Пыпин Александр Николаевич
Очерки общественного движения при Александре I

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    III. Сперанский.


   

ОЧЕРКИ ОБЩЕСТВЕННАГО ДВИЖЕНІЯ ПРИ АЛЕКСАНДРѢ I.

III. Сперанскій *).

*) См. выше: февр. 722; апр. 648 стр.

   Кружокъ довѣренныхъ друзей, съ которыми императоръ Александръ дѣлилъ свои первые планы, держался недолго. Съ 1806 года они мало-по-малу устраняются отъ дѣлъ, и Тильзитскій миръ начинаетъ новый періодъ въ жизни Александра и въ его царствованіи. Но Александръ не покидалъ однако своихъ либеральныхъ намѣреній, и конституціонный вопросъ, который онъ поставилъ себѣ въ самомъ началѣ царствованія, продолжалъ занимать его почти до послѣднихъ лѣтъ его жизни. Въ этомъ второмъ періодѣ конституціонные планы получили новое замѣчательное развитіе въ рукахъ Сперанскаго. Удаленіе Сперанскаго, какъ удаленіе перваго кружка, также не остановило конституціонныхъ мечтаній Александра. Въ 1812 г., въ извѣстномъ разговорѣ съ г-жей Сталь, онъ полу высказываетъ свое желаніе дать не "случайныя" ручательства хорошаго правленія {"Императоръ,-- разсказываетъ г-жа Сталь,-- съ энтузіазмомъ говорилъ мнѣ о своемъ народѣ и обо всемъ, чѣмъ этотъ народъ способенъ сдѣлаться. Онъ высказалъ мнѣ желаніе, о которомъ знаютъ всѣ,-- улучшить положеніе крестьянъ, еще находящихся въ крѣпостномъ рабствѣ. "Государь, сказала я, вашъ характеръ есть уже конституція для вашей имперіи, и ваша совѣсть есть ея гарантія." -- Еслибъ это было такъ, отвѣчалъ онъ, я все-таки былъ бы только счастливой случайностью!-- Прекрасныя слова, я думаю -- первыя слова такого рода, какія произносилъ абсолютный государь". (Dix années d'exi), Brux. 1821, стр. 281. Эти слова были уже приведены въ 8-мъ томѣ "Considérations sur la révolution franèaise").}. Въ томъ же, быть можетъ, еще болѣе оживленномъ настроеніи онъ былъ въ теченіи Наполеоновскихъ войнъ, когда онъ самъ и, подъ его вліяніемъ, его союзники говорили о свободѣ народовъ и обѣщали своимъ народамъ учрежденія, которыя должны были обезпечить эту свободу. Императоръ Александръ, въ то время тѣсно сблизившійся съ знаменитымъ Штейномъ, первый настаивалъ на либеральной программѣ, которую должны были принять правительства; мнѣнія, которыя онъ высказывалъ тогда почти публично, многимъ напоминали принципы лучшихъ временъ революціи {Фарнгагенъ, жившій въ Парижѣ въ 1814 г. въ военной и дипломатической сферѣ и видѣвшій также императора Александра, говоритъ въ своихъ запискахъ: "Многіе питали тогда искреннюю надежду, и даже на союзныхъ монарховъ смотрѣли съ довѣріемъ; они энергически и благоразумно вели свое дѣло, ихъ умѣренность была, очевидна, и императоръ Александръ говорилъ языкомъ, напоминавшимъ прекраснѣйшія изліянія первыхъ временъ революціи" (Denkwürdigkeiten, 2-te Ausg. Leips. 1848, III, 165).}. На вѣнскомъ конгрессѣ онъ упорно стоялъ за конституціонное устройство Польши, противъ мнѣнія почти всѣхъ безъ исключенія своихъ совѣтниковъ (Каподистрія, Поццо-ли Борго, самый Штейнъ и т. д.) и противъ мнѣнія другихъ державъ, и дѣйствительно въ Польшѣ введено было представительное правленіе. Александръ не только явился въ Польшѣ конституціоннымъ королемъ, но объявилъ, что такія же учрежденія онъ готовитъ и для Россіи. (Рѣчь пріг открытіи варшавскаго сейма, 15-го марта 1818). Эта русская конституція дѣйствительно приготовлялась; ее составляли, кажется, по образцу той, какая дана была Польшѣ; проектъ ея найденъ былъ, нѣсколько лѣтъ спустя, въ бумагахъ H. Н. Новосильцова и напечатанъ (на французскомъ. языкѣ) въ одномъ политическомъ сборникѣ тридцатыхъ годовъ {Portfolio, ou Collection de documens politiques relatifs à l'histoire contemporaine. Traduit de l'anglais. Hambourg, 1887, T. V, стр. 878--419.}. Александръ былъ конституціоннымъ государемъ и въ другомъ мѣстѣ -- именно въ завоеванной у шведовъ Финляндіи. Современникъ разсказываетъ объ этомъ: "Своимъ благороднымъ образомъ дѣйствій относительно Финляндіи, императоръ Александръ какъ будто желалъ заставить забыть несправедливый способъ ея пріобрѣтенія, и вознаградить новыхъ подданныхъ за перемѣну правленія, которой они подверглись. Онъ далъ Финляндіи новое устройство я конституцію, и оставилъ ее во всѣхъ отношеніяхъ: законодательномъ, административномъ и судебномъ, независимой отъ остальной имперіи. Тамъ установлено было національное Представительство... Его благія намѣренія въ пользу этой части имперіи увѣнчаны были полнымъ успѣхомъ: во все его царствованіе Финляндія процвѣтала подъ сѣнью учрежденій, которыми обязана была великодушію этого государя" {La Russie. III, стр. 122--123.}.
   Эти примѣры достаточно показываютъ, какъ въ разные періоды царствованія, до самыхъ послѣднихъ годовъ обнаруживались конституціонныя влеченія Александра. Мы остановимся теперь на томъ періодѣ его плановъ, когда сотрудникомъ его былъ Сперанскій, и когда его конституціонныя намѣренія относительно самой Россіи отличались, кажется, наибольшей степенью увлеченія.
   Эти планы Александра были продолженіемъ той же главной мысли, которая была внушена ему воспитаніемъ и высказалась въ мѣрахъ и проектахъ первыхъ лѣтъ царствованія. Теперь его опытность увеличилась настолько, что онъ долженъ былъ еще больше прежняго видѣть "безобразіе зданія". Реакціонныя партіи не могли выставить пока ничего, что походило бы на какую-нибудь раціональную систему и что могло бы отвратить Александра отъ его намѣреній. Внѣшнія дѣла, которыя съ первой войны противъ Наполеона стали особенно отвлекать его вниманіе" отъ внутреннихъ русскихъ дѣлъ, эти внѣшнія дѣла не уменьшали, повидимому, его либеральнаго настроенія, а въ нѣкоторыхъ случаяхъ еще поддергивали его. Войны съ Наполеономъ въ свое время вызывали осужденія строгихъ домашнихъ политиковъ, какъ напр. въ запискѣ Карамзина. Дѣйствительно, можетъ быть, что русская политика выказала въ нихъ лишній задоръ и охоту мѣшаться въ чужія дѣла; при всемъ томъ были обстоятельства, объясняющія тогдашнюю роль Россіи. Строгіе судьи, какъ Карамзинъ, начавшіе смѣло судить и рядить о русской политикѣ при Александрѣ, прежде всего забывали, что политика, враждебная Франціи, начата была не Александромъ: она была принята уже Екатериной и Павломъ, и тогда имѣла даже гораздо меньше основаній,-- потому что была исключительно дѣломъ реакціоннаго раздраженія противъ принциповъ, пріобрѣвшихъ господство во Франціи и изъ Франціи ничѣмъ не грозившихъ Россіи. Можно было сказать, что Александръ въ своихъ войнахъ только продолжалъ политику Екатерины,-- для мудрости которой упомянутые судьи не находили вообще достаточныхъ похвалъ. Съ другой стороны, враждебное отношеніе къ Франція имѣло теперь и иныя основанія: Наполеоновскіе захваты, завоеванія, нарушенія международнаго права, наконецъ задѣвавшія и Россію, побуждали ставить дѣло такъ, какъ наконецъ Александръи поставилъ его. Война была ведена неискусно, даже плохо; Александръ самъ сдѣлалъ много ошибокъ, между прочимъ увлекшись желаніемъ явиться въ роли полководца, и т. п., но онъ могъ не безъ основанія говорить, что война велась за независимость и права народовъ и за политическое достоинство Россіи. При всѣхъ неудачахъ войны, это достоинство Россіи получило однако отъ Наполеона полное удовлетвореніе, и Тильзитскій миръ былъ заключенъ.
   Въ массѣ общества этотъ миръ не былъ популяренъ, по разнымъ обстоятельствамъ, и между прочимъ потому, что въ ней развивались уже особыя представленія о противникѣ Александра. Наполеонъ уже въ то время возбуждалъ въ русскихъ ненависть, которая дошла потомъ до своего послѣдняго предѣла въ 1812 году: его еще не называли и не считали Антихристомъ, но въ немъ уже видѣли изчадіе революціи и олицетвореніе якобинства. Наполеонъ доставлялъ наконецъ опредѣленную цѣль для той ненависти, которую, незатѣйливое въ своихъ идеяхъ, большинство общества почувствовало къ французской революціи еще съ конца правленія Екатерины. Эта вражда въ массѣ была совершенно искренняя, и литература, которой правительство по своимъ соображеніямъ позволило въ теченіе военныхъ дѣйствій говорить что угодно противъ Наполеона, постаралась раздуть ее еще больше. Со временъ революціи въ русскомъ обществѣ стала особенно развиваться вражда къ французскимъ вліяніямъ -- французскому воспитанію, литературѣ, нравамъ; собственно говоря эта вражда началась уже давно, со временъ "живописца" и "Бригадира", и въ ней въ одно и тоже время сказывались и сатирическая реакція противъ поверхностнаго подражанія и вмѣстѣ старовѣрческая нелюбовь къ нововведеніямъ, и возбужденіе къ самостоятельности и упорство стараго невѣжества. Борьба противъ "галломаніи" -- въ этомъ самомъ двусмысленномъ значеніи -- совершенно совпадала съ политическими планами правительства противъ Франціи и "якобинскихъ идей" при Екатеринѣ, и Павлѣ; теперь она опять совпадала съ войной. Понятно, поэтому, то впечатлѣніе, которое произвелъ въ обществѣ Тильзитскій миръ. Если были недовольные самымъ началомъ войны, потому что не видѣли для Россіи достаточнаго повода мѣшаться въ нее и тратить силы;.если другіе были недовольны войной по той причинѣ, что она велась плохо (что было справедливо), то быть можетъ еще больше недовольны были миромъ: съ этого мира начинались дружескія отношенія между русскимъ императоромъ и "изчадіемъ революціи", которое успѣли уже возненавидѣть, и вмѣстѣ съ тѣмъ начинались для Россіи торговыя стѣсненія континентальной системы.
   Александръ конечно мало руководился взглядами общества, которые потомъ вовсе не остались для него тайной. Миръ былъ вынужденъ необходимостью: воевать дольше физически было нельзя; кромѣ того, Александръ былъ раздраженъ противъ Англіи за ея слабое содѣйствіе, и это раздраженіе почти уничтожало поводы къ непріязни со стороны Наполеона. Условія мира -- кромѣ континентальной системы, которая, впрочемъ, не особенно строго исполнялась съ русской стороны -- были неожиданно выгодны и извѣстнымъ образомъ почетны для Россіи: съ ней трактовали какъ съ державой равной, а не какъ съ побѣжденной" Это объяснялось тѣмъ, что обстоятельства самого Наполеона требовали отъ него уступчивости и умѣренности.
   Въ личной исторіи Александра Тильзитскій миръ отразился новыми вліяніями. Наполеонъ произвелъ на Александра сильное впечатлѣніе. Мудрено, конечно, опредѣлять, въ чемъ именно состояло это впечатлѣніе, но во всякомъ случаѣ геніальная энергія Наполеона, широкіе, полу-фантастическіе планы господства надъ Европой, ловкая лесть подѣйствовали на Александра; онъ удивлялся Наполеону. Въ Эрфуртѣ, только черезъ годъ" послѣ Тильзита, Александръ былъ, кажется, уже гораздо сдержаннѣе; отвѣчая на лесть и любезности тѣмъ же, онъ однако не подавался такъ скоро на предложенія, и его подозрительность яснѣе указывала ему, и даже нѣкоторымъ изъ его окружающихъ, тѣ причины, которыя заставляли Наполеона расточать передъ нимъ свою внимательность {См. любопытныя замѣчанія объ ихъ сношеніяхъ въ Тильзитѣ и Эрфуртѣ у Ланфре, Hist. de Napoléon, IV, 113--134, 398--415.}.
   Въ Эрфуртъ императоръ взялъ съ собой и Сперанскаго" Въ это время Сперанскій вступалъ на высшую ступень своего, значенія; какъ прежде своимъ первымъ приближеннымъ, такъ теперь ему Александръ сообщилъ свои планы и предположенія и обдумывалъ съ нимъ проекты всеобщаго преобразованія русскаго государственнаго устройства и управленія. На Сперанскаго, какъ разсказываютъ, Наполеонъ произвелъ также чрезвычайное: впечатлѣніе, по которому отчасти можно вѣроятно судить и о впечатлѣніяхъ самого Александра. Отношенія Александра къ Наполеону были конечно весьма сложны. Здѣсь были чисто политическія отношенія, гдѣ дѣйствовалъ простой разсчетъ и понимаемыя какъ обыкновенно "государственныя пользы", которыхъ искали въ дипломатическихъ побѣдахъ, въ пріобрѣтеніи новыхъ земель и т. п.; были отношенія личныя, гдѣ Наполеонъ возбуждалъ въ Александрѣ удивленіе и быть можетъ невыгодно дѣйствовалъ на его характеръ {Александръ еще въ 1812 г. говорилъ г-жѣ Сталь о своемъ тогдашнемъ удивленіи Наполеону, который, какъ замѣчаетъ она, между прочимъ внушалъ ему макіавелическое презрѣніе къ людямъ. (Dix années d'exil, стр. 229).},-- но ихъ встрѣча имѣла и обширный историческій смыслъ. Личность и дѣятельность Наполеона имѣли вообще двойственный характеръ, вслѣдствіе котораго Наполеонъ и въ тогдашней жизни одинаково справедливо вызывалъ и энтузіазмъ и ненависть, и въ исторіи является орудіемъ свободы и орудіемъ угнетенія. Человѣкъ личнаго властолюбія, съ крайнимъ безсердечіемъ и даже презрѣніемъ къ человѣчеству, онъ, при всемъ своемъ цезаризмѣ, оставался дѣйствительно сыномъ революціи, и въ его дѣятельности, хотя и среди множества противорѣчій, продолжали жить идеи, выработанныя французскимъ XVIII-мъ вѣкомъ. При всей жадности къ власти, къ завоеваніямъ, онъ оставался представителемъ націи, которая произвела громадный переворотъ въ своей внутренней жизни и, уничтоживъ въ ней средневѣковыя традиціи, стояла впереди Европы, еще погруженной въ эти традиціи. Имперія была реакціей противъ революціоннаго погрома, но эта реакція не была и не могла быть полной: многое было завоевано окончательно, и возстановленіе монархическихъ формъ было возможно только подъ условіемъ сохраненія завоеванныхъ общественныхъ принциповъ. Эти принципы имперія вносила и въ свои завоеванія: отсюда то странное явленіе, что Наполеоновское иго въ Германіи послужило для нея началомъ освободительнаго движенія. Уничтожая политическую независимость цѣлыхъ странъ, завоеваніе начинало для нихъ независимость гражданскую. Германскій феодализмъ былъ подорванъ также, какъ былъ подорванъ французскій. Необыкновенный организаціонный талантъ Наполеона дѣлалъ то, что учрежденія, законодательство, имъ наслѣдованныя отъ революціи и собранныя имъ въ систему, быстро бросали свои корни, и сохранили свое вліяніе на умы и въ то время, когда Наполеона уже не было. Новый Аттила былъ вмѣстѣ и представителемъ исторически созрѣвшей идеи, требовавшей обновленія политической жизни.
   Едвали можно сомнѣваться, что въ этомъ историческомъ своемъ значеніи Наполеонъ имѣлъ вліяніе и на Александра. Тѣсная встрѣча открывала этотъ характеръ не только въ его мрачныхъ, отталкивающихъ сторонахъ, но и въ его преобразующемъ освободительномъ значеніи. Едвали совсѣмъ случайно было то обстоятельство, что съ этого времени начинается новый порывъ импер. Александра къ преобразованіямъ въ русской жизни, жъ которымъ, повидимому, онъ нѣсколько охладѣлъ съ тѣхъ поръ, какъ распался "комитетъ", работавшій такъ малоуспѣшно, и съ тѣхъ поръ, какъ потребность въ разнообразіи и въ шумной роли увлекла Александра въ путаницу европейскихъ дѣлъ. Въ такомъ же смыслѣ Наполеонъ произвелъ сильное впечатлѣніе и на Сперанскаго, который былъ теперь главнымъ дѣльцомъ при Александрѣ. Такимъ образомъ вліянія совпадали, и это способствовало согласію взглядовъ въ начавшихся теперь совмѣстныхъ работахъ императора и его перваго статсъ-секретаря.
   Не слѣдуетъ впрочемъ преувеличивать этого вліянія. Этотъ періодъ правленія Александра называютъ обыкновенно "французскимъ", какъ предшествовавшій называютъ "англійскимъ" -- названія, которыя могутъ имѣть смыслъ развѣ по указанію на внѣшнія политическія связи Россіи за эти два періода, но затѣмъ едвали что объясняютъ. Сперанскаго винили въ наклонности къ "французской системѣ"; онъ, кажется, и самъ не спорилъ, что она ему нравилась, но несправедливо было бы сказать, что только въ этомъ вліяніи и заключался источникъ реформаторскихъ плановъ, надъ которыми думали теперь Александръ и Сперанскій. Мы видѣли, что у Александра эти мысли были давнія; несомнѣнно, что они не были новы и у Сперанскаго,-- здѣсь они оба могли встрѣтить только новое возбужденіе, которое придало имъ энергіи и предпріимчивости. Начались новыя преобразовательныя предпріятія.
   Намъ нѣтъ необходимости останавливаться на подробностяхъ дѣятельности Сперанскаго; мы можемъ ограничиться указаніемъ на книгу барона Корфа (1861), гдѣ читатель найдетъ массу свѣдѣній объ его служебной дѣятельности, и на рецензію этой книги въ "Современникѣ" 1861, гдѣ метко и просто характеризована реформаторская дѣятельность Сперанскаго и его положеніе въ общественной жизни {"Русскій Реформаторъ", Совр. 1861, окт., стр. 211--250.}. Мы остановимся только на нѣкоторыхъ общихъ чертахъ, и затѣмъ желали бы дать понятіе объ основномъ характерѣ и содержаніи реформъ, задуманныхъ Сперанскимъ. Эти реформы, какъ извѣстно, осуществились на дѣлѣ только въ однихъ второстепенныхъ своихъ частяхъ; основныя ихъ положенія остались только на бумагѣ. И въ то время и послѣ эти основныя положенія не были почти извѣстны въ русскомъ обществѣ, не говоря о литературѣ; онѣ не нашли мѣста и въ біографіи, которая ограничилась только изложеніемъ частей цѣлаго плана, исполненныхъ на практикѣ.
   Сперанскій былъ однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ представителей молодого поколѣнія въ первые годы царствованія Александра. Своимъ умомъ, знаніями, быстротой работы онъ выдавался изъ массы чиновнаго люда; и это достаточно объясняетъ его блестящую карьеру. Образованіе его было духовно-академическое, но онъ скоро успѣлъ пріобрѣсти и ту ходячую французскую начитанность, которой ограничивалось теоретическое образованіе у лучшихъ государственныхъ людей эпохи,-- не говоря о другихъ государственныхъ людяхъ, у которыхъ не было и этого. Въ самомъ началѣ царствованія Александра, Сперанскій былъ принятъ въ министерство Кочубеемъ, какъ человѣкъ, отъ котораго онъ ждалъ себѣ самой дѣйствительной помощи; тогда нужны были именно свѣжіе дѣятельные люди, которые съумѣли бы понять новыя желанія правительства, и въ состояніи были устроивать новый порядокъ вещей. Сперанскій совершенно оправдалъ ожиданія и уже въ это время выдавался изъ ряду какъ человѣкъ съ широкимъ взглядомъ на вещи. Министерство Кочубея получало особенное значеніе по обширному кругу дѣйствій и оживленной работѣ; въ глазахъ умныхъ людей служба въ его канцеляріи стала считаться своего рода школой, образовательнымъ средствомъ; журналъ этого министерства вызывалъ сочувствіе {См. напр., нелишенные интереса отзывы Евгенія, впослѣдствіи митрополита кіевскаго, въ его частныхъ письмахъ 1804--1805 г. "Русскій Архивъ", 1870, стр. 841.}. Главнымъ дѣйствующимъ лицомъ былъ здѣсь Сперанскій. Онъ не имѣлъ еще вполнѣ самостоятельной роли, но въ немъ уже опредѣлился человѣкъ новаго образа мыслей, партизанъ новой системы, какую заставляли предполагать мѣры правительства. Съ 1803 года ему уже начали поручать особыя важныя дѣла по новымъ преобразованіямъ. Когда около времени Тильзитскаго мира Александръ разошелся съ своими прежними совѣтниками, онъ тотчасъ приблизилъ къ себѣ Сперанскаго, и на него возложена была такая же масса разнообразныхъ дѣлъ, какая прежде была на рукахъ Новосильцова. Передъ поѣздкой въ Эрфуртъ, Александръ назначилъ его въ коммиссію законовъ, а вскорѣ по возвращеніи сдѣлалъ его товарищемъ министра юстиціи, что должно было утвердить его значеніе въ коммиссіи, отъ которой ожидались теперь капитальныя законодательныя работы. Сперанскій, по словамъ Розенкампфа, еще прежде былъ усерднымъ почитателемъ французской системы централизаціи и Наполеонова кодекса, и теперь, когда императоръ Александръ, въ своемъ новомъ настроеніи опять сталъ думать о широкой политической реформѣ, онъ по могъ найти сотрудника и исполнителя лучше Сперанскаго: порывистымъ желаніямъ и торопливости императора совершенно отвѣчала и смѣлая, неутомимая и систематическая дѣятельность Сперанскаго.
   Съ такимъ направленіемъ мыслей Сперанскій приступалъ въ работамъ, о которыхъ мы будемъ говорить. Его личный характеръ и въ то время и послѣ, до сихъ поръ, подвергался многоразличнымъ осужденіямъ и самымъ ненавистнымъ клеветалъ. Не только его враги, ненавидѣвшіе его за образъ мыслей или вслѣдствіе личныхъ столкновеній, взваливали на него всевозможныя обвиненія; но и люди, совершенно расположенные цѣнить многія благія его начинанія, строго осуждали недостатки его характера и вообще очень низко цѣнили его нравственное достоинство. Нечего конечно повторять и опровергать тѣ безсмысленные доносы я клеветы, которые распространялись его непріятелями: обвиненія въ измѣнѣ, которымъ повѣрилъ-было и самъ Александръ, во взяткахъ и т. п. Но объ немъ очень строго судятъ и такіе современники, какъ Н. И. Тургеневъ.
   "Ни на одного изъ русскихъ государственныхъ людей не клеветали столько какъ на Сперанскаго; а по разбору фактовъ онъ оказывается человѣкомъ очень рѣдкаго природнаго благородства",-- говоритъ авторъ упомянутой статьи о книгѣ барона Корфа, и свое послѣднее заключеніе выводитъ изъ разныхъ данныхъ, собранныхъ въ этой книгѣ, и свидѣтельствующихъ о прямотѣ этого характера. Прибавимъ еще отзывъ сухого и безпристрастнаго Дмитріева, который говоритъ, что любилъ Сперанскаго, когда тотъ еще не имѣлъ своего высокаго служебнаго положенія, находя въ немъ "просвѣщеніе, благородство и привѣтливость". Впослѣдствіи, въ ихъ служебныхъ отношеніяхъ была между ними "нѣкоторая холодность",-- "но это не мѣшало мнѣ, говоритъ Дмитріевъ, отдавать ему полную справедливость, и желать искренно, чтобы важный трудъ его, новое уложеніе, которому онъ посвятилъ свои способности, лучшіе годы жизни своей, усовершенный государственнымъ совѣтомъ, и впослѣдствіи собственною опытностію, скорѣе былъ довершенъ и обнародованъ. Тогда бы имя его дошло до потомства" {"Взглядъ" etc., стр. 199.}. Припомнимъ, что это писалъ почитатель Державина и ближайшій другъ Карамзина.
   Отзывы Тургенева {La Russie, I, 573--576: "le peu de valeur de l'homme moral"; "la pusillanimité de Speransky"; "il а pu donner quelque méthode А ses créations, mais il lui а été impossible de leur donner de l'Akne, par la simple raison que lui-même n'avait pas d'Ame".} безжалостны, и объясняются конечно тѣмъ положеніемъ, въ какое сталъ Сперанскій по возвращеніи изъ ссылки, и особенно его ролью въ началѣ новаго царствованіи. Тургеневъ вѣроятно и знёлъ Сперанскаго только въ этовремя, по его возвращеніи въ Петербургъ, а въ это время въ немъ произошла сильная перемѣна, достаточно характеризованная въ книгѣ барона Корфа и въ статьѣ "Современника". Сперанскій послѣ ссылки былъ уже человѣкъ сломленный.
   Въ это позднѣйшее время, когда онъ сталъ уклончивъ и искателенъ, когда онъ сталъ добиваться дружбы сильныхъ людей, какъ Аракчеева, и, принося такія "жертвы своему положенію"т какъ говоритъ его біографъ, дошелъ до того, что даже написалъ похвальное слово военнымъ поселеніямъ,-- его новыя связи набрасывали дѣйствительныя пятна на его характеръ: его обвиняли въ безсердечномъ честолюбіи. Но если справедливо, что и въ это позднѣйшее время Сперанскій, какъ находилъ возможнымъ утверждать авторъ статьи "Современника", "былъ честолюбивъ, но не въ томъ дюжинномъ смыслѣ, какой обыкновенно соединяется съ этимъ словомъ: онъ хотѣлъ великой исторической дѣятельности, онъ хотѣлъ заслужить славу въ потомствѣ государственными преобразованіями, и человѣка, имѣющаго такук" цѣль, нельзя упрекать въ тщеславной суетности, когда онъ хлопочетъ о власти",-- то едвали можно сомнѣваться, что въ прежнее время его побужденія были столько же безкорыстны, что онъ дѣйствительно искалъ великой исторической дѣятельности и хотѣлъ заслужить славу въ потомствѣ государственными преобразованіями.
   Говоря объ этихъ преобразованіяхъ, большая часть которыхъ осталась въ видѣ проектовъ, никогда не увидѣвшихъ свѣта, біографъ Сперанскаго не разъ называетъ его мечтателемъ, забѣгавшимъ въ будущее, дѣлавшимъ второй шагъ, не сдѣлавъ перваго. Нетрудно придти къ такому заключенію, когда мы знаемъ, какія событія совершались на дѣлѣ, какъ мало успѣха имѣла потомъ идея этихъ преобразованій и какъ обманчивы оказались надежды; но обыкновенно таковы бываютъ сужденія a posteriori о всякихъ неудавшихся предпріятіяхъ и планахъ. Репутація синицы, зажигающей море, легко остается за людьми, широкіе планы которыхъ не осуществились; но не всегда неудача бываетъ слѣдствіемъ самой сущности плана: вина ея можетъ быть въ недостаткѣ характера, въ непригодности средствъ, а вовсе не въ намѣреніи и не въ идеѣ преобразованія. У Сперанскаго не было тогда умѣнья предвидѣть и бороться съ интригой, не было безжалостной рѣшимости раздавить своихъ враговъ, и не было низости, какой свергли его самого. Всѣ его надежды опирались на личности Александра. Мы не знаемъ подробностей ихъ "стократныхъ можетъ быть разговоровъ и разсужденій", гдѣ они только вдвоемъ, въ тайнѣ отъ всѣхъ, обсуждали всеобщую реформу государственнаго устройства, и, слѣдовательно, намъ трудно судить о томъ, какое впечатлѣніе могла производить на Сперанскаго эта личность въ тѣ самыя минуты, когда онъ предлагалъ Александру свои проекты, когда императоръ раздѣлялъ его идеи, "поправлялъ и дополнялъ" его планъ. Этотъ планъ, какъ увидимъ, былъ исполненъ смѣлыхъ вещей, и что было думать Сперанскому, когда Александръ самъ поручалъ ему этотъ трудъ и одобрялъ эти смѣлыя вещи? Какое предвидѣніе могло ему открыть неуловимую подвижность этого характера, всю непрочность опоры, на которой онъ хотѣлъ утвердить свое предпріятіе? Правленіе Александра въ то время еще не обнаружило до такой степени тѣхъ свойствъ, съ которыми оно неразлучно въ исторіи. Напротивъ, надежды вовсе еще не были разрушены, и впереди ожидалось преобразованіе Россіи.
   Чтобы точнѣе опредѣлить "мечтательность" Сперанскаго, не надо забывать общихъ свойствъ времени, которыя отражались и на его понятіяхъ. Въ то время вообще мало знакомъ былъ тотъ скептицизмъ, который заставляетъ ближе присматриваться къ вещамъ, не даетъ увлекаться традиціонными призраками и который "талъ довольно обыкновененъ потомъ. То, что кажется невѣроятнымъ для насъ, не казалось невѣроятнымъ въ то время, и то, что кажется намъ самообольщеніемъ почти ребяческимъ, было тогда въ обыкновенномъ порядкѣ вещей. Недавно напечатана "была цѣлая масса писемъ Сперанскаго къ его дочери и друзьямъ {Переписка со Столыпинымъ, Цейеромъ, Лопухинымъ и др., въ "Р. Архивѣ".}, которыя ярко выставляютъ до сихъ поръ мало извѣстную сторону въ его характерѣ, именно мистицизмъ, и притомъ въ. одной изъ очень странныхъ его формъ. Письма Лопухина къ Сперанскому (отъ 1804 года) показываютъ, что это была давняя черта мнѣній Сперанскаго, вовсе не внушенная модой или развитая только позднѣйшими обстоятельствами, какъ можно было бы подумать (если не ошибаемся, такимъ причинамъ приписывали его участіе въ Библейскомъ обществѣ). Мистицизмъ для многихъ замѣнялъ въ тѣ времена всякую идеальную и абстрактную философію, и можно себѣ представить, что онъ мало способствовалъ строгости мысли. но какъ этотъ религіозный мистицизмъ мирился въ умѣ Сперанскаго съ очень смѣлыми и реальными политическими идеями, на которыхъ онъ основывалъ свои проекты, такъ съ этими реальными идеями мирился и своего рода мистицизмъ политическій, въ его пониманіи русскихъ вопросовъ. Тотъ характеръ общественнаго сознанія, который выразился напр. въ Радищевѣ, имѣлъ еще слишкомъ мало представителей; большинство людей, начавшихъ думать о государственной и общественной реформѣ, очень смутно понимали ея условія и средства исполненія. Признавая происхожденіе власти отъ народа, Сперанскій въ то же самое время оставался вѣренъ привычнымъ понятіямъ; какъ самъ Александръ озабочивался тѣмъ, какимъ образомъ ограничить "произволъ нашего правленія", такъ и Сперанскій искалъ ограниченія власти въ той же самой абсолютной власти. Оба забывали объ обществѣ и объ народѣ, не хотѣли искать въ нихъ элементовъ свободы, которую хотѣли основать, рѣшали вопросы за нихъ и въ секретѣ отъ нихъ, и думали сдѣлать все одними административными предписаніями, назначить впередъ путь, по которому должна была идти освобождаемая ими жизнь. Этотъ взглядъ главнымъ образомъ принадлежалъ конечно императору, какъ ему вообще принадлежала иниціатива; Сперанскій ошибался по крайней мѣрѣ тѣмъ, что безусловно подчинялся ему, не хотѣлъ провѣрить и исправить его. Мы постараемся дальше показать, чѣмъ объясняются разныя ошибки и пробѣлы въ политическихъ теоріяхъСперанскаго; но Сперанскій прежде всего на самомъ себѣ долженъ былъ испытать, какъ невѣрны были его разсчеты.

-----

   Къ 1808 году старое министерство окончательно разсѣялось,-- Новосильцевъ, сдѣланный сенаторомъ, оставилъ всѣ дѣла и уѣхалъ надолго за границу; Чарторижскій замѣненъ былъ въ иностранныхъ дѣлахъ Будбергомъ и остался только попечителемъ Виленскаго учебнаго округа; П. А. Строгановъ съ началомъ войны 1807 года перешелъ въ военную службу; наконецъ въ ноябрѣ этого года Кочубей также оставилъ министерство внутреннихъ дѣлъ, гдѣ былъ замѣненъ Куракинымъ. Сперанскій, до сихъ поръ неимѣвшій никакой самостоятельной роли, работавшій много, но только по чужимъ указаніямъ,