: как изрядный ход (как пригожее платие) найдет, чаю, как бы похвалите и кашель господский; а хвалит с таковым намерением, каковое было у оной лисицы Есоповой, когда врана, брашно во устах держащего видя, похваляла от красоты лица и просила, дабы испустил сладчайший еще глас свой, си есть дабы тако ей снедь оную уронил".

6 апреля 1718 г. Прокопович произнес свое знаменитое "Слово о власти и чести царской", имевшее ближайшее отношение к суду над царевичем Алексеем и поставившее себе задачей доказать законность и необходимость самодержавной, ничем не ограниченной царской власти, доказать, что она "от бога устроена и мечом вооружена есть и яко противитися оной есть грех на самого бога". В качестве наиболее упорных противников царского самодержавия Феофаном выставляются "богословы", духовную власть считающие выше светской. Их он сравнивает с саранчой, имеющей "чревище великое, а крыльца малые и не по мере тела" и потому тотчас падающей на землю, как только взлетит на воздух. И упорные защитники старины, как будто они крылаты, пытаются богословствовать, как бы летать, но по грубости своего мозга оказываются "буесловцами", ничего не разумеющими. Явно намекая на Стефана Яворского, Прокопович очень образно и метко рисует людей его типа -- все видящих в мрачном свете, зложелательных, ханжески настроенных, всем недовольных и все порицающих: "Суть нецыи... или тайным бесом льстимии или меланхолиею помрачаеми, который такового некоего в мысли своей имеют урода, что все им грешно и скверно мнится быти, что либо увидят чудно, весело, велико и славно, аще и праведно, и правильно, и не богопротивно". Такие люди "лучше любят день ненастливый, нежели ведро, лучше радуются ведомостьми скорбными, нежели добрыми; самого счастия не любят... аще кого видят здрава и в добром поведении, то, конечно, не свят; хотели бы всем человеком быти злообразным, горбатым, темным, неблагополучным, и разве в таком состоянии любили бы их". О таких людях, по словам Феофана, древние греки говорили, что они "мисанфропии, си есть человеконенавидцы". Стремясь дискредитировать своих врагов, Прокопович упрекал их в том, что они "всяку власть мирскую не точию не за дело божие имеют, но и в мерзость вменяют", другими словами -- обвинял их в политическом преступлении. По его взгляду, духовенство -- это только один из "чинов" в народе, но отнюдь не особое государство в государстве. В заключение он сурово осуждает всех единомышленников и пособников царевича Алексея.

Позиции Феофана Прокоповича этой речью были заявлены очень четко и вполне определенно. В борьбе двух лагерей -- приверженцев реформы и защитников старины -- он безоговорочно стал на сторону первого и в глазах старозаветных церковников, не мирившихся с подчинением духовной власти власти светской, сделался ненавистной и опасной фигурой.

2 июня 1718 г. Прокопович был посвящен в епископы, назначен на псковскую кафедру и стал ближайшим сотрудником Петра не только в делах церковного управления. Помимо большого количества церковно-богословских трактатов и проповедей, он пишет публицистические статьи, учебники, редактирует переводы иностранных книг, снабжая эти переводы своими толкованиями, пишет предисловие к морскому уставу, сопровождаемое обстоятельными историческими справками, и "Слово похвальное о флоте российском", в котором он со страстью, с большой силой аргументации и с большой осведомленностью, без всяких мифологических прикрас, трезвыми словами перечисляет те выгоды, которые получит Россия от заведения морского флота. "Понеже не к единому морю прилежит пределами своими сия монархия, то как не бесчестно ей не иметь флота?" -- спрашивает он в этом слове и далее наглядно поясняет значение для России флота: "Не сыщем, ни единой на свете деревни, которая над рекою или озером положена не имела бы лодок, а столь славной и сильной монархии, полуденная и полуночная моря обдержащей, не имети бы кораблей, хотя бы ни единой к тому не было нужды, однако же было бы то бесчестно и укорительно. Стоим над водою и смотрим, как гости к нам приходят, а сами того не умеем. Слово в слово так, как в стихотворных фабулах некий Тантал стоит в воде да жаждет. И потому и наше море не наше".

Уже в конце 1718 г. Петр I в письме к Стефану Яворскому сообщил о своем намерении взамен упраздненного патриаршества учредить для управления русской церковью "духовную коллегию", которая, пополнив собой ранее организованные чисто светские коллегии -- будущие министерства, должна была ввести церковные дела в общую систему государственного управления, сполна подчинив церковь светской власти. Окончательная организация "духовной коллегии", получившей название Синода, была осуществлена в феврале 1721 г., и Прокопович стал в Синоде влиятельнейшим членом. Еще в начале 1720 г. Прокоаповичем был написан для Синода устав, получивший название "Духовного регламента". Целесообразность коллегиального управления русской церковью взамен единоличного патриаршего управления подсказана была Петру практикой протестантской церкви, его стремлением уничтожить в русской церкви "папежский дух", привитый ей патриаршим институтом. В "Духовном регламенте" это стремление выражено с полной определенностью: "Велико и сие, что от соборного правления не опасатися отечеству мятежей и смущения, яковые происходят от единого собственного правителя духовного. Ибо простой народ не ведает, яко разнствует власть духовная от самодержавной, но, великою высочайшею пастыря честию и славою удивляемый, помышляет, что таковый правитель есть то вторый государь, самодержцу равносильный, или больши его, и что духовный чин -- есть другое и лучшее государство".

Помимо устройства церковных дел, "Духовный регламент" ставит себе задачей борьбу с многочисленными суевериями, бытовавшими в русском народе, для чего особенно настаивает на необходимости просвещения. "Когда нет света учения, -- говорится в нем, -- нельзя быть доброму поведению церкви и нельзя не быть нестроению и многим смеха достойным суевериям, еще же и раздорам и пребезумным ересям... И если посмотрим чрез истории, аки чрез зрительные трубки, на мимошедшие века, увидим все худшее в темных, нежели в светлых учением временах". Пропагандируя учение, "Духовный регламент" рекомендует не только богословскую, но и светскую науку: "А то видим, -- читаем в нем, -- что и учились все древние наши учителя не токмо священного писания, но и внешней философии, и кроме многих иных славнейшие столпы церковные поборствуют и о внешнем учении". Таким образом назначение "Духовного регламента" выходило за пределы узкоцерковных вопросов и распространялось на существеннейшие стороны русской жизни, подвергавшиеся пересмотру в плане общих идей петровской реформы.

Вскоре после написания "Духовного регламента" Прокопович, для обоснования не только светской власти государей, но и духовной, пишет "Розыск исторический", в котором он ссылками на Овидия, Цицерона, Тацита, Плиния, Тита Ливия, Плутарха и др. доказывает, что римский император носил титул понтифекса, т. е. первосвященника, и потому христианские государи могут называться не только епископами, но и епископами епископов. Дальше итти в утверждении первенства светской власти над церковной, очевидно, было уже некуда.

В царствование Петра Прокоповичем были еще написаны "Первое учение отроком" -- букварь в соединении с церковно-поучительным материалом, "Христовы о блаженствах проповеди толкование", направленное главным образом против ханжества и лицемерия, рассуждения о браках с иноверцами, об обряде крещения, трактат "Правда воли монаршей", оправдывавший суд над царевичем Алексеем и защищавший право государя самому назначать себе наследника, и др.

В "Правде воли монаршей" Прокопович лишний раз обличает ревнителей старины вообще, которые отрицают новизну только потому, что она новизна: "Не оный ли безумный упрямым и безответным обычный ответ: дело новое? -- спрашивает он. -- О скудного и окаянного суесловия! Аще бы и новое се дело, что же самая новость вредит?.. Зло -- и старое зло есть; добро -- и новое добро есть. Разве бы еще сказал кто, что дело сие у нас не бывало. Хотя бы и не бывало -- что противно?.. Первое явилося огненное оружие у прочих народов, нежели у нас; но если бы и к нам оное доселе не пришло, -- что бы было и где бы уже была Россия? Тожде разумей и о книжной типографии, о архитектуре о прочих честных учениях. Разумный есть и человек и народ, который не стыдится перенимать доброе от других и чуждых; безумный же и смеха достойный, который своего и худого отстать, чужого же и доброго принять не хощет".

28 января 1725 г. скончался Петр I. В связи с его кончиной Феофан произнес две проповеди -- одну в день погребения императора, другую -- в день Петра и Павла. Особенное значение имеет вторая проповедь, в которой Феофан с большой глубиной и с большим мастерством обрисовал личность Петра и разъяснил историческое значение его деятельности.

Своим восшествием на престол Екатерина I была много обязана содействию Прокоповича, и потому он сохранил свое влияние на церковные и светские дела и в ее недолгое царствование, часто пользуясь этим влиянием для нещадной расправы со своими врагами. Вскоре он был назначен новгородским архиепископом. В царствование Петра II, когда ощутительно стала сказываться реакция, направленная против петровских преобразований, Прокопович чувствовал, что почва под его ногами колеблется и что его враги готовы свести с ним свои счеты. Своих противников Феофан ненавидел и презирал; он писал о них, что они "прекословцы, буесловцы, прузи [саранча], безумные раскасчики", "не разумеющие писания и сражающиеся с собственными мечтами и сновидениями", называл их "школяриками, латиною губы примаравшими", "сумасбродами и неуками", не знающими даже "самого того ремеслишка, которым хвалятся". В борьбе с врагами Прокопович должен был опираться на воспитателя молодого царя -- Остермана, по поручению которого он составил для царя учебные планы и руководства. Чтобы угодить новому императору и его воспитателю, он пишет в честь царя латинскую оду, произносит по его адресу приветственные речи, принимает участие в торжестве его коронации, давая даже советы и указания по части устройства "эмблемы на фейерверк".

В 1728 г. напечатан был "Камень веры" Стефана Яворского, и это было явным признаком резкого поворота в церковной политике, направленного к дискредитации "люторских" позиций Прокоповича и поддерживавшего позиции староцерковной партии, вдохновлявшиеся духом католической церковной практики. Феофан не замедлил реагировать на выход "Камня веры". Он сообщил в выдержках содержание его протестантскому богослову Буддею, который в 1729 г. выпустил книгу под заглавием "Апология лютеранской церкви против клевет и наветов Стефана Яворского". Эта "апология" изложена была в форме письма к "другу, живущему в Москве", т. е. к Феофану Прокоповичу, который вместе с двором в то время жил действительно в Москве.

Положение Прокоповича значительно укрепилось при восшествии на престол Анны Ивановны. В ее борьбе с верховниками он всецело стал на ее сторону. В приветственных стихах и речах, обращенных к новой императрице, Феофан -- едва ли искренне -- наделяет ее всевозможными совершенствами, ставя ее рядом с Петром и до небес превознося благодеяния, якобы оказанные ею России. Ослепленный жаждой дать реванш своим врагам, замыслившим подорвать его авторитет в царствование Петра II, Прокопович теперь без удержу мстил им, усердно выискивая, где еще "того гнезда сверщки сидят в щелях и посвистывают". Не щадит Феофан и былых друзей, теперь попавших в опалу. Так, он издевается над бывшим своим милостивцем Меншиковым, перед которым некогда, в пору его могущества, заискивал. Он ладит с деспотическим режимом Бирона и не только ладит, но и всячески приукрашает его. Очень трудная и очень напряженная ситуация, создавшаяся для князя церкви, защищавшего идеи светской реформы и прогресса в атмосфере упорной вражды и противодействия со стороны чуть ли не всей церковной иерархии, заставила Феофана не пренебрегать средствами для достижения той основной цели, которую он поставил себе, будучи еще безвестным киевским монахом. Целью этой было обновление России на началах европейского прогресса, и в стремлении добиться этого Прокопович действовал без оглядки назад, ибо он был убежден в том, "что от жития нашего прошло, все то умерло, и как не сыти есмы прошлогодскою пищею, так не живем мимошедшими временами".

Будучи теперь первенствующим членом Синода, Прокопович снова принимает непосредственное участие в правительственных мероприятиях, начиная от редактирования различных оригинальных и переводных сочинений и кончая разработкой проектов фейерверков и иллюминаций.

8 сентября 1736 г., на 56-м поду жизни, Феофан Прокопович умер.


*


Для истории литературы наибольший интерес представляет собой деятельность Феофана Прокоповича как драматурга и как стихотворца.

В 1705 г., как мы знаем, разыграна была в Киеве студентами академии его трагедокомедия, полное заглавие которой следующее: "Владимир, славенороссийских стран князь и повелитель, от неверия тмы в свет евангельский приведенный духом святым от рождества христова 988, ныне же от православной академии Могилянской Киевской на позор российскому роду от благородных российских сынов, добре зде воспитуемых, действием, еже от пиит нарицается трагедокомедия лета 1705, июля 3 дня показаний". Сюжет пьесы -- водворение христианства на Руси и сопутствующая этому борьба князя с врагами новой веры -- языческими жрецами и одновременно с самим собой, с неизжитыми еще страстями и приманками языческой жизни. Пьеса представляла собой одновременно апологию Владимира как реформатора, которому Русь обязана своим просвещением, и осмеяние упрямых и своекорыстных поборников невежественной старины. Отсюда и ее жанровое наименование, идущее еще от Плавта и утвержденное поэтикой Понтана -- "трагедокомедия", т. е. такой род драматических произведений, в котором, по определению Прокоповича, "вещи смешные и забавные перемешиваются с серьезными и печальными и лица низкие -- с знаменитыми".

Обращенная в далекое прошлое, пьеса Прокоповича, кстати сказать, тесно связанная по содержанию с незадолго перед тем произнесенной им проповедью в день Владимира, живо перекликалась с современностью, и реформаторская деятельность Владимира, протекавшая в борьбе с врагами новой веры, исторически ассоциировалась с преобразовательной деятельностью Петра I и с его борьбой с защитниками старины, преимущественно с консервативным духовенством. Трагедокомедия, таким образом, как и все почти, что писал Прокопович, была насквозь публицистична и дидактична. Публицистика дает себя знать не только в основной части пьесы, но и в ее эпилоге.

Пьеса построена в соответствии с теми теоретическими положениями, которые даны Прокоповичем в его курсе поэтики. Она состоит из пяти актов, предваряется прологом и заканчивается эпилогом. Пролог является обычным предисловием. Вслед за ним идет "протазис", обнимающий первый акт и заключающий в себе главное содержание пьесы, самую ее сущность. Появляется посланная адом тень убитого Владимиром его брата Ярополка, сообщающая верховному жрецу Перуна Жериволу, орудию адских сил, о намерении Владимира переменить веру и упразднить языческих богов. Жеривол и сам уже успел подметить охлаждение Владимира к богам. Раньше он приносил им обильные жертвы, от которых вдоволь сыты были и жрецы, вчера же он дал лишь одного козла:


Тако престарелого, тако бестелесна,

Тако изнуренного, иссохша, бесчестна,

Тонка, лиха, немощна, бескровна, бесплотна,

Еще ножа не приях, а смерть самохотна

Постиже его.


Вслед за этим Ярополк рассказывает о своей предсмертной борьбе с Владимиром, пользуясь приемом уподобления, который Феофан рекомендовал как существенное украшение эпопеи и трагедии:


Един со двоими

Всуе брахся [боролся], весь люти на мечах носимий.

Яко медведь, емуже в перси ловец силний

Вонзет рожен, мечется всуе и бездильний

Гнев ярит и олико борется крепчае,

Толико в онь железо входит глубочае,

Сице аз бедний брахся.


"Протазис" заканчивается тем, что Жеривол высказывает намерение вступить в борьбу с Владимиром.

Во втором акте -- "эпитазисе" -- начинается развитие самого действия. Жрецу Курояду, собирающему народ на праздник Перуна, жрец Пияр говорит о том, что он в пустынном лесу встретил бегущего Жеривола, простоволосого, со страшным воплем созывающего адские силы для отпора христову закону, который Владимир хочет утвердить на Руси. Вслед за тем приходит и сам Жеривол, творящий заклинания. По его зову появляются бес мира, бес плоти и бес хулы. Каждый из них обещает помешать Владимиру принять христианство. Бес мира надеется на то, что Владимир не преклонит свою выю перед распятым нищим Христом. Бес хулы поносит Христа как злодея, а бес тела, уязвивший уже Владимира тремястами любовных стрел, напоенных ядом, и в дальнейшем рассчитывает удержать его в своей власти любовью к тремстам женам. Жрецы радуются и вместе с идолами начинают петь й плясать.

Третий акт -- "катастазис" -- должен заключать в себе изображение препятствий и замешательств (perturbationes). Действительно, здесь Владимир, уже испытывающий отвращение к языческим богам, еще полон колебаний и нерешительности, как ему отнестись к славам греческого философа. Он обращается за советом к своим сыновьям Борису и Глебу, и Глеб предлагает отцу еще раз внимательно выслушать греческого философа. В это время приходит Жеривол с жалобой на то, что боги умирают с голода, но Владимир смеется над его словами. Между философом и жрецом происходит спор. Жеривол бранится и издевается над философом и задает ему бессмысленные вопросы, так что философ, обращаясь к Владимиру, говорит: "Се ли мудрецы ваши? Аз овчому стаду не дал бы сицевого вождя". Удаляясь, Жеривол грозит "смирить хульника делом". Философ -- в духе богословских воззрений Прокоповича -- разъясняет Владимиру основные догмы христианского учения и окончательно располагает его к себе и к христианской вере.

В четвертом акте -- продолжение "катастазиса" и приступ к развязке. В душе Владимира происходит сложная душевная борьба, которая передается в его монологе, занимающем почти весь акт, притом в выражениях, часто совпадающих с тем, что говорится в проповеди Прокоповича на день Владимира. Владимира искушают вызванные Жериволом бесы, и он готов поддаться им, забыв проповедь философа. Бес мира смущает его тем, что принятие христианства "породит укоризну его славе". Он говорит:


....не повергу ли греческим под нози

Царем венца моего? И их же на мнози

Усмирих победами, тем сам подчиненней буду,

Буду не оружием, -- едним побежденний

Словом философовим!


Обычно побежденный принимает закон победителя. Весь мир знает, что у него достаточно силы, чтобы сидеть рядом с римским царем. Его могут заподозрить в том, что он принял новую веру не ради веры, но из страха перед греками. Наконец, ему поздно становиться учеником. Но, в конце концов, он побеждает свою гордыню:


Дым есть токмо -- людская хула и слава!

А яко стар учуся -- то ли будет бидно:

Учитися доброго во всяком не стыдно

Есть времени: "до смерти (обще гласит слово)

Всяк человик учится".


Но на смену искушения гордости Владимира одолевает искушение плоти. Как быть ему с тремястами женами? Неужели пренебречь ими?


Увы мни! Весь тлею

Жегом огнем сердечним, весь внутр изгараю;

Пламень внийде в утробу. О горе! не чаю

Жив быти, аще прийму закон нелюбимий,

Иго тяжкое, ярем неудоб носимий! --


произносит он и высказывает сомнение в божественности учения Христа и в пригодности этого учения для людей:


Отсюду мнится неподобно

Учение христово: учит утоляти

Похоть плотскую. Како ее есть -- уязвляти

Естество? Естеству се наносится нужда.

Кого убо он есть бог? Воля его чужда

Есть смотрения, богу отнюдь не свойственна:

Аще он есть создатель мира вещественна,

То почто созданию своему противный

Закон вносит? Аще же ин кто мир сей дивний

Произведе в бытие, ин убо кто мира

Начало есть, убо есть о нем ложна вира.


Но, в конце концов, вновь вдумываясь в речь философа, Владимир понимает, что он стал жертвой бесовского навождения. Он выходит победителем из своей внутренней борьбы и окончательно решает принять христианство. Вслед удаляющемуся Владимиру раздается пение хора. "Прелесть", олицетворяющая триста жен, поет ему песню, напоминающую ему о его былых утехах:


Познай любезне,

Кто зовет слезне.

Кого любиши?

Камо бежиши?

В кие идешь страны?

Откуда гнев на ны?

Плач тя не утолит,

Глас мой не умолит;

Тако еси твердий,

Тако жестосердий!

Любве ми едина!

Кая се измина?


В пятом акте дается развязка, или катастрофа. Жрецы приходят в отчаяние: князь запретил им жертвоприношения, и они умирают с голода. Идолов Владимир приказал всюду сокрушать, они отданы на поругание:


Дети студнии, кумир рассекше подробну

Во главу, аки в сосуд, испраздняют стомах.


Вожди Мечислав и Храбрый заставляют самих жрецов низвергать своих богов. Жрецы грозят всякими бедствиями, если будет сокрушен Перун, но вождей это не пугает, и они низвергают всех идолов. Затем Храбрый сообщает Мечиславу подробности крещения Владимира. В последнем явлении приходит вестник с грамотой от князя, принявшего в крещении имя Василия. В грамоте сказано о том, что князь


Оставльше кумиры

Бездушниа, восприя истинния виры

Истинный закон христов.


Заключается пьеса Прокоповича хором апостола Андрея с ангелами. Апостол Андрей, считавшийся патроном православной церкви, предрекает будущую судьбу Киева и затем изображает процветание города в позднейшую пору, совремеиную Прокоповичу, а также произносит панегирик гетману Ивану Мазепе, киевскому митрополиту Варлааму Ясинскому, Стефану Яворскому и др. Особенно прославляется Мазепа за его покровительство Киево-Печерской лавре и академии.

Когда пьеса Прокоповича разыгрывалась студентами киевской академии, Мазепа, по распоряжению Петра, шел на соединение с польским королем Августом II для совместных действий против Швеции. В эпилоге трагедокомедии это событие нашло себе живой отклик. Прокопович так говорит о предстоящей схватке Карла XII с Мазепой:


Но некий лев ярится и на мужа сильна

Ногти острит. Но ярость твоя есть бездильна,

Звере гордый! Поспешно, о вожду великий,

Поспешно иди: будет свирепий и дикий

Хищник раздран от тебе и издшет вскори,

Ты же наречешися от всих Сампсон вторий.


Хор заканчивается благопожеланием Петру и Мазепе.

Свою трагедокомедию, которую Прокопович называет "недозрелым плодом трудов своих", он написал в соответствии с теми правилами, которые сам излагал в своем курсе поэтики. Этот курс, как сказано, находился в большой зависимости от руководства иезуитского теоретика Понтана "Institutiones Poeticae!" В согласии с учением Понтана находятся и выбор исторического сюжета для пьесы и единство действия и времени. Последнее правило обязывало к тому, что в пьесе изображалась не вся жизнь какого-либо лица, а лишь одно какое-либо важное событие из нее и притом такое, которое могло бы совершиться в промежуток от одного до трех дней. Если же действие, изображенное в пьесе, обусловливалось какими-либо предшествовавшими действиями, то о них должно было сообщаться в рассказе, вложенном в уста какому-либо из действующих лиц. К этому необходимо присоединить и требование единства места, предписывающее, чтобы действие происходило на одной определенной территории, например в одном городе, хотя бы в разных частях его.

Все эти правила, как нетрудно видеть, соблюдены в пьесе Прокоповича. Состоя из пяти актов, будучи написана на исторический сюжет, она изображает лишь один эпизод из жизни Владимира -- принятие им христианства. Действие происходит в небольшой период времени, не превышающий положенных сроков, и в одном месте -- в Киеве. Действия и события, предшествующие основному действию, передаются в речах Ярополка, жрецов, вождей Мечислава и Храброго.

Что касается элементов историзма в пьесе Прокоповича, то они, разумеется, весьма относительны. Под руками у него были очень скудные исторические источники, вроде "Синопсиса" Иннокентия Гизеля, которые не могли дать писателю сколько-нибудь солидного материала. Впрочем, Феофан и не считал обязательным для драматического произведения точное соответствие его историческим фактам. Следуя в известной степени за Аристотелем, он полагает, что драматург, излагая какое-либо событие, не старается точно определить, как оно произошло, но изображает его так, как оно могло бы совершиться. Он вымышляет различные душевные состояния действующих лиц и физические проявления этих состояний. Драматург и поэт вообще должны изображать типические черты своих персонажей, находящиеся в соответствии с их саном, положением, происхождением. Ссылаясь на Аристотеля, Прокопович говорит о том, что "поэзия есть нечто более превосходное и более философское, чем историческое", и далее: "Поэт не имеет намерения, подобно историку, передавать события памяти потомства, но имеет в виду научать людей, какими они должны быть в том или другом роде жизни".

В согласии с этими основными положениями Прокопович изображает Владимира, наделяя его теми чертами, которые должны приличествовать князю-реформатору. В пьесе показана внутренняя борьба Владимира, вытекающая из столкновения всего предшествующего его жизненного опыта с новым его сознанием и с тем душевным кризисом, который в нем созрел. Эта борьба обусловливает собой драматизм пьесы.

Оправдывая свое наименование -- трагедокомедии, пьеса Прокоповича рядом с серьезными моментами, присущими трагедии, содержит в себе и моменты комические, притом поданные в остро-сатирическом плане.

Соединение серьезного и комического, чуждое драматургической практике московской академии, не было совершенной новостью, если иметь в виду практику иезуитской драматургии в ее лучших образцах и отчасти некоторые драматические опыты киевской академии, как, например, пьесу "Алексей человек божий" или "Рождественскую драму" Димитрия Ростовского. Но, во-первых, в огромном большинстве этих пьес комическое не переходит в сатиру, во-вторых, комическому элементу в них уделено все же сравнительно скромное место. Если в обеих указанных киевских пьесах мы и встречаем комические пассажи (но не сатирические), то они все-таки сосредоточены в одной лишь части этих пьес, а не проникают всю пьесу насквозь, на всем протяжении, как это мы имеем в трагедокомедии Прокоповича. Что же касается сатирической и обличительной силы, которая достигается Прокоповичем путем изображения комических персонажей -- Жеривола, Курояда и Пияра, то она, несомненно, превосходит собой все то, что мы имеем в предшествовавшей и современной Прокоповичу школьной драматургии. Главный жрец -- Жеривол -- обжора, лгун, ханжа, трус, лицемер и распутник. К тому же он -- воплощение крайнего невежества, притом очень самомнительного. Курояд говорит о нем:


Аз дивную вещь видех: когда напитанний

Многими жертвами, он лежаще в охлади,

А чрево его бяше превеликой клади

Подобное; обаче в ситости толикой

Знамение бысть глада и алчбы великой:

Скрежеташе зубами на многи без мери,

Движа уста а гортань!..

И во сне жрет Жеривол.


Только перед смертью потеряв аппетит, он "едного токмо пожирает быка на день". Он старается уверить, что не ему нужны жертвы, -- он может сам купить мяса, -- а богам, у которых нет денег и которые могут умереть с голода. Чтобы убедить князя не отступать от языческой веры, он лжет ему, говоря о чудесном явлении жрецу отощавшего Купалы, угрожавшего местью виновникам оскудения жертв богам. У Жеривола, по его собственному признанию, "все уды, все утробы полны сладких язв беса тела". Самомнительное невежество его в полной мере обнаруживается во время его состязания с греческим философом. Именно это крайнее невежество защитников старого порядка заставляет Владимира так объяснить приверженность русских к грубому язычеству:


Род наш, жесток и бессловний

И письмен ненавидяй, есть сему виновний.


В сходных чертах предстают перед нами и два другие жреца -- Курояд и Пияр. Нет никакого сомнения в том, что Прокопович своей колкой сатирой метил в современное ему католическое и русское православное духовенство, в массе своей страдавшее теми же пороками, что и выведенные в пьесе языческие жрецы. В своей риторике, осуждая обжорство и пьянство католических монахов, он называл их "свиньями эпикурова стада", а враг Прокоповича Маркелл Родышевский в доносе на Прокоповича, поданном после смерти Петра I, писал о том, что Феофан "архиереев, иереев православных жрецами и фарисеями называет... Священников российских называет Жериволами, лицемерами, идольскими жрецами", да и сам Прокопович в "Духовном регламенте", говоря о разъездах архиереев по своим епархиям, характеризует их поведение близко к тому, что говорится в трагедокомедии о поведении языческих жрецов.

Характерной особенностью пьесы Прокоповича является очень умеренное введение в нее аллегорического и символического элементов и олицетворений. Правда, уже иезуитская школьная драма в своих лучших образцах стремилась ограничить пользование аллегориями и олицетворениями, но в киевской и московской школьной драматургической практике они занимали очень большое место. В сущности, Прокопович вводит в свою пьесу не голые аллегории и олицетворения, а образы бесов-искусителей, наделенных чисто человеческими свойствами, -- прием, использованный и в позднейшей европейской драматургии, в частности в Гетевском "Фаусте". Введение в пьесу тени Ярополка могло быть подсказано Прокоповичу и практикой иезуитской драмы, хотя уже в трагедии Сенеки "Тиэс" фигурирует тень Тантала.

Трагедокомедия Прокоповича в основном написана 13-сложным силлабическим стихом, но песни Курояда и Пияра написаны 8-сложным стихом, а хор Прелести -- стихами с различным количеством слогов -- от пяти до тринадцати. В 13-сложном размере, применяемом Прокоповичем в его пьесе, обычны переносы, крайне редкие в школьных пьесах его предшественников и современников. В своей поэтике Прокопович следующим образом оправдывает этот прием применительно к трагедии: "Если трагедия пишется на славянском или польском языке, то самым приличным для нее размером представляется тринадцатисложный стих, с соблюдением, однако, правила, чтобы редко вместе со стихом оканчивался смысл, но чтобы почти всегда смысл переносился из одного стиха в другой, иначе упустится многое из трагической важности".

Новостью в трагедокомедии Прокоповича явилось и такое рассечение тринадцатисложника, когда начало его заключает речь одного персонажа, а конец начинает речь другого персонажа, например:


Курояд


................

Се аз  ходих  на село курей  куповати.

И  когда сие бяше?


Пияр


Горшее слышати

Вижду  ты  не случися, что глаголют  мнози.


К числу драматических опытов Прокоповича в известной мере могут быть отнесены и два его "Разговора", написанные около 1716 г., весьма вероятно -- в подражание Лукиану Самосатскому, которого Феофан довольно часто цитировал в своей риторике. В обоих "Разговорах" берется под защиту просвещение и осуждается невежество. В первом из них -- "Разговоре гражданина с селянином да певцом или дьячком церковным" -- селянин с дьячком, направляясь в питейный дом, встречаются с гражданином и задевают его грубым вопросом. Завязывается перебранка, переходящая затем в спор на тему о пользе просвещения в религиозных делах. Селянин упорно защищает косность и невежество: он не хочет знать ничего, чего не знали его отцы и деды, и не желает учиться грамоте, потому что, и не умея читать, ест хлеб, а философы "звезд не снимают". В духе кантемировского Сильвана он заявляет: "отцы де наши не умели письма, но хлеб довольный ели, и хлеб тогда лучший родил бог, нежели ныне, когда письмении и латинии умножилися". Невежество селянина оказывается настолько разительным, что смущает даже его приятеля дьячка, который переходит на сторону гражданина. В ответ на сомнения дьячка, угодны ли богу латинское учение и занятие философией, гражданин разъясняет, что философия сама по себе нисколько не осуждается религией и что не всякое латинское учение не угодно богу, а лишь такое, в котором схватываются верхушки знания. О невежественных латинниках он говорит: "Между ними есть еще многоречивые невежды, которые егда кто от правомудрствующих обличает их суеверие или неправое исповедание, ничто же сильное, к разумению истины близкое глаголют в ответ, но отходя далече от вещи, о ней же есть беседа, краснословием мнение свое утверждают, истину же самую всячески закрывают и слышащих в другую сторону от нее отводят".

Таким образом и здесь Прокопович лишний раз посчитался с ненавистными ему приверженцами католического богословия.

Во втором разговоре, носящем заглавие "Разглагольствие тектона, си есть древодела, с купцом", Прокопович стремился доказать, что нет никакого греха в том, чтобы заимствовать богословские знания у иноземцев, особенно у немцев, потому что бога нужно искать во всякой земле, а не только в Русской. Сам купец свою богословскую мудрость приобрел в Немецкой земле, во время своей полуторагодичной болезни, когда он читал Библию и беседовал с врачом, который способен был исцелять недуги не только физические, но и духовные. Однако древодел не поддается убеждениям купца, полагая, что немцы, а вместе с ними и купец, -- еретики. Купец же настаивает на том, что немцы не еретики, а лишь иноверцы, а подлинные еретики те, которые учились в Польше.

На протяжении почти всей своей литературной деятельности Феофан Прокопович писал стихи на латинском, польском и русском языках. Латинские стихи его, написанные большей частью элегическими двустишиями, отличаются совершенством формы и иной раз немалыми поэтичечсскими достоинствами. Так, еще в Киеве он написал стихотворение, обращенное к папе, в защиту Галилея:


Cur naturae agilem vexas, papa impia, mystam?

Quid tale meruit, dire tyranne, senex?

Papa, furis! non iste tacos inquirit in orbes,

Nec ruit in sacros insidiosus agros,

Styx ubi defunctos expurgat torrida manes,

Aut ubi sunt artis dique dealque tuae.

Haec tellus vera est, tua falsa, necexstitut unquam,

Ista deus fixit sidera, vestra dolus {*}

{* "Зачем ты мучишь, о нечестивый папа, усердного служителя природы? Чем, о, жестокий тиран, заслужил этот старец такую участь? Папа, ты безумствуешь! Ведь он не трогает твоих миров и не вторгается со злым умыслом в твои священные области, где пламенный Стикс очищает души усопших или где обитают боги и богини, тобой изобретенные. Его земля истинная, твоя же ложная, его звезды создал бог, а твои -- обман" и т. д.}


В первые годы пребывания в Киеве написана Прокоповичем по-латынни "Elegia Alexii" на тему о бегстве Алексея, человека божия, из родительского дома. Она представляет собой в основном подражание 3-й и 4-й элегиям "Тристий" Овидия, в которых рассказывается об изгнании Овидия из Рима. Частично в стихотворении Прокоповича сказалось влияние латинского жития Алексея, а также мистерии об Алексее. "Elegia Alexii" вошла в поэтику Прокоповича в качестве образца христианской переработки классического материала.

Среди других латинских стихотворений Прокоповича должны быть отмечены стихи в похвалу монашеской жизни на тему о непорочности жизни, в похвалу Киева, а также стихи в честь Петра I, Екатерины I и Петра II. Особенно удачной нужно признать оду в честь Петра II, написанную одним из любимых метров Горация. О ней в своем 1-м издании "Рассуждения о оде вообще" (1734) Тредиаковский дал восторженный отзыв. По его словам, в этой оде "Феофан, как другий Гораций, толь благородно и высоко, славно и великолепно вознесся.. что Гораций бы сам, посмотрев оную, в удивление пришел, и тужь бы его преосвященству справедливость похвалы учинил, которую я ему теперь отдаю". Читая стихотворение Прокоповича, Тредиаковский, по его признанию, "не мог удержаться, чтоб с дважды или с трижды не вскричать: боже мой, как эта ода хорошо и мастерски сделана!"

В ряде случаев, как увидим ниже, некоторые свои латинские стихи Прокопович тут же сам переводил на русский язык.

Русские стихи Прокоповича разнообразны по своим темам, по жанрам и размерам. Наиболее традиционными являются стихи, связанные с прославлением влиятельных особ или выдающихся исторических событий. В период своего пребывания в Киеве Феофан написал три стихотворения, посвященные памяти киевского митрополита Варлаама Ясинского, стихотворение, написанное на тему об обращении Владимира в христианство, "Епиникион" на Полтавскую победу (на латинском, русском и польском языках) и стихи по случаю поражения русских турками в 1711 г. на берегу Прута. Все эти стихотворения, кроме последнего, написаны обычным 13-ти сложным силлабическим стихом. По своей тематике и по своим образным средствам они немногим отличаются от обычных силлабических виршей. В стихотворениях, посвященных Варлааму Ясинскому, нужно лишь отметить искусное использование музыкальных созвучий, например:


В мире аки в море видев люти волни

Варлаам сотворился нищий произвольний.

...................

Молчит злато под млатом, разнствуя от меду.

...................

Светлость свещи, проходя сквози сосуд склянный,

Множится и большие осязает станни.


"Епиникион" в основном повторяет то, что сказано было Феофаном в его торжественном слове на Полтавскую победу, произнесенном в 1709 г. в Киеве, и подчеркивает возмущение со стороны приверженных Москве украинцев изменой Мазепы.

Последнее стихотворение, описывающее сражение при Пруте, заканчивается сожалением о том, что не суждено еще было христианство освободить от "поганства", и тут же высказывается уверенность в конечной победе христианства. Стихотворение состоит из строф, заключающих в себе по три восьмисложных стиха, замыкающихся одинаковой рифмой. Большинство строк может быть сведено к хореическому размеру, как показывает уже самое начало стихотворения:


За могилою Рябою

Над рекою Прутовою

Было войско в страшном бою.

В день недельный от полудни

Стался час нам вельми трудный --

Пришел турчин многолюдный.


Ряд хвалебных стихотворений посвятил Прокопович императрице Анне. В стихотворении "На день 25 февраля" он приветствует ее по случаю уничтожения ею "кондиций", предложенных ей верховниками:


В сей день Августа наша свергла долг свой ложный,

Растерзавши на себе хирограф подложный,

И выняла скиптр свой от гражданского ада,

И тем стала Россия весела и рада.


По случаю переезда Анны в новый летний дом на берегу Яузы Феофан пишет стихи, которые заканчивает словами:


Но не вмещает в себе Анниных дел славы

Ни дом сей, ниже область Анниной державы.


Императрица затем посетила Феофана на его даче, в селе Владыкине, и по этому поводу Феофан написал стихи короткими строчками разной длины:


Прочь уступай, прочь,

Печальная ночь.

Солнце восходит,

Свет возводит,

Радость родит.

Прочь уступай, прочь,

Печальная ночь.

Колий у нас мрак был и ужас!

Солнце Анна воссияла --

Светлый нам день даровала.

Богом венчанна

Августа Анна!

Ты наш ясный свет,

Ты красный цвет.

Ты красота,

Ты веселие

Велие

и т. д.


Тогда же он написал латинские стихи в честь Анны, переведенные им на русский язык октавами с 11-сложными стихами. Здесь о ней говорится, что она "внешнего причастница света", "телом и духом прекрасна", что, когда она вступила на престол, то "стала нам солнцем, греющим лучами... всероссийский вертоград широкий".


Октавами же и 11-сложными стихами написал Прокопович и стихотворение на окончание при Анне, в 1732 г., Ладожского канала. Оно было первоначально написано также на латинском языке, а затем переведено на русский. В нем говорится о тех материальных выгодах, которые получила Россия в результате прорытия канала.


Наконец, Прокопович посвятил Анне стихи по случаю посещения его царицей в 1734 г. на приморской мызе под Петергофом, переведенные им на русский язык опять-таки с первоначального латинского оригинала.

В 1729 г. Кантемир написал первую свою сатиру "К уму своему". Прокопович сатиру очень одобрил и послал стихотворное обращение к ее автору, состоящее из трех октав. В первой из них читаем:


Не знаю, кто ты, пророче рогатый,

Знаю, коликой достоин ты славы.

Да почто ж было имя укрывати?

Знать, тебе страшны сильных глупцов нравы.

Плюнь на их грозы. Ты блажен трикраты.

Благо, что бог дал ум тебе здравый.

Пусть весь мир будет на тебя голосливый.

Ты и без счастья довольно счастливый.


Далее Прокопович призывает Кантемира продолжать борьбу пером с врагами "ученой дружины" в уверенности, что "дураков злость язык свой прикусит".

Послание Прокоповича и по содержанию и по форме является незаурядным произведением. В нем он с большим поэтическим подъемом выразил свое накипевшее возмущение против тех реакционных сил, которые после смерти Петра I противодействовали всему тому, что связано было с делом реформы и с чем так крепко был связан Прокопович. Как известно, Кантемир в ответ на обращение Прокоповича посвятил ему свою III сатиру, начинающуюся и оканчивающуюся самыми уважительными отзывами о деятельности Феофана.

Вскоре Прокопович написал второе стихотворное обращение к Кантемиру в связи с теми гонениями, которым Прокопович подвергся со стороны своего упорного врага Георгия Дашкова. Это известное стихотворение "Плачет пастушок в долгом ненастии":


Коли дождусь я весела ведра

И дней красных?

Коли явится милость прещедра

Небес ясных? --


спрашивает Феофан и скорбит о том, что ниоткуда "света не видно", вокруг "все ненастье", и нет надежды, чтобы когда-либо стало лучше. Себя он представляет в образе пастуха, дрожащего в непогоду под дубом и видящего, как у него с голоду "овцы тают". И так длится уже пять лет, и нет "отмены" "вод дождевных", и нет конца "воплей плачевных и кручины". Одно, что еще остается, -- верить в божью помощь, обращаться к которой учили деды.

И это стихотворение вызвало живой поэтический отклик Кантемира, ободряющего своего друга в его печали. Оно, как и написанные им религиозные гимны и переложения псалмов, было положено на музыку и распевалось питомцами школы Прокоповича.

Прокоповичу принадлежит и несколько философских стихотворений на тему о бренности жизни. Таковы "Что слава Станислава", стихотворение на польском языке "Czemu dusze moja tak teskni mysl twoja?" и, в особенности, "О суетный человече, рабе неключимый". Прокопович перевел также эпиграмму Скалигера "О труде в сочинении лексиконов" и эпиграмму Марциала, направленную против атеизма.

В стихотворении "Запорожец кающийся" Прокопович изображает бедственное положение запорожца, приставшего к войскам Мазепы, раскаявшегося в этом и ожидающего суровой расплаты за измену русскому царю.


Что мне делать, я не знаю,

А безвестно погибаю;

Забрел в лесы непроходны,

В страны гладны и безводны --


восклицает он и проклинает атаманов и гетманов, виновников его несчастья.

В стихотворении "К лихорадке в лихорадке", написанном с употреблением перекрестных рифм, Прокопович жалуется на изнурительные приступы болезни, которую древние народы благоговейно чтили богиней и которая всего его терзает, наводя на него то холод, то несносный жар.

Наконец, Прокопович написал несколько шуточных стихотворений. Такова его шуточная эпитафия по-латыни и по-русски умершему в 1743 г. иеродиакону Адаму, помощнику Феофана по домовому хозяйству и по школьным делам и его единомышленнику, человеку, видимо, наделенному большим чувством юмора. Адам при жизни смеялся над ничтожеством окружающих их людей и над их мелкими страстями, но, "позванный в небесные горы", он стал еще больше смеяться над человеческими слабостями. Оставшиеся в живых его друзья неутешно плачут по нем, но и на это он отвечает шуткой, и плакавшие перестают плакать. Эконому архиерейского дома, Герасиму, прославившемуся искусным приготовлением пива, Прокопович посвятил шесть шуточных стихотворений. В них способному пивовару воздается благодарность от шести лиц, в том числе и от самого Прокоповича, который так отзывается о напитке Герасима:


Бежит прочь жажда, бежит и печальный голод,

Где твой, отче эконом, находится солод.

Да и чудо он творит дивным своим вкусом:

Пьян я, хоть обмочусь одним только усом.


Как видим, диапазон Прокоповича-стихотворца был очень широк -- от торжественных од до шуточных стихов. В ряде своих стихотворений он обнаруживает подлинный талант и поэтический темперамент. Это нужно сказать особенно о двух его стихотворениях, обращенных к Кантемиру. Но и в других своих вещах Прокопович выступает как незаурядный по тому времени мастер, умеющий разнообразить стихотворную строку и рифму, придать стиху музыкальное звучание. Он первый вводит у нас такую трудную строфу, как октава. Почти все стихи Прокоповича по своим темам примыкают к прочим его сочинениям, в которых он является убежденным борцом за дело культуры и прогресса. Рядом с Кантемиром он, человек многосторонне одаренный, был и лучшим поэтом в первые три десятилетия XVIII в.

Все, что было в стране живого, передового и деятельного, все это тянулось к Прокоповичу, как средоточию огромной учености, как к выдающемуся уму и яркой индивидуальности. Этот человек, носивший монашескую рясу и фактически заправлявший всеми делами русской церкви, был самым энергичным и самым страстным апологетом светской культуры при самом ее рождении на русской почве. Везде, где мог, Прокопович расчищал для нее дорогу, вступая в тяжелое и утомительное единоборство с теми, кто стремился повернуть вспять преобразовательное дело Петра. О нем хорошо сказал В. И. Майков в своей надписи к его изображению


Великого Петра дел славных проповедник,

Витийством Златоуст, муз чистых собеседник,

Историк, богослов, мудрец Российских стран --

Таков был пастырь стад словесных Феофан.


Лучшие люди эпохи -- поэт Кантемир и историк Татищев -- были друзьями Прокоповича и тянулись к нему, как к источнику многообразных знаний и политической мудрости. Все трое они были членами той "ученой дружины", которой приходилось выдерживать натиск со стороны реакции в эпоху Петра II.

Феофан был не только пропагандистом культуры, но и ее организатором. Он принимал деятельное участие в основании у нас Академии Наук и вступал в непосредственные сношения с иностранцами, приглашаемыми в Академию для научной работы. Он жил и действовал, весь поглощенный заботой о том, чтобы дело Петра пустило глубокие корни во всех сферах русской жизни, и вся его литературная работа была осуществлением этой постоянной и в самом существе своем бескорыстной заботы.