Пыпин Александр Николаевич
Китайская империя

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Пыпин А. Н.

Китайская империя

по описанию миссионера Гюка.

Статья четвертая и последняя.

   Прибывши на одну из станций своей длинной дороги, миссионеры почти внезапно постигнуты были сильной болезнью, которая обнаружилась признаками, напоминавшими холеру. Болезнь очень легко объяснялась утомлением сил во время продолжительного путешествия, но так или иначе требовала скорой медицинской помощи. Китайцы пригласили доктора, но так как и сами знали кое-что из китайского медицинского обихода, то и принялись по своему отыскивать причины болезни. Они выражались об этой болезни самыми техническими терминами и решили на том, что благородная и славная болезнь миссионеров произошла от прекращения равновесия между жизненными элементами. Элемент огня, поддерживаемый продолжительным внешним жаром, перешел наконец свои границы и запылал пожаром в высокой организации путешественников. Элементы воды, напротив, были до такой степени иссушены, что в членах и органах тела уже недоставало влажности, необходимой для жизни. Отсюда проистекали, по мнению китайцев, все болезненные явления. Наконец пришел доктор, но и он не больше сказал о причинах болезни: "природа этой благородной болезни такова, говорил он: -- что она легко может уступить действию лекарств; но, может быть и то, что она не покорится им и опасность может увеличиться. Изучивши и понявши разный характер пульса, я прихожу именно к такому заключению...." Очевидно, что подобное заключение не было ни слишком смело, ни слишком опасно для того, кто его высказывал. Доктор написал длинный рецепт и удалился.
   Китайские медики бывают обыкновенно и аптекарями; такое соединение двух профессий, столь различных в Европе, поставило китайского медика в особенное, непонятное для нас, положение. Так как совершенно в его воле бывает прописать то [232] или другое лекарство, и так как медик для своей выгоды старается назначать лекарства дорогие и в большом количестве, то родственники пациента или сам пациент начинают с ним торговаться, если прописанные снадобья покажутся им слишком дороги. Случается, что родственники умирающего китайца, не согласившись на цены, предлагаемые медиком, бросают лечение и оставляют больного без всякого пособия дожидаться смерти, рассчитывая, что ему все равно придется когда-нибудь умереть, а деньги пригодятся и наследникам.
   При всеобщем недостатке научных сведений, китайская медицина не имеет, конечно, ничего подобного европейской науке того же названия. Она ограничивается сведениями, извлеченными из опыта, и как с одной стороны не может показать происхождения, развития болезни, так с другой стороны не в силах объяснить того, каким образом действуют предписываемые средства. Многие удачные опыты лечения разных болезней, свидетелями которых нс один раз были и наши миссионеры, как будто противоречат этому, -- и, в самом деле, китайцы с успехом излечивают многие болезни, трудные и для европейских ученых врачей, знают много полезных способов, принятых и современною наукою, например, накалывание иглою (акупунктура); но всё это знание основывается на чисто внешней опытности, которая бывает весьма полезна в известных случаях, но вообще случайна и бессильна. Китайская медицина до сих пор осталась на степени народной медицины и разделяет все её удобства и неудобства.
   В Китае есть особенные китайские болезни, неизвестные в других местах, точно также, как Европа представляет другие болезни, не встречающиеся в Небесной Империи. Многие одинаково общи востоку и западу и одинаково сопротивляются медицинским средствам и там и здесь; например, чахотку китайские врачи признают болезнью неизлечимою. Таким же образом думают они о холере, которая, по-видимому, появилась прежде всего в Китае, распространилась оттуда по другим странам Азии и наконец перешла в Европу. Жители Шан-тонской области рассказывают следующую историю о первом появлении страшной болезни, до тех пор незнакомой китайцам. В первый год царствования покойного императора, то есть в 1820 году, на всей повсрхности Желтого моря показались однажды красноватые пары; это необыкновенное явление видели китайцы провинции Шан-тон, живущие по берегу моря. Пары, сначала легкие, нечувствительно сгущались и поднимались выше и выше над поверхностью воды и [233] наконец образовали огромное облако, которое в продолжение нескольких часов волновалось в воздухе. Китайцы пришли в ужас при виде облака, как вообще при всяком необыкновенном явлении природы, и старались суеверными обрядами отвратить угрожавшее несчастие, сожгли множество волшебной бумаги и бросали ее в море; носили в длинных процессиях изображение великого дракона, гневу которого приписывали эти зловещие предзнаменования. Употребили в заключение последнее средство -- подняли на морском берегу страшный шум: мужчины, женщины, дети стучали как можно громче в самые разнообразные инструменты, тамтамы, кухонную посуду и металлические предметы; дикие вопли бесчисленной толпы увеличивали этот шум и гром. Между тем, как жители Шан-тона заклинали неизвестную, но всеми предчувствуемую опасность, поднялся ужасный ветер, разорвал облако на несколько частей и погнал их к берегу. Красноватые пары опустились на холмы и долины, города и деревни, и на другой день везде, где прошло роковое облако, люди внезапно поражаемы были страшной болезнью, которая вдруг расстроивала их организм и превращала их в трупы. Медики бросились к своим книгам, но нигде не находили ни слова о страшной эпидемии, постигавшей одинаково всех, бедных и богатых, стариков и детей, без всякого различия и без всякого повода. Против болезни испытывали множество средств, но всё было безуспешно; неумолимая язва свирепствовала с тою же яростью, наводя на всех ужас и отчаяние. Судя по всем рассказам об этом событии, страшная болезнь была именно холера. Она опустошила сперва Шан-тонскую область, поднялась потом к северу до Пекина и ушла потом за великую стену; вероятно, холера достигла вместе с караванами до Кяхты и потом через Сибирь явилась в России и Польше, откуда распространилась по всей Европе.
   Роль доктора может принять на себя всякий, кому угодно, потому что правительство не вмешивается в заботы граждан о своем здоровье; оттого доктора встречаются в Небесной Империи на каждой шагу. Они не могут, однако, похвалиться своим положением: за визиты им почти никогда не платят; лекарства продаются обыкновенно дешево и чаще даются в долг, и, кроме того, китайцы часто не платят за те лекарства, которые не принесли облегчения больному. Наконец доктор подвергается серьезной опасности, когда пациент, которого он обещал вылечить, умирает; медику приходится бегством спасать себя от штрафа или заключения, или спасать свои пятки от бамбука. [234]
   Китайские медики очень любят какое-нибудь специальное занятие: один лечит болезни, происходящие от холода, другой -- болезни, происходящие от жара; третьи лечат накалыванием и т. д. Есть особенные доктора для женщин, для детей, стариков; есть особенный разряд людей, которые занимаются высасыванием крови -- зрелище, отвратительное для европейца. Болезни глаз, ушей и ног составляют специальность цирюльников, как у нас кровопускание; в некоторых южных провинциях Империи, цирюльники имеют также привилегию на ловлю лягушек. Несмотря на такое распределение труда, китайские медики редко наживают деньги своим ремеслом, они перебиваются со дня на день в борьбе с нуждой и лишениями, как их собраты -- школьные учители.
   Миссионеры скоро оправились от болезни и этим очень обрадовали своих мандаринов, которые должны были отвечать за их целость и невредимость. Если бы миссионеры умерли, мандарины думали, что они были бы вовлечены в длинный процесс; начались бы допросы и следствия, чтобы объяснить болезнь и смерть путешественников -- и всё это стоило бы им больших хлопот. Мандарины были уверены, что французское правительство непременно примет участие в этом. Их уверенность и страх основывались на том, что в Китае мертвое тело налагает ужасную ответственность: если человек умрет среди семейства, затруднений не бывает никаких; но если он умер не дома, то по закону за смерть его отвечает владелец места, где он кончил свою жизнь. Где бы ни был найден труп, в лесу, в поле, владетель места должен известить начальство и представить объяснения, чтобы удовлетворить родственников умершего. Когда последние довольствуются этими объяснениями и хоронят мертвого, дело оканчивается благополучно, и ответственность прекращается; но часто бывает противное и тогда начинаются ужасные вещи, открываются невероятные процессы, в которых мандарины и родственники умершего истощают всю свою злобу и уловки, чтобы разорить в конец несчастного противника, почти всегда совершенно невинного. Закон об ответственности бывает поэтому источником множества притеснений и несправедливостей, но, по мнению Гюка, имеет и свою выгодную сторону: нужен был какой-нибудь драконовский закон, чтобы обеспечить личную безопасность человека в земле, которой народ лишен всякого религиозного и строгого нравственного чувства, весь предан страсти к приобретению и не задумывается в средствах к её удовлетворению. Чтобы заставить подобных людей уважать жизнь человека, [235] нужно было, чтобы мертвый труп стал для них предметом страха и ужаса. Не знаем, на сколько полезен упомянутый закон в этом последнем отношении, но вообще он действует очень вредно на народную нравственность, потому что необходимо вводить осторожность и опасение там, где нужны милосердие и любовь к ближнему. Китаец не примет к себе умирающего с голоду странника, не подаст помощи и не приютить бедняка, из опасения, что он умрет в его доме и тем запутает его в тяжкое судебное дело. Отсюда происходит уже упомянутый нами способ китайского мщения, совершению похожий на "сухую беду" чуваш и вотяков, -- тайком подбросить мертвое тело на земле своего врага; это привлечет ему столько бедствий, что другое мщение было бы излишне.
   Когда миссионеры изъявили префекту желание продолжать свое путешествие, радость почтенного чиновника была безгранична; он изъявлял свое удовольствие так оригинально, что миссионеры нисколько не могли заподозрить его искренности. Он обещал им превосходную дорогу до самого Макао, обещал прекрасную погоду, благоприятный ветер во время плавания, и не забыл ничего, что может сделать путешествие спокойным и приятным. Наконец, чтобы выразить миссионерам всю глубину и истину своих чувствований, префект объяснил им, что когда они были еще больны, он заказал им гробы у лучшего городского мастера; миссионеры вежливо поблагодарили префекта за эту чисто китайскую любезность. Надобно здесь заметить, что китайцы смотрят по своему на эти вещи и что префект поступил как человек благовоспитанный. Китайцы вовсе не боятся гроба и не соединяют с ним таких мрачных мыслей, какие с ним неразлучны по нашим понятиям; в магазинах они выставляют на показ разукрашенные гробы; богатые люди заранее заказывают себе великолепные "последние жилища", примеривают их, будут ли они идти к своим обитателям, и, в ожидании действительного переселения, ставят гроб в комнате, как изящную мебель. Дети, чтобы выразить родителям свою нежность, делают им сюрпризы великолепными гробами; у людей небогатых, когда больной объявляется неизлечимым, друзья покупают для него гроб и ставят подле его ложа; в деревнях, где иногда нельзя сделать и этого, просто, призывают плотника, который снимает с больного мерку, и умирающий может, если не видеть, то слышать, как приготовляется для него гроб. Удивительное спокойствие китайцев при виде смерти не изменяет им и тогда, когда приходит последняя минута: они умирают тихо и без страха, не испытывая [236] тех ужасных потрясений, которые делают смерть столько страшною. Самая верная примета близкого конца состоит у китайцев в том, что они не спрашивают более своей трубки. Когда китайские христиане призывали миссионеров для напутствования умирающего, они говорили обыкновенно: больной уж не курит; это значило, что миссионерам не должно было терять времени. По мнению Гюка, эта спокойная смерть зависит прежде всего от слабой лимфатической природы китайца и от совершенного отсутствия религиозного чувства; горесть разлуки и страх за темное будущее не существует для человека, который никого не любил и жил, не думая ни о Боге, ни о душе. В такой тихой смерти много тяжелого и печального и мало утешительного.
   Подъезжая после нескольких станций к Ган-чуану, городу второго разряда, миссионеры увидели у городских ворот огромную толпу народа, и в ту минуту, когда они вступили в город, с противоположной стороны показалась блестящая процессия, которой миссионеры должны были уступить дорогу. Первым лицом в этой процессии был военный мандарин, преклонных лет, носивший знаки ту-се, чина довольно важного в китайской армии. Он ехал на богато убранной лошади, окруженный множеством низших офицеров. Когда процессия переступила за ворота, шествие остановилось и толпа народа окружила военного мандарина, с громкими восклицаниями; два почтенные старика, в великолепных платьях, каждый с атласным сапогом в руке, подошли к мандарину, преклонили пред ним колени, сняли с него сапоги и надели вместо них новые. Во время этой церемонии народ стоял на коленях. Два молодые человека взяли сапоги, снятые мандарином, и повесили их на своде городских ворот, и шествие двинулось прежние порядком, сопровождаемое прощальными криками народа. Миссионерам рассказали после, что военный мандарин, которого провожали с таким почетом, впал в немилость; обвиненный лживыми доносами, он был понижен чином и послан в другое менее видное место, но народ, вполне довольный его отеческим управлением, протестовал против этой несправедливости торжественным выражением своей любви к падшему мандарину. Ему поднесли, по китайскому обычаю, пару почетных сапогов и сохранили его старые сапоги, как дорогое воспоминание об его добром управлении. Этот странный обычай существовал в Китае уже в глубокой древности; почти во всех городах Небесной Империи можно видеть на городских воротах богатый выбор старых запыленных сапогов, которые иногда сваливаются на землю от ветхости, -- это одно из лучших украшений [237] и драгоценностей города. Археология этой древней и почтенной обуви может дать приблизительное понятие о числе хороших мандаринов, которых жители страны имели счастие называть своими правителями. Когда миссионеры в первый раз увидели эти оригинальные украшения на воротах, они напрасно напрягали свое воображение, чтобы угадать смысл, заключенный в старых негодных сапогах; один христианин объяснил им в чем дело, но они поверили объяснению только тогда, когда увидели много других ворот, убранных таким же способом.
   Из этого обычая видно, что как ни покорны китайцы перед высшей властью, они все-таки имеют возможность выразить свое собственное мнение так, чтобы оно достигло до мандаринов, чего не бывает у многих других народов. Кроме выражения благодарности и сочувствия к достойным мандаринам, общественное мнение китайцев владеет и другим оружием, которым выражается недовольство и мщение против дурных правителей -- это афиши. Китайцы прибивают их везде, на улицах и даже на дворах трибунала, который принадлежит лицу, возбудившему народное негодование; афиша бывает безжалостно насмешлива, и насмешка достигает своей цели, потому что ее публично читают целые толпы, объясняют, и дополняют иногда еще более жесткими остротами. Вообще китайцы не так уничтожаются перед авторитетом власти, как обыкновенно думают: правда, им следует отдать справедливость, что они уважают свои начальства, но когда их начальство становится жестоко, самовластно пли просто навязчиво, китайцы умеют остановить и образумить его. Однажды миссионерам случилось быть свидетелями того, как жители одного города выпроводили от себя правителя, который был назначен им от вице-короля и давно известен был за дурного начальника. Сначала жители города собрались с просьбой к вице-королю провинции, умоляя его уничтожить это избрание; но когда вице-король отказал им и новый начальник приехал на место своего назначения, все городские власти явились и объяснили ему коротко и решительно, что жители ни под каким видом не хотят принимать его к себе. Озадаченный правитель хотел было сопротивляться, но увидев кучу народа, собравшуюся около трибунала и нетерпеливо ждавшую конца истории, уступил требованиям и выехал из города, где не успел даже выпить чашки чаю. Жители заплатили издержки его путешествия.
   По словам Гюка, китайцы, несмотря на строго монархическое правление, вообще пользуются большими привилегиями свободы, какие не всегда встречаются и у народов более развитых. Европейцы [238] говорят о них, что каждый китаец обязан заниматься тем ремеслом, каким занимался отец его; что китаец не имеет права переменить место своего жительства без позволения мандарина; что китайцы подчинены множеству других стеснений, несносных для образованных обитателей Запада. Гюк приводит следующие опровержения этих неправильных мнений.
   На всем пространстве Империи, каждый подданный Сына Неба может заниматься чем угодно, даже вовсе ничем не заниматься, и правительство нисколько в это не вмешивается; в Китае можно быть земледельцем, ремесленником, медиком, не имея никаких патентов и позволений правительства. Далее, китаец имеет полное право разъезжать по всей Империи с одного конца до другого, и нигде не встретит жандарма, который бы потребовал его паспорта; он может поселиться в каком угодно краю своего отечества без всяких сношений с мандаринами. Что касается до того, могут ли китайцы оставлять Империю и отправляться в чужие земли, -- существует в Китае закон, запрещающий подданным императора бродяжничать по иноземным государствам, где они увидели бы дурные примеры и потеряли бы плоды своего доброго воспитания; но многочисленные переселения китайцев в испанские, английские и голландские колонии, большой прилив их в Калифорнию, доказывают, что правительство не слишком строго смотрит за соблюдением этого закона.
   Кроме полной свободы разъезжать по Империи, свободы, необходимой для их торговых и промышленных предприятий, китайцы владеют другим важным правом, которым они пользуются без ограничения; это -- право составлять общества. За исключением тайных обществ, имеющих целью низвержение манджурской династии и потому подвергающиеся жестокому преследованию правительства, все другие общества вполне дозволяются правительством. Китайцы очень легко соединяются в корпорации, и общества составляются для всех отраслей промышленности; даже воры и нищие действуют обществами для своих целей. Случается, что жители некоторых округов составляют общества для наблюдения за исполнением законов, если официальные власти оказываются слабы или беззаботны в этом отношении. Иногда, эти общества обнаруживают в достижении своих планов удивительную силу и смелость, к которым были бы неспособны самые гордые мандарины. Однажды миссионеры были свидетелями энергических поступков общества, направленного против азартной игры, формально запрещенной в Китае. В другой раз они видели образование другого общества, более страшного. Когда миссионеры [239] жили в одной из северных миссий, около великой стены, этот край наводнен был толпами разбойников, дерзость которых возрастала с каждым днем, потому что место их подвигов было далеко от главных административных пунктов, а местное начальство не могло остановить их буйства и грабежа. Тогда один из деревенских жителей этого края зарезал старого быка, пригласил к себе на обед соседей и предложил составить общество для истребления разбойников, против которых ничего не смели сделать мандарины. "Общество старого быка" тотчас же составилось, набрало множество членов, установило общую ответственность и положило правилом, что каждому вору и укрывателю, пойманному в преступлении, как бы ни была ничтожна украденная вещь, будет отрублена голова, без всякого суда и следствия. Мера имела полный успех и спокойствие начало снова водворяться; в заключение своих подвигов, общество напало на самое гнездо разбойников и истребило их до последнего; миссионеры видели дымящиеся развалины их притонов. Родственники убитых бросились в трибуналы, требуя мщения за это самоуправство, всё общество явилось к ответу, как один человек; дело дошло до Пекина и правительство, наказавши многих мандаринов, небрежность которых была причиною беспорядка, одобрило поступки смелого общества; правительство решилось даже облечь его законною формою власти, дало ему официальный титул и определило ему известные права и обязанности.
   Китайцы пользуются наконец и свободой книгопечатания, и Гюк опять винит в этом большое достоинство китайской цивилизации, обладающей прекрасным орудием для выражения мысли, которое так дорого ценится в Европе. Надобно заметить однако, что с китайской точки зрения эта свобода не представляет ничего особенного для пользы и удовольствия читающей публики, точно также как свобода книгопечатания была бы фактом совершенно ничтожным у остяков или негров, которым вовсе не нужен такой орган общественного мнения. Китайцы, по признанию самого Гюка, вовсе не интересуются политикой, предоставляя вопросы её лицам, которые официально должны заниматься ими; китайцев мало занимают и другие общественные явления, дающие обильную пищу для европейского памфлета; словом, в Китае литература далеко нс достигла той степени развития и не имеет того общественного значения, при которых становится так важна свобода книгопечатания. Эта последняя существует у китайцев единственно потому, что они не умеют ею пользоваться, да и не нуждаются в ней. [240]
   Отправившись из Ган-чуана, миссионеры прибыли через несколько часов к обширному озеру Пин-гу, в западной части провинции Гу-пе, где вперед приготовлены были для них три судна, на которых они должны были переправиться через озеро. Они быстро подвигались при попутном ветре, встречая на пути множество разнообразных судов с путешественниками и товарами и плавающие острова, оригинальные произведения китайской изобретательности, какие можно найти только в Небесной Империи. Эти плавающие острова состоят из огромных плотов, построенных большею частью из бамбукового дерева, которое лучше других противится разлагающему действию воды. На плоты кладется достаточный слой хорошей плодородной земли, и, благодаря терпеливому труду нескольких земледельческих семейств, на этой земле являются хижины, поля, плантации и огороды; окончив сбор хлеба, жители островов занимаются рыбной ловлей, и с большим успехом. Птицы, особенно воробьи и голуби, охотно поселяются на плавучих островах и еще более придают жизни этим странным колониям.
   Около середины озера путешественники увидели один из подобных островов, который предпринял плавание к другому пункту озера. Он двигался чрезвычайно медленно, хотя ветер был попутный и в парусах недостатка не было: один большой парус поднят был над самым домом, много других поставлено было по углам острова; все островитяне, даже дети и женщины, работали изо всей силы веслами, но мало помогали делу.
   Плавучие острова существуют на всех больших озерах Китая; с первого взгляда они поражают своею поэтическою наружностью; весело смотреть на это живописное обилие, на оригинальный вид кочующих ферм, но впечатление скоро изменяется, когда увидишь причину, которая произвела эти огромные работы человеческого трудолюбия. В самом деле, происхождение этих озерных колоний объясняется чрезвычайным развитием народонаселения во внутренних областях Китая; недостаток земли принуждал бедные семейства хлебопашцев или оставлять свою родину или поселяться на воде, и они предпочитали последнее.
   Народонаселение Китая было предметом больших споров между европейскими писателями, которые не могли определить его с точностью. Китайцы довольно заботливо собирают статистические сведения о числе жителей империи, но каждая ревизия производилась по особенному способу; лица, не платящие подати, не всегда попадали в счет, и отсюда происходит огромная разница [241] в цифрах, приводимых европейцами по китайским источникам. В 1741 году, по свидетельству Амио, народонаселение Китая простиралось круглым числом до 150.000.000; в 1761 году, менее чем через двадцать лет, Галлерштейн считает 198.000.000; лорд Макартней в 1794 г. приводит уже 333.000.000. Новейшие сведения, полученные в Китае, возвышают это число до 361 миллиона человек. Путешественнику очень легко составить себе почти противоположные понятия о населении Китая, смотря по тому, в каких направлениях он будет проезжать Небесную Империю; например, если ехать по южным провинциям сухим путем, то можно подумать, что население вовсе не так густо, как думают. Деревни не так часты и не велики, встречается много пустых полей; но в тех же самых провинциях вид страны совершенно изменяется по течению рек и по линиям каналов. Часто попадаются города с миллионным населением; беспрестанно, почти без перерыва сменяются населенные деревни, так что не остается свободного клочка земли без жителей, и удивленный этим многолюдством, наблюдатель может подумать, что цифра триста шестидесяти миллионов стоит гораздо ниже действительного количества обитателей Небесной Империи.
   Богатое развитие народонаселения в Китае может быть объясняемо разными причинами, которые в сложности необходимо должны были иметь влияние положительное; общественные нравы народа, строго обязывающие родителей заботиться о браке детей; стыд умереть без потомства; частые усыновления, которыми поддерживаются и продолжаются фамилии; сохранение именья в одном роде через лишение дочерей наследства; неизменность налогов, которые налагаются постоянно на земли и только косвенно падают на купцов и ремесленников; семейная жизнь солдат и моряков; упомянутое нами прежде правило, дающее только личные и никогда потомственные права на благородство и знатность, и следовательно уничтожающее предрассудок о неравном браке; чрезвычайная умеренность в образе жизни во всех классах общества, -- всё это, разумеется, не оставалось без последствий, и при долговременном мире, которым до последних событий пользовалась Китайская империя, благоприятно действовало на быстрое увеличение народонаселения. В настоящее время этот мир не существует для большей части провинций; возмущение грозит переворотом и падением татарской династии, и если нынешняя революция будет похожа на прежние смуты, столь ужасные в Китае, если гражданская война пойдет обыкновенным порядком, сопровождаемая убийствами и пожарами, то можно думать, что число [242] жителей Небесной Империи сильно сократится и они без труда уместятся на её пространстве, не нуждаясь, как теперь, в плавучих жилищах по рекам и озерам.
   К ночи миссионеры доехали до Ган-яна, большого города на Синей реке; город кипел народонаселением и миссионеры увидели на улицах большие толпы пред лавками, публичными чтецами и фиглярами; это препровождение времени было отдыхом от дневных занятий. Китайцы не понимают удовольствия прогулки; им кажется смешно ходить без всякой цели взад и вперед, и европейцев, которые любят гулять, они считают большими чудаками и даже людьми, не имеющими здравого смысла. Китайцы внутренних провинций, приезжающие в Кантон и Макао, чрезвычайно интересуются видеть гуляющих европейцев: это для них чрезвычайно занимательное зрелище. Но что всего более поражает их, это покрой платья; они никак не могут понять назначения фрака, который не застегивается спереди, а сзади оканчивается двумя длинными полами; им забавным кажутся две пуговицы на спине, которые никогда ничего не застегивают. Точно также удивляются они и всем обычаям европейской жизни, вечерним собраниям, которые продолжаются за полночь, и т. д.
   В Ган-яне миссионеры не были встречены обыкновенным образом; их поместили в каком-то жалком домике и оставили без прислуги и без ужина; они отправились к префекту, объяснили ему это дело, но и префект не удовлетворил их: миссионерам прислали весьма скудный стол, они отослали его назад, и сами угостили своих мандаринов обедом, заказанным на собственные их деньги. Китайские власти, разумеется, не поняли этого поступка по европейски, и, вместо того, чтобы видеть в нём укор для себя, они возымели весьма невысокое мнение о путешественниках. Миссионеры и сами поняли потом свою ошибку -- им следовало действовать смело и решительно, чтобы запугать власти, -- но уже было поздно и они испытали следствия своей ошибки в У-чан-Фу, столице провинции Гу-пе. Их приняли в столице очень холодно, не обращая внимания на их просьбы, потому что видели в них людей, с которыми можно делать что угодно. Еще более увеличило их затруднения одно обстоятельство, случившееся не за долго перед их приездом: в провинции захвачен был испанский миссионер; китайцы заключили его в темницу, надели на него оковы, и наконец, по договорам, отправили его в один из приморских городов, открытых европейцам. Испанец был терпелив, сносил без особенного ропота притеснения со стороны китайцев, и китайцы решили, что и [243] вообще с европейцами нечего церемониться. Теперь миссионеры наши испытывали на себе влияние этих мыслей.
   С городом У-чан-Фу миссионеры были знакомы уже давно, как с центром китайской внутренней торговли; он лежит невдалеке от Ган-яна, на другом берегу Синей реки; в виду столицы лежит наконец третий город Ган-кеу, "устье торговли". Все три города, размещенные в виде треугольника, лсжат так близко один к другому, что представляют как будто один и тот же город, -- между ними поддерживается самое деятельное сообщение; все вместе они заключают около восьми миллионов жителей. Чтобы составить себе понятие о внутренней торговле Китайской нации, надобно посетить именно это место, находящееся почти в самой средине империи и соединенное со всеми её провинциями.
   По поводу У-чан-фу и его торговли, Гюк приводит общие сведения о географическом положении Китая, его физических особенностях, произведениях его природы. Богатое разнообразие во внешнем характере страны давало обильную пищу для развития промышленности в народе и Гюк чрезвычайно восхваляет индустриальные способности китайцев. Они удивительно искусны во всем, что относится к житейским потребностям и удобствам, говорит он; происхождение многих искусств теряется у них в глубокой древности, их изобретение приписывается лицам, которых историческое существование подв