# Из записной книжки Н. В. Путяты

Николай Васильевич Путята

## Петр Иванович Бартенев


## Из записной книжки Н. В. Путяты[891]


А. С. Пушкина я видел в первый раз в Москве, в Большом театре, во время празднеств, последовавших за коронациею императора Николая Павловича.

Театр наполняли придворные, военные и гражданские сановники, иностранные дипломаты, словом -- всё высшее, блестящее общество Петербурга и Москвы.

Когда Пушкин, только что возвратившийся из деревни, где жил в изгнании и откуда вызвал его Государь, вошёл в партер, мгновенно пронёсся по всему театру говор, повторявший его имя: все взоры, всё внимание обратились на него.

У разъезда толпились около него и издали указывали его по бывшей на нём светлой пуховой шляпе. Он стоял тогда на высшей степени своей популярности.

Дня через два Е. Баратынский, другой поэт-изгнанник, недавно оставивший печальные граниты Финляндии, повёз меня к Пушкину, в гостиницу HТtel du Nord на Тверской. Пушкин был со мною очень приветлив.

С этого времени я довольно часто встречался с Пушкиным в Москве и Петербурге, куда он скоро потом переселился. Он легко знакомился, сближался, особенно с молодыми людьми, вёл, по-видимому, самую рассеянную жизнь, танцевал на балах, волочился за женщинами, играл в карты, участвовал в пирах тогдашней молодёжи, посещал разные слои общества.

Среди всех светских развлечений он порой бывал мрачен, в нём было заметно какое-то грустное беспокойство, какое-то неравенство духа; казалось, он чем-то томился, куда-то порывался. По многим признакам я мог убедиться, что покровительство и опека императора Николая Павловича тяготили его и душили[892]. Посредником своих милостей и благодеяний Государь назначил графа Бенкендорфа, начальника жандармов. К нему Пушкин должен был обращаться во всех случаях. Началась Турецкая война. Пушкин пришёл к Бенкендорфу проситься волонтёром в армию. Бенкендорф отвечал ему, что Государь строго запретил, чтобы в действующей армии находился кто-либо, не принадлежащий к её составу, но при этом благосклонно предложил средство участвовать в походе: хотите, сказал он, я определю вас в мою канцелярию и возьму с собою. Пушкину предлагали служить в канцелярии III-го отделения!

Пушкин просился за границу, его не пустили. Он собирался даже ехать с бароном Шилингом в Сибирь, на границу Китая. Не знаю, почему не сбылось его намерение, но следы его остались в стихотворении:

Поедем, я готов. . . . . . . . . .

К подножию стены недвижного Китая.

и пр[893].

Наконец, весною в 1829 г., Пушкин уехал на Кавказ. Из Тифлиса он написал к гр. Паскевичу и, получив от него позволение, догнал армию при переходе её через хребет Саган-Лу. Памятником этой поездки осталось прекрасное описание Путешествие в Арзерум во время похода 1829 г.

По возвращении Пушкина в Петербург Государь спросил его, как он смел приехать в армию. Пушкин отвечал, что главнокомандующий позволил ему. Государь возразил: Надобно было проситься у меня. Разве не знаете, что армия моя?

Слышал я всё это тогда же от самого Пушкина.

По выходе в свет его Истории Пугачёвского бунта появилась пошлая на неё критика в "Сыне Отечества". Только что прочитав эту критику, я пошёл на Невский проспект, встретил Пушкина и шутя приветствовал его следующей оттуда фразой: "Александр Сергеевич! Зачем не описали вы нам пером Байрона всех ужасов Пугачёвщины?" Пушкин рассмеялся и сказал: "Каких им нужно ещё ужасов? У меня целый том наполнен списками дворян, которых Пугачёв перевешал. Кажется, этого достаточно!"[894]

После 1830 г. Пушкина женатого я видал реже. Во время его дуэли я был несколько болен и не выходил из комнаты. Узнав о его смерти, я с принуждением оделся и отправился на его квартиру на Мойке, близ Певческого моста, в нижнем этаже дома князя Волконского. У гроба был беспрерывный прилив людей всех состояний, приходивших поклониться праху любимого, народного поэта. Здесь я узнал, что отпевание тела его будет в Адмиралтейской церкви. На другой день, в назначенное время, подъезжаю к этой церкви и, к удивлению моему, вижу, что двери заперты, а около бродят несколько человек в таком же недоумении, как и я. Оказалось, что из опасения какой-либо манифестации на похоронах Пушкина, накануне, в ночь, приказано переменить место отпевания. Оно происходило в Конюшенной церкви. Когда по разным соображениям и расспросам я добрался туда, гроб уже выносили из церкви несколько друзей и лицейских товарищей покойного. Сколько мне помнится, австрийский посланник граф Фикельмон и французский граф Барант одни были в мундирах и лентах.

Зимою, в конце 1837 или в 1838 г. приезжал в Петербург на несколько дней Е. Баратынский и останавливался у меня. В. А. Жуковский, коему Государь поручил разобрать бумаги Пушкина, дал Баратынскому одну из его рукописных тетрадей in folio[895] в переплёте. В ней находится напечатанный потом отрывок Пушкина о Баратынском[896]. Тетрадь эта оставалась у последнего самое короткое время; он был уже на отъезде и просил меня тотчас возвратить её Жуковскому, что я и исполнил. Кроме помянутого отрывка в этой тетради находились некоторые другие статьи в прозе и клочки дневника Пушкина разных годов. Помню из него слово в слово следующие места: 1) число, месяц. "Сегодня приехали в Петербург два француза. Дантез и маркиз Пинна". В этот день ничего более не было записано. Что замечательного мог найти Пушкин в их приезде? Это похоже на какое-то предчувствие! 2) число, месяц... "Меня пожаловали камер-юнкером для того, чтобы Наталья Николаевна могла быть приглашаема на балы в Аничков. Вечером я был на бале у Б. Великий князь Михаил Павлович встретил меня в дверях и поздравил. Я отвечал ему: Ваше высочество, вы одни меня поздравляете, все надо мною смеются"[897].

Пушкин был необыкновенно впечатлителен и при этом имел потребность высказаться первому встретившемуся ему человеку, в котором предполагал сочувствие или который мог понять его. Так, я полагаю, рассказал он мне ходатайство своё у графа Бенкендорфа и разговор с Государем.

Такую же необходимость имел он сообщать только что написанные им стихи. Однажды утром я заехал к нему в гостиницу Демута, и он тотчас начал читать мне свои великолепные стихи из Египетских ночей: "Чертог сиял и пр..." На вечере, в одном доме на островах, он подвёл меня к окну и в виду Невы, озаряемой лунным светом, прочёл наизусть своего "Утопленника", чрезвычайно выразительно.

У меня на квартире читал он мне стихи: "Таи, таи свои мечты" и пр., и по просьбе моей, тут же написал мне их на память. Все эти стихотворения были напечатаны уже впоследствии.

Не хвастаюсь дружбой с Пушкиным, но в доказательство некоторой приязни его и расположения ко мне могу представить, кроме помянутого автографа, ещё одну записку его на французском языке. Пушкин прислал мне эту записку со своим кучером и дрожками. Содержание записки меня смутило, вот она: "M'Иtant approchИ hier d'une dame, qui parlait Ю m-r de LagrenИ[898], celui-ci lui dit assez haut pour qui je l'entendisse: renvoyez-le! Me trouvant forcИ de demander raison de ce propos, je vous prie, monsieur, de vouloir bien vous rendre auprХs de m-r de LagrenИ et de lui parler en consИquence. Pouchkine"[899].

Я тотчас сел на дрожки Пушкина и поехал к нему. Он с жаром и негодованием рассказал мне случай, утверждал, что точно слышал обидные для него слова, объяснил, что записка написана им в такой форме и так церемонно именно для того, чтобы я мог показать её Лагрене, и настаивал на том, чтобы я требовал у него удовлетворения. Нечего было делать: я отправился к Лагрене, с которым был хорошо знаком, и показал ему записку. Лагрене с видом удивления отозвался, что он никогда не произносил приписываемых ему слов, что, вероятно, Пушкину дурно послышалось, что он не позволил бы себе ничего подобного, особенно в отношении к Пушкину, которого глубоко уважает как знаменитого поэта России, и рассыпался в изъявлениях этого рода.

Пользуясь таким настроением, я спросил у него, готов ли он повторить то же самому Пушкину, Он согласился, и мы тотчас отправились с ним к Александру Сергеевичу. Объяснение произошло в моём присутствии, противники подали руку друг другу, и дело тем кончилось. На другой день мы завтракали у Лагрене с некоторыми из наших общих приятелей.

Стихи Пушкина, писанные его рукою, и французская его записка свято у меня сохраняются.


## Примечания


"РА". 1899. No 6. С. 350--359.

Гвардейский офицер, позднее чиновник и литератор, Н. В. Путята общался с Пушкиным во второй половине 1820-х гг.

[891] Эта выдержка любезно сообщена нам Ольгою Николаевной Тютчевой, дочерью Николая Васильевича Путяты (род. 22 июля 1802, ум. 29 октября 1877), некогда председателя Общества Любителей Российской Словесности. Читатели "Русского Архива" помнят его по статьям его, у нас помещённым и по его некрологу (1878, I, 125).

[892] Об этом же свидетельствуют в своих воспоминаниях и другие современники Пушкина.

[893] Стихотворение написано в конце 1829 г. и напечатано в 1830 г. в "Московском вестнике".

[894] Враждебная Пушкину анонимная рецензия в "Сыне отечества" появилась в январе 1835 г. Пушкин отвечал на неё в "Современнике" 1836 г.

[895] в лист (лат.).

[896] По-видимому, речь идёт о заметке, написанной в 1830 г. и предназначавшейся для "Литературной газеты": "Баратынский принадлежит к числу отличнейших наших поэтов..."

[897] Неточно переданные записи в Дневнике Пушкина 26, 1 и 7 января 1834 г.

[898] Лагрене был секретарём Французского посольства.

[899] Вчера, когда я подошёл к одной даме, разговаривавшей с г-ном де Лагрене, последний сказал ей достаточно громко, чтобы я его услышал: прогоните его. Поставленный в необходимость потребовать у него объяснений по поводу этих слов, прошу вас, милостивый государь, не отказать, посетить г-на Лагрене для соответствующих с ним переговоров. Пушкин (фр.). Записка относится к 1828 году.